Рука протянутая навстречу

Когда двойные лакированные двери перед ними распахнулись — не сами по себе, конечно, но пара студентов раскрыли их, чтобы выйти в холл — цунами человеческих голосов обрушилось на Хёнджина. Он почти физически почувствовал на себе их силу, как во время шторма можно почувствовать силу волн. Людей здесь было даже не то что много — очень много. Щебечущих друг с другом и молча уткнувшихся в лэптоп. Сидящих со стаканом кофе или обложенных книгами. Пространство выстраивалось самым удобным образом, чтобы каждый мог найти себе уголок на свой вкус. Здесь располагались и круглые столики, обособленные кадками с раскидистыми растениями, и длинные прямоугольные столы по центру, рассчитанные на большие компании, и сбегающие вниз ступени, обитые ткаными джутовыми дорожками. На возвышении устроились стойки и кофемашины, где можно было заказать разные сорта свежесваренного кофе, а также какой-нибудь десерт в виде булочек хоппан, чапсальтокка или конфет ручной работы. В широкие окна бил дневной свет, рассеивался по всему пространству. Всё это было хаотично, шумно и оживлённо в сравнении с атмосферой в читальном зале. Будто из меланхоличного прошлого попадаешь в современный бурный мир. Или из глубокой зимы телепортируешься в бодрое весеннее утро. Они с Феликсом прошли мимо стаек красивых девушек в коротких юбках и с сумочками, увешанными мохнатой ерундой, миновали британцев в их клетчатых рубашках Акваскутум и Бёрбери. Поднялись по ступенькам, на которых, подложив под себя цветные подушки, сидело много разных сосредоточенных людей. И оказались в очереди из трёх студентов, желающих сделать заказ у стойки с кофе. Один из них обернулся, улыбнулся Феликсу, узнав его, и они ударились ладонями в знак приветствия. Незнакомец даже кивнул Хёнджину, хотя впервые его видел. Хёнджин, задумчиво мазнув по нему взглядом, тоже кивнул. Его мысли по-прежнему пытались воссоздавать в голове картину плывущей мимо стеллажей женщины. Окружающая реальность вновь постепенно вытеснялась воспоминаниями. Наваждение возвращалось. Он продолжал плутать по лабиринтам памяти весь в себе и даже не сразу заметил краткое затишье и рябь шепотков, пронёсшихся по кафетерию. И оглянулся лишь тогда, когда почувствовал чьё-то присутствие позади себя. Осветлённые пряди волос, падающие на лицо, безупречная выбеленная кожа, маленький острый нос и дерзкий взгляд сияющих глаз. — Дахун, — поприветствовал приятный голос баристу, произнося только имя. — Хонджун, чувак! — мигом отсалютовали ему. Обнаружив себя всё ещё пялившимся назад, Хёнджин тотчас отвернулся. Посмотрел на Феликса — тот тоже следил за Хонджуном любопытным взглядом. Парень перед ними сцапал поставленный на стойку стаканчик и ретировался. Настала их очередь. Только Хёнджин открыл рот, чтобы озвучить свой заказ, как бариста отвернулся и отошёл к холодильнику. Там, на столике, он принялся что-то разливать, взбалтывать, перемешивать. Стоп. Что? Что вообще происходит? Разве Хёнджин что-то попросил? И Феликс молчал. Может баристе что-то послышалось? Всё, что предлагалось делать — это наблюдать за его спиной и за его снованием туда-сюда, пока он делал какой-то напиток. Ох, серьёзно? Хёнджин обернулся — Хонджун тоже выжидающе глядел за стойку, и лёгкая полуулыбка торжествовала на его лице. Заметив, что на него пялятся, этот глянцевый парень посмотрел ответно так, будто впервые в жизни увидел, и весело подмигнул. Непонимание сковало лицо Хёнджина. Он снова отвернулся. Внезапно в поле зрения появилась рука баристы, чтобы поставить стакан на стойку. И для кого этот стакан предназначался — не понять. — Хонджун, — прозвучало, как приглашение, с вежливой обходительностью. Хонджун, как будто это было совершенно нормально, чуть подвигнул Хёнджина, забрал этот стакан себе и вскинул руку с кофе в знак благодарности. После