Подари мне аквамариновую бабочку

      Все люди смертны, и абсолютно каждый должен осознавать, что в любой момент близкого человека может не стать. Задумываясь об этом, не все в полной мере могут оценить масштаб испытываемых эмоций, в особенности если раньше близко со смертью знакомы не были. Смерть единственная точка невозврата, а гибель родных и любимых ощущается всегда острей и болезненней длительных ссор и расставаний навсегда. Хотя, казалось бы, принцип схож — человека в обоих случаях рядом нет.       Тигнари рос счастливым ребёнком с замечательными родителями той самой категории, в которