Моё сердце остановилось

      Погода в начале апреля стояла промозглая, тепло пришло с запозданием, а снег ещё не растаял до конца. Весь Капитолий кутался в длинные шубы и меховые шапки, чтобы не продрогнуть. Сакура тоже накинула плащ — длинное нагахаори, скрывавшее яркую ткань кимоно, плотно закрывавшее тело. Но на ногах её всё же были тёплые сапожки, купленные недавно в бутике около президентского дворца. Недаром говорили, что там обувь самая лучшая — сапожки были превосходные, с отделкой из соболиного меха и чудесными застёжками с маленькими драгоценными камушками. Сакуру блестящие мелочи всегда восхищали.       — Приехали, госпожа Нива, — оповестил водитель — молодой паренёк, недавно устроившийся на работу в поместье Нива — и плавно остановил машину.       Сакура кивнула. Быстро выскочив из машины, водитель распахнул перед Сакурой дверь и услужливо подал руку. Прихватив кимоно ладонью, девушка аккуратно ступила на расчищенную площадку и подняла взгляд на высокое здание, мерцавшее в сумерках огоньками из широких окон.       Дав водителю отмашку, чтобы он её не ждал, Сакура мелкими шагами, стараясь сохранить полы кимоно чистыми, подошла к стеклянным дверям и показала пластиковую карточку, подаренную ей недавно. Двери разъехались в стороны, пропуская её внутрь. Пришла Сакура сюда по давней договорённости встречаться в десять. А договорённость у неё была с Цезарем Фликерманом.       Войдя в лифт, Сакура оглядела себя в зеркало и недовольно цыкнула, увидев, что вишнёвая помада смазалась. Мазнув пальцем по краю губ, девушка убрала размазанное пятно, немного поморгала, разглядывая длинные стрелки, подведённые глаза и ресницы, накрашенные густой чёрной тушью. Причмокнув, Сакура улыбнулась отражению и провела пальцем по ровной коже на щеке, напудренной белым. Цезарю должно было понравиться. Чёрные волосы, стянутые в два пучка с деревянными шпильками и украшенные канзаши с цветами, ему тоже нравились, как и густая чёлка Сакуры, подстриженная ровно, волосок к волоску. А ещё Цезарю, кажется, нравился возраст Сакуры. Она была молода, в два раза моложе Цезаря, и ещё не утратила некоторых юношеских черт, глаза вот озорно поблёскивали, а кожа была хороша пока без процедур. Но вместе с тем Сакура уже считалась взрослой женщиной. И это сочетание она невероятно ценила и хотела взять от жизни всё прямо сейчас, боясь, что потом уже не сможет привлечь внимания.       Серые линзы на глазах блестели в ярком свете плоских ламп на потолке лифта. Подойдя к зеркалу почти вплотную и наклонив голову, Сакура различила небольшие крапинки, создававшие узоры на искусственной радужке. «Тебе так идёт с серыми глазами», — сказал как-то Цезарь, и с тех пор Сакура на встречу с ним всегда надевала линзы, закрывая ими родной цвет. Тот уже был не глубоким тёмно-карим, как у её предков, стоявших у истоков клана Нива, а более светлый, как карамельный, и разбавленный зелёным оттенком. Родители уверяли, что глаза девушки чудесны такими, настоящими. Но раз Цезарь говорил, что с серыми ей лучше, значит, так оно и было. Сакура уже сама поверила в это.       А сам Цезарь был невероятен. Он словно был рождён ради того, чтобы стать ведущим Голодных игр, говорил он так складно и вёл интервью так легко, будто он изобрёл это ремесло. Сакура восхищалась им (может быть, даже слепо) и его профессионализмом, когда смотрела интервью с трибутами. Во все глаза глядя на то, как Цезарь улыбается, она жадно наблюдала за каждым его жестом. Вживую удалось познакомиться на приёме у одной влиятельной госпожи, подруги матери Сакуры. После вечера, проведённого в компании очаровательного Цезаря его белозубых улыбок и шуток, Сакура поняла, что полностью покорена. Короткая любезная записка, написанная ей в состоянии эйфории и ожидания чего-то особенного, положила начало их встречам. Никакой речи о той самой любви, которую Сакуре пророчили мать с отцом, не было даже спустя несколько месяцев, но, сказать честно, девушке на эту пресловутую любовь было всё равно. Она просто хотела Цезаря Фликермана, великолепного шоумена, ослепительного ведущего Голодных игр. Зрелища, сопровождавшие Цезаря, Сакура любила до дрожи в теле.       