чего отправился дальше по своим делам, и кажется, и вовсе покинул кофейню. — Но сейчас наша очередь, — запротестовал Хёнджин, приходя в себя и с разрастающимся возмущением глядя на баристу. — Это ж Хонджун, — пожал плечами тот, переключая всю свою любезность на них. — Что желаете? Могу порекомендовать вам напиток дня — фраппе. Лучше с карамелью. Да ладно? Хёнджин повернулся к Феликсу, выражая взглядом лёгкое недоумение, досаду и вопрос: «Мы вообще должны позволять с собой так обращаться?». Ему показалось, что Феликс всё понял. Покивал. Закатил глаза, изобразив иронию в виде «Ох уж эти популярные люди». И первым озвучил: — Будьте добры, мне американо со льдом. — Без сиропа, я правильно понял? — уточнил бариста, с тем же учтивым вниманием обращаясь к нему. — Да, только американо и лёд, — подтвердил Феликс. — А вам? — обращение к Хёнджину звучало так, будто между ними никогда не возникал Хонджун. Он воззрился на баристу в упор, всё ещё не понимая, как ко всему этому относиться. Пальцы его ног в кроссовках застучали о пол. Вопреки правилам приличия и общепринятым нормам его права, как клиента, только что попрали, делая вид, что это в порядке вещей, и даже не извинились за это. Они вообще в Корее или где? Может Хёнджин попал в соседнюю и не заметил? Бросив взгляд на Феликса, что стоял рядом в ожидании, он увидел в его глазах ни что иное, как уверенное спокойствие и мягкость. Излучины губ были вздёрнуты вверх. Тёплое свечение радужки и лёгкий прищур от дневного света делали его таким милым. Феликс не выглядел настроенным на разбирательства и препирания — напротив, он помнил, для чего они сюда пришли: немного развеяться от давящей атмосферы библиотеки, а затем вернуться обратно. А вот Хёнджин — начисто забыл. — То же самое, — кивнул он баристе, перестав стучать стопой. Досада втянула когти, перестав царапать изнутри. — Одну минуту, — бросил ему бариста с бодрой улыбкой и отошёл, чтобы осуществить заказ. — Куда сядем? — закрутил головой Феликс, ища, куда бы им приземлиться. — Мне нужно за стол, — ответил ему Хёнджин и тут же пояснил. — Хочу нарисовать кое-что. — Хонджуна? Нет?.. Призрака? — Женщину. — Женщину-призрака, которую видел только ты, — уточнил Феликс и, довольный собой, озорно улыбнулся. — Я в призраков не верю, она была настоящая, — усмехнулся Хёнджин и легонько толкнул Феликса локтем. — Да-да, конечно, — со скепсисом и взаимной усмешкой ответил тот. — Может поищешь нам место? — предложил Хёнджин, оглянувшись и обеспокоившись, что места со столом им не найдётся. Почему здесь вообще так много людей? — А я заберу оба стакана и принесу? — Окей, — согласился Феликс и в следующее же мгновение утопал. Дождавшись напитки и оплатив их, Хёнджин поблагодарил баристу, сделал пару шагов и, чуть прищурившись, стал выискивать Феликса взглядом. Толпа была разношёрстной, многочисленной и неугомонной; и всё же среди всего этого невообразимого хаоса он идентифицировал его, сидящего за столиком у окна и болтающего с кем-то, кто участливо над ним склонился. Ох, Феликс такой дружелюбный, что, кажется, знает каждого второго всюду, куда бы ни пришёл. Хёнджин уверенно направился к столику, крепко сжимая в руках добытые стаканы с кофе, и, когда приблизился, знакомый Феликса уже успел ретироваться. Хоть в чём-то повезло. Не хотелось бы сейчас знакомиться с кем-то, тратить время на пустую болтовню тогда, когда можно было сразу засесть за зарисовку. Пока он ещё мог удержать картину в своей голове, пока воспоминание совсем не размылось, он хотел это запечатлеть. Феликс увидел его и солнечно улыбнулся. — Мне его вежливо уступили, — сообщил он, бросая взгляд куда-то в сторону, видимо, пытаясь дать понять, кто именно это сделал. — Стол? — уточнил Хёнджин, даже не пытаясь проследить за его взглядом. — Да. Так что мы можем спокойно попить кофе, а ты можешь порисовать. — Мне это очень нужно, спасибо, — с эмоциональным подъёмом произнёс Хёнджин, ставя стаканы на столешницу и устраиваясь рядом с Феликсом, принявшимся копаться в своей сумке. — Сколько я тебе должен за кофе? — Нисколько, — убеждённо ответил ему Хёнджин. — Я угощаю. — Да? Правда? — Феликс поднял голову и озадаченно посмотрел на него. Губы разомкнулись, являя кончики верхних зубов. — Конечно правда, почему нет? Разве я не могу тебя угостить? — Можешь, — согласно покивал он головой и обрадованно улыбнулся. — Большое спасибо. — Ага. Пей осторожно, кофе ледяной и горький. Феликс снова улыбнулся ему, с таким милым озорством и признательностью в глазах, что Хёнджин был очень тронут. Сколько раз вообще он применил к Феликсу слово «милый»? Наверное, уже миллион. Но так оно и было. Феликс был чрезвычайно милым. Это слово очень подходило ему. Он открыл питейник и, прислонив к губам, отпил буквально один глоток прежде, чем поставить обратно. Холод ожёг нёбо и принёс боль зубам, но, несмотря на это, Хёнджин словно моментально взбодрился. Это было похоже на отрезвляющую пощёчину. Кофе нужен был только для того, чтобы немного прийти в себя. После этого он вывалил из рюкзака на стол блокнот для эскизов и пару грифельных карандашей. Один из карандашей откатился к пальцам Феликса, и тот мягко погладил его ребристый корпус. — Это выглядит так, будто ты готовишься продемонстрировать магию, — лицо выражало неподдельный интерес. Его кофе остался нетронутым. — В некотором роде, — усмехнулся Хёнджин, ища чистый лист. — Но не ожидай слишком многого, я ещё не профессионален. — Я умею рисовать только каракули, так что для меня в любом случае покажется профессионально, — серьёзность на лице Феликса внезапно развеселила. — Если ты берёшься за то, чтобы нарисовать своё видение, значит, ты действительно хорошо рисуешь. — Не видение, — с иронично кривой улыбкой поправил его Хёнджин. Феликс на это ничего не ответил, продолжая с пристальным вниманием наблюдать за тем, как на бумаге появляются первые штрихи. Они были пробными, неуверенными и нечёткими. Для начала нужно было только разметить лист. — Что ты любишь рисовать больше всего? — чуть задумчиво спросил Феликс через короткое время, по-прежнему не сводя глаз с листа, хотя наверняка даже не понимал, чем это окажется в итоге. — Цветы, людей, элементы архитектуры, — продолжая намечать размашистыми штрихами пространство, отозвался Хёнджин. — Да всё люблю. Затихнув ненадолго, Феликс вновь задал вопрос бархатным полушёпотом: — А как насчёт рисования с натуры? Голос прозвучал приглушённо, будто шорох камнепада в высокой насыпи. Хёнджин поднял на него взгляд. Притихший, насторожившийся, но с искорками пытливости в глазах, Феликс выглядел, как ребёнок, желающий выведать у взрослых, где они припрятали сладкое. — Я рисовал только в художественной школе на занятиях, — слегка улыбнувшись ему, ответил он. — Однажды нам привели сморщенную, как курага, бабулю, одетую в ханбок. Мы подумали, почему так, ведь другая группа рисовала прекрасную модель, сидящую в простынях. Но потом, когда бабуля приняла позу… — его взгляд застыл, пока он вспоминал те моменты. — В ней было столько грации и мощи, королевской величественности, будто она была представительницей древнего знатного рода. И вот мы, поражённые этим, прикрыв рты, рисовали её с таким вдохновением, что я даже и не припомню больше таких сильных эмоций. Это было очень круто, — на последней фразе он снова перевёл взгляд на Феликса, и тот, разделив с ним его чувства, выглядел воодушевлённым. Его глаза восторженно сияли. — А, это наверное, как тогда, когда нас привезли на выступление по танцам в центр временного содержания для мигрантов. Мы были так расстроены. Там даже толком не было сцены, так, небольшое возвышение. И старые задрипанные колонки. Но эти люди