Несколько быстрых слов о любви

Небо над городом И цвета стали. Мутная глубокая тяжесть, низко-низко опустившаяся над черепичными крышами, будто бы насильно прижата к земле. Сюэ Ян не привык обращать внимания на подобные мелочи. Он не смотрит, задравши голову, как несмышленый ребенок, и никогда не смотрел, не имея подобной привычки. Бездеятельное, непрактичное созерцание небесных сводов над головой — удел богатых и праздных. Вот родись Сюэ Ян в Ланьлине... Вполне возможно, что только тогда он бы мог тратить время на нечто подобное. Или не мог, что тоже верно, как день, если посмотреть и подумать. В Ланьлине он был бы бастардом. Быть может, чуть более любимым, чем нынешний Глава, однако же, и там он бы не позволил себе праздно шататься без дела. По всему выходит, что шанс обращать внимание на ненужные мелочи он упустил еще в детстве, когда была убита его мать, сожжено родное поместье, когда пошел по миру и ударился в пьянство его отец. Сюэ Яну не свойственно думать о прошлом и горевать об ушедшем. Всю жизнь он живет в дороге, всю жизнь борется за себя, выгрызает место под солнцем, как черствую корку хлеба выгрызает голодный пес. Он вечный бродяга, за которым смерть ходит по пятам с самого детства. Он вечный ученик, жадный и ненасытный, тянущий знания, как жилы, из всего, до чего только способны достать его руки. Сюэ Ян любит брать, местами бесчестно, местами без спроса, местами — с помощью грубой силы. Отдавать же не любит, как не любит убытки, уступки, улыбки и прочую мерзость, полную лживого яда. Для него не существует холодной и тихой мести, как не существует дипломатии и власти из тени. Вся его жизнь — момент. И он существует в моменте. Для него нет прошлого, нет будущего, нет морали, нет чести, нет нравственности и сострадания, нет вышестоящих и дорогих, нет учителей и старейшин. Он не гнет спины в храмах и не бьет земные поклоны перед белобородыми мудрецами. Сюэ Ян — бешеный пес-одиночка, который не признает чужих достоинств и сметает все на своем пути, как грязевой вал. Он подлый и низкий, и его не сравнить ни с чем хоть сколько-то примечательным. Ветер гонит сухие листы по черепичному бортику крыши. Сюэ Ян нарочно вытягивает ноги, чтобы те скрошились. Черепица ломается с сухим, шепчущим звуком, похожим на хруст костей, когда на них наступаешь. Небо тяжелеет и хмурится. Пахнет близкой грозой. Сюэ Ян в который раз проверяет печати и талисманы, сверяет каждую мелочь, и в этом он трогателен, покорен и мягок. Он никогда не признает этого даже наедине с собой, но в том, как его пальцы касаются начертаний, как губы шепчут слова заговора, нечто большее, чем просто внимание. Все его искусство в познании темных путей — весьма удачное подражание и трепетное исполнение, пусть даже Сюэ Ян — на редкость непочтительный ученик. Слепой подражатель из него тоже, как выяснилось, никудышный. Он весьма умен, непокорен и скор на расправу. Однако же ему стоит сказать только раз, показать лишь единожды и намекнуть между делом, чтобы он ухватился, разобрался и понял. От того, не смотря на обилие адептов и обширность познаний, Ланьлин Цзинь не смог обойтись без него. Ведь воистину, множество множеств учеников, способных действовать по указке, не заменят того, кому ничего не придется разжевывать. Сюэ Ян способен услышать звон, а после, по памяти, освоить то, для чего иным не поможет и сотня наставников. Цзинь Гуанъяо особенно ценил это его умение. В мире, как говорят мудрые, есть три вида умов. Сюэ Ян слышал об этом, но никогда не старался запомнить. Его раздражает пафос и красноречие этого измышления. Ему не нравится думать, что кто-то смеет поучать его свысока и говорить о тайнах познания. Для него праздное рассуждение о прекрасных, обычных и никудышных умах также бессмысленно и абсурдно, как и любовь иных к любованию миром. Однако он смутно помнит, что сие мнение есть, поскольку ему отчаянно льстит понимание, что его ум — цепкий и ясный, способный самостоятельно постигать и осваивать, первый из умов, лучший. Сюэ Ян с детской горячностью гордится тем, что