По стеклянной кабине лифта раздался мелодичный перезвон, оповещавший, что Сакура уже поднялась на нужный этаж. Её шаги глухо разнеслись по коридорам, кимоно и нагахаори тихо шуршали. Стены переливались стальным цветом, а через панельные окна было видно, как внизу движутся маленькие точки — яркие фары машин — а по небу гуляют огни шумной вечеринки из особняка на западе. Остановившись перед одной из дверей со вставками из сандала, Сакура осторожно пригладила чёлку и поправила края и ворот кимоно. Хотелось выглядеть настолько обворожительно и притягательно, насколько она умела. По великолепию на встрече с Цезарем было просто необходимо соответствовать самому Капитолию. Сакура приложила карточку к электронному замку, чтобы оповестить Цезаря, что она уже здесь. Спустя несколько долгих секунд щёлкнул замок, и дверь плавно раскрылась, показывая за собой комнату в полумраке. В темноте мягко мерцали зажжённые свечи, а запахи от них — апельсиновый, цветочный, какой витал в воздухе одиннадцатого дистрикта, и древесный — поднимались в воздух и заполоняли собой всё пространство. Но всё это сразу отошло на второй план, стоило Сакуре поймать взгляд Цезаря, а затем увидеть его полуулыбку, появившуюся на уже не молодом лице. Хотя операции сделали своё дело, и на пятьдесят Цезарь уж точно не выглядел.       — Здравствуй, — коротко выдохнула Сакура, скользнув ладонями по его рубашке, ухватилась пальцами за воротник и притянула Цезаря к себе, не давая сказать приветствие словами. Она хотела, чтобы Цезарь встречал её исключительно тягучими поцелуями. Как и все женщины из клана Нива, Сакура была невысокой, даже маленькой на фоне остальных девушек Капитолия, и ей пришлось привстать на носки, а Цезарю — немного наклониться.       Он втянул её в холл, наощупь захлопывая дверь. Где-то наверху пиликнуло оповещение, что замок сработал.       Целовала Сакура долго, пытаясь испробовать губы Цезаря на вкус. На сей раз они походили на что-то конфетно-сладкое. Ладони освободили вороту дорогой рубашки и поднялись выше, обхватывая шею, а Сакура всё не отпускала губы Цезаря, и чувствовала, как внутри всё туго стягивается, а она начинает полыхать от жара собственного тела. Целовался Цезарь приятно, даже почти ласково. Его ладони упокоились на талии Сакуры, чуть ниже широкого пояса, солнечно-жёлтого и расшитого шёлковыми нитям. Те ловили маслянистый свет свечей и отражали его, немного поблёскивая. А само кимоно, тёмно-красное, носившее на себе вихрь цветов сакуры, казалось в тёмной прихожей бордовым, а тень и свет от пламени, призрачно подрагивавшие на стенах, заплясали на красной ткани и вышитых искусными мастерицами цветах.       Нехотя разорвав поцелуй, Сакура наполнила:       — Обувь.       — Точно, — кивнул Цезарь, выпуская её.       Когда Сакура развернулась, он галантным жестом помог снять нагахаори и повесил его на вешалку с изящными завитками, бесполезными, но вычурными и красивыми. Они лишь радовали глаз, но не держали одежду, как несущий стержень, а были так, пустяковой декорацией. Сакура была такой же. Учёбу она закончила, но работать толком и не работала: богатство, доставшееся с детства как наследнице одной из ветвей клана, несметное количество слуг, яства от прекрасных поваров капитолия и развлечения, какие она только могла пожелать, вселили в Сакуру уверенность, что ей можно жить хорошо до конца жизни. До конца, хотелось бы верить, не слишком скорого. Она и пользовалась всем, чем могла, и искренне считала, что это правильно. Ведь всё уже приложилось к ей жизни с рождения, так зачем беспокоиться? Сакура весело думала о том, что родиться в Капитолии было для неё великим благом, ниспосланным, должно быть, самим божеством. Старшие в клане называли его Эбису и говорили, что он всегда несёт с собой удачу. И Сакура, видно, приглянулась этому богу удачи.       — Надеюсь, завтра ты останешься? — ненавязчиво спросил Цезарь, наклонившись к самому её уху.       — Мне кажется, матушка скоро заметит, что я слишком часто пропадаю из дома, — легкомысленно хихикнула Сакура, озорно прищурив глаза, и скинула сапожки. Гордо вскинув голову, она хмыкнула и немного капризно заявила: — Но я взрослая, я буду делать, что хочу.       Цезарь усмехнулся, обнажив чересчур белые зубы, как он частенько делал во время работы. Публика не без оснований считала его самым дружелюбным ведущим.       — И правда, делай, что захочешь, — шепнул он и коснулся губами тёплой шеи Сакуры прямо под ухом.       