так радостно нас встретили и были так счастливы развлечься, что это всё компенсировало. Мы уехали оттуда с наполненными сердцами. — Вот, ты меня понимаешь, — резюмировал Хёнджин, принимаясь за прорисовку прекрасной незнакомки. После недолгой паузы, наполненной гулом окружающих голосов, тихого девичьего смеха на периферии и шипения кофевамашины на заднем плане, паузы, во время которой не было никакой неловкости и перебирания в голове, чем бы её заполнить, Феликс тихо выдал: — Один мой друг иногда просит меня побыть для него натурщиком, у него уже несколько картин со мной. Это прозвучало, как секрет, но Хёнджину не показалось, что это имеет для Феликса сакральное значение. Вряд ли это было так же, как у Джека Доусона и Розы Дьюитт Бьюкейтер. Скорее уж, как у Беатрис Поттер с кроликом Питером. — Твой друг тоже учится на художника? — осторожно спросил он его. — Да. У него талант. Он хотел попрактиковаться, и я согласился ему помочь. У него тонкое чувство света и пропорций. Да, у него большой талант… — и затем ещё более низко. — Как и у тебя. — Считаешь, у меня талант? — переспросил Хёнджин, но в голове у него крутилась другая мысль. Мысль о том, что у Феликса доброе сердце. — Конечно. Мне нравится, как легко ты делаешь набросок. Ты даже ни разу ничего не стёр, чтобы поправить. — Так редко бывает, — усмехнулся Хёнджин, осматривая свою зарисовку критическим взглядом. — Просто сейчас я хочу поскорее всё отобразить, пока хоть какая-то картинка держится в моей голове, — он задумался, воссоздавая сцену в голове, сосредоточился на своём. — Не могу вспомнить цвет её одежды. Ни одного цвета, как будто это был момент из выцветшей плёнки кино. — Наверное это логично, когда видишь призрака, — покивал Феликс. — Видеть призрака — это не логично, — строго посмотрел на него Хёнджин и тут же рассмеялся, глядя на его растерянное лицо. — Я даже не могу припомнить точно, каким был цвет её волос. Придётся делать картину чёрно-белой. Но это не страшно. — Как думаешь, это она поджигает библиотеку? Наверное, лицо Хёнджина вытянулось. По крайней мере он почувствовал, словно его челюсть отъехала вниз. Откуда вообще у Феликса возникли такие мысли? — Такие леди обычно не занимаются поджогом библиотек, — глубокомысленно промолвил он с лёгким недовольством. Как будто сама идея о том, что женщина из библиотеки может быть причастна к чему-то подобному, была для него оскорбительной. — И почему кто-то решил, что это один и тот же человек совершил поджог? И разве это не мог быть несчастный случай? — он перевёл дух, выпаливая все эти вопросы и решаясь на последний. — Тебя так сильно впечатлили поджоги, что ты пытаешься вычислить поджигателя? Феликс на это лишь пожал плечами. — Это только предположение. Не хотелось бы, чтобы однажды это произошло снова. Может получиться так, что огонь перекинется на другие здания, и все, кто находится тут, пострадают. Покачав головой, Хёнджин вновь усмехнулся, хотя и усмешка была горькой и какой-то жалкой. — Не забивай голову, этого не произойдёт, — уверенности в голосе не хватило. — Я верю, что это только несчастный случай, раз причастного за столько возгораний не нашли. — Но ведь ты не верил в призрака, а он к тебе явился? — возразил ему тот. — Это был не призрак. Призраков не существует. — Ты не можешь знать наверняка, — Феликс не сдавался, хоть и говорил мягко, без нажима. Хёнджин тоже не желал сдаваться, — и не сдался бы никогда, будь сейчас с ним кто-нибудь другой, — но эта тёплая улыбка, эти внимательные лучистые глаза не дали ему ни шанса. И он капитулировал. — Не могу. Но хочется верить, что и среди нас живут такие феи. Он продолжил рисовать штрихи, призванные облечься в женскую фигуру, ту самую фигуру, которая плыла меж торцов книжных полок среди пыльного полусвета и зыбкой тишины. Даже на листе бумаги она выглядела до