воссоздал половину Печати сам, что понял смазанные и туманные идеи старейшины Илин и нашел им благодарное применение. За всю свою жизнь он лишь дважды признавал чужое наставничество. Те уроки были болезненными и тяжелыми, но он их принял, не дрогнув. Он подражал только дважды: безумной старухе-жизни и легендарному старейшине Илин. Первая научила его бороться, ненавидеть и выживать, второй же дал силу и смысл, наполнил значимостью и напоил мощью, пришедшей через обретенное знание. Сюэ Ян провел долгое время в мыслях о том. Темный путь неразрывно связал его с Вэй Усянем, потому как, учась у него, Сюэ Ян ненароком, но думал, каков был из себя его негласный учитель. И все, что он мог додумать и осознать, завораживало. Старейшина Илин был талантлив, был умен, был красив. Он умел многое, а знал еще больше. Он снискал великую славу и мог бы стать еще выше, черной жемчужиной — великой кровавой звездой Поднебесной, если бы жалкие и недостойные не поспешили сжить его со свету. Вэй Усянь прошел через многое, они с Сюэ Яном были похожи. Оба потеряли родителей и имя дома, обоих вскормила улица, оба ушли во тьму, которая воистину украсила их. Быть может, в Вэй Усяне было больше от молодого господина, ибо ему повезло — Сюэ Ян все еще умирал от голода и терзался от боли, когда Вэй Усяня уже воспитывали в ордене Юньмэн Цзян наравне с наследниками главной ветви. Но кроме того, они воистину были похожи, два шакала с одного холма*, рожденные для губительного сияния ярости. Однако Вэй Усянь был умерщвлен, и Сюэ Ян изо дня в день проклинал каждого, кто приложил к этому руку. Он поклялся отомстить на воссозданной из праха половине Стигийской Тигриной Печати, за что чуть было не поплатился, но пронесло. И покуда Сюэ Ян был жив, злая тень рока и гроба висела над головами убийц его единственного наставника. Сюэ Ян в последний раз перебрал печати, и лицо его, живое и острое, озарилось тенью безумной усмешки. Прошло много лет, и если прошлые годы пахли горечью и помешательством, в которых страшно и туго, как сердце в изрубленном теле, билась уродливая, дикая ярость, то этот год, эта осень, на сломе меж месяцем рос и месяцем тростника, принесла избавление. Вэй Усянь попрал законы Небес. Вэй Усянь отверг милость Небесного Императора и человеческие законы. Вэй Усянь обманул господ-заклинателей и вернулся в мир живых из посмертия. Вэй Усянь воплотился в новом теле, но горечь смерти обратила его в жестокого, прекрасного и спокойного, как гладь неблагого моря, старейшину Илин — демона из плоти и крови. И Вэй Усянь снизошел до своего последователя и ученика, который был не по годам смышлен и хитер, от которого действительно была польза. А Сюэ Яну нравилось знать, что он таковой, что его качество — это свойство клинка, тонкого, лукавого и смеющегося, незаменимого и разящего без пощады. И пускай в своем новом теле старейшина Илин был не столь красив и пугающ, как прежде. Его сила была не в лице, а в речах, разуме и коварстве, как сила самого Сюэ Яна была в жестокости и неспособности забывать нанесенные когда-то обиды. А Вэй Усянь все так же был тем, чьим словам Сюэ Ян, не понимая того сам до конца, готов был внимать только что не с почтительным благоговением. В конце концов, все прочее было не важно. Оно попросту меркло. Сюэ Яну хватало и знания, что старейшина Илин вернулся, а он, вчерашний босяк, жестокий и подлый пес, достоин помочь ему обрушить на головы заклинателей пламя истинного гнева Небес. Сюэ Ян соскочил с крыши и бросился что есть ног по улице прочь, понимая, что времени мало, а возложенное учителем на его плечи стоит выполнять немедля и не задумываясь. А грозовое небо над городом И по-прежнему было тяжелым, мутным и пугающе-грозным, влажным и бархатным, насыщенным в самой глубине свинцово-лиловой, как бок перезрелый сливы, курящейся дымки. И Сюэ Ян по-прежнему не смотрел на него, а потому не мог знать, что тяжелая завеса грозы — точь-в-точь цвет, что и глаза старейшины Илин. yī qiū zhī háo — “шакалы с одного холма”, досл. Аналог афоризма “одним миром мазаны”.