Прикрыв глаза, Сакура запрокинула голову, нашла рукой плечо Цезаря и крепко стиснула его, чувствуя разгорячённую кожу сквозь ткань рубашки.       Сакура предпочитала думать, что была самой лучшей любовницей Цезаря и красивее, обаятельнее и желаннее её ему было не найти. А ещё хотелось верить, что пока они не видятся долгими днями, в этой комнате и в этой постели никого, кроме Цезаря, не бывает. Порой Сакура задумывалась, много ли женщин здесь было, и чувствовала, как внутри против её воли поднимается волна слепой ревности. Несильной, лишь глупое, почти детское желание быть той самой, его единственной принцессой. Но на принца Цезарь мало походил, как и Сакура на принцессу. Принцем Цезарь уж точно не был. В мире, который Сакура обрисовала вокруг себя и их двоих, он был королём.       — В какой цвет ты покрасишься к новым играм? — с любопытством спросила Сакура, проведя пальцем по жёстким волосам травянистого оттенка.       — Не знаю пока. Надо выбрать что-то яркое, а то всё пастель да пастель. А какой цвет хотела бы ты?       Сакура польщённо хихикнула, прищурив глаза, и без сомнений ответила:       — Бордовый. Или малиновый, как…       — Как тёмные цветы сакуры, — закончил Цезарь, а его пальцы коснулись красного кимоно чуть ниже пояса, где те самые цветы и были вышиты, и скользнули вниз, по бедру Сакуры.       Девушка свела брови, затаив в уголках губ ухмылку. Отсветы и тени всё так же плясали на стенах.       За несколько месяцев Цезарь наловчился развязывать широкий пояс оби. Плотная жёлтая полоса ткани отлегла от кимоно и упала на пол, блеснув шёлковыми нитями. Пальцы Цезаря нащупали тонкие завязки, стягивавшие края кимоно, и стали развязывать их, пока Сакура целовала Цезаря в губы и щёки, прикрыв глаза.       — Одежда клана Нива прелестна, — негромко сказал Цезарь.       — Знаю, — довольно ответила Сакура, раскрывая ворот кимоно, под которым белела длинная хлопковая рубашка джубан.       Цезарю (это она знала точно) было по нраву всё необычное и диковинное. Как сама Сакура. Возможно, он даже не считал её особенно красивой, но Сакуре льстило любое внимание от него, даже комплимент серым глазам, которые ей и не принадлежали. Клан Нива хоть и был многочисленным, но на фоне населения Капитолия казался лишь каплей в море. Цезарь уже признался, что Сакура была первой девушкой с таким непривычным разрезом глаз, с которой он связывал свою жизнь. Из случайно брошенной фразы Сакура ухватила «связывал свою жизнь» и довольно смаковала эти слова.       — Вы знаете толк в стиле, — тихо кинул Цезарь, нырнув ладонями под кимоно, плотно облегавшее плечи Сакуры, приподнял его и скинул. Кимоно прошуршало по спине и упало к ногам цветными складками.       Положив ладони на затылок Цезаря, Сакура надавила пальцами, запрокинула голову и требовательно поцеловала, а руки опустились к рубашке, нащупали первую пуговицу и стали расстёгивать её. Спустя несколько секунд чужие пальцы потянули за завязки, стягивавшие джубан Сакуры на поясе, и те ослабли. Смахнув края джубана в стороны, девушка позволила Цезарю отодвинуть их на плечи, обнажая неприкрытую больше ничем грудь.       Ах, да, ещё Сакуре нравилось, как писалось его имя. Она шептала одними накрашенными губами: «Цезарь, Цезарь, Цезарь…», а перед глазами это имя проносилось, написанное её аккуратным почерком. Как тогда, в записке, заканчивавшуюся на «…не хотели бы, Цезарь?», которую он получил прошлым июлем.       Время жатвы для следующих, семьдесят третьих, игр ещё не подошло, а тур по дистриктам с победителями прошлых игр уже состоялся. Цезарь был свободен от нового интервью с будущими покойниками на пару месяцев, и это было видно сразу по его расслабленности. Приятно шершавые ладони заскользили по обнажённым плечам Сакуры, её лопаткам и спине.       — Хочешь после вина? — спросил Цезарь. — Или шампанского?       — Я хочу тебя, — мечтательно прошептала она, касаясь разгорячённого тела.       Их желания совпали.       Приходя сюда, Сакура начинала играть роль ласковой и порой пылкой любовницы. Играл ли Цезарь своё обожание, она не знала и узнавать не хотела — вдруг его улыбки и обходительность действительно были хорошей маской? Сакуре нравилось жить иллюзиями, потому что в них она встречалась с самим Цезарем Флекерманом и в них её чувства, всё преклонение перед ним, благоговение и восторг были взаимны.