потустороннего совершенной, до утрированного изящной, до невозможного завораживающей. Женщина была вне времени и вне пространства. Увидь Хёнджин где-то такую картинку, он решил бы, что написанное на ней — лишь плод воображения художника, как женская ментальная модель, визуализация женского образа. Но никак не реальный человек. Вряд ли Хёнджин видел когда-то кого-то столь идеального. — Она выглядит очень красивой, — дрогнувшим голосом произнёс Феликс, зачарованно глядя на рисунок. — Пугающе красивой, — и сделал паузу прежде, чем продолжить. — Как если смотреть на статую Девы Марии в церкви. Такой же эффект. — Да, — сорвалось с губ выдохом, и они с Феликсом встретились взглядами. — Я понимаю, о чём ты говоришь. Мне тоже это кажется чем-то неземным. Феликс хотел было что-то сказать, но остановился, подавив свой порыв и слегка сникая. Взгляд вновь вернулся к картине. — Как красиво свет из окна напротив подчёркивает силуэт, — осторожно указал он пальцем. — Контражур, — уточнил Хёнджин, подцепляя рисунок пальцами и глядя на него под другим ракурсом. — Так называют приём в живописи или при фотосъёмке. Здесь он не преднамеренный, а случайный. Необыкновенно всё совпало, правда? — Хотел бы я увидеть это вместе с тобой, — Феликс в задумчивости прикусил нижнюю губу и выглядел совсем как школьник, которого случайно занесло в мир взрослых. — Что ты ещё любишь, кроме рисования? Хёнджин положил рисунок обратно и взглянул на Феликса, задумываясь над его вопросом. — Фотографию, как ты уже наверное догадался, — он принялся старательно размышлять, пытаясь откопать что-то стоящее из вороха опробованного в этой жизни. — Поэзию, — прищурил глаза от сосредоточенности, пока Феликс с искренним энтузиазмом внимал каждому его слову. — И музыку. — Музыку, — повторил Феликс то, что ему явно откликнулось. Глаза вновь вспыхнули искрами. — Какие-то определённые жанры? Трот или хеви металл? — Это могут быть разные направления, — кивнул Хёнджин. — Можно сказать, я меломан. У меня нет рамок того, что я буду слушать однозначно, как нет рамок того, от чего у меня определённо вянут уши. Есть вещи, которые отзываются, а есть те, которые «не твоё». И я ничей не фанат, чтоб ты понимал. У меня нет кумиров. — Ты был на чьём-нибудь концерте? — Да, мы периодически ходили с друзьями то на одного исполнителя, то на другого. Это было спонтанно, а не то, чтобы мы готовились полгода, закупали мерч и лайтстики. Просто порция эмоций, адреналина и хорошего звука. А ты что слушаешь? — Я тоже слушаю всё, что нравится, — закивал Феликс в согласии с ним. — Всё, что потрясает и что волнует на данном этапе времени. И ещё песни-якори. — Песни-якори? — переспросил Хёнджин, примерно понимая, о чём идёт речь, но желая уточнить. — Да. Музыка, которая служит якорем к определённому событию в жизни. Например, время, когда я был маленьким и мама везла нас с сестрой в магазин за игрушками и одеждой. Она включала определённые песни, и мы пели их все вместе. Я до сих пор люблю иногда их включать. Или мелодии из любимых игр. Я могу послушать что-то такое перед сном, чтобы расслабиться и почувствовать себя в безопасности и беззаботности. Как раньше. — Мой дед тоже слушает песни своих былых времён, когда был молодым и бодрым, — с хитрым прищуром прокомментировал Хёнджин и усмехнулся, но тут же посерьёзнел. — Я понимаю, о чём ты говоришь. Это своего рода машина времени. Правда песни из моего детства меня смешат, когда я их слышу, но вспомнить весело и приятно. — Музыка лечит, — кивнул Феликс. Его глаза по-особенному сияли. — В музыку можно завернуться, как в плед, и отгородиться от внешнего мира. — А можно странствовать при помощи музыки, — подхватил он, — даже если остаёшься на диване. Хёнджин кивнул. — Я люблю музыку, но не тогда, когда её выдаёт Хан Джисон спозаранку. Они оба рассмеялись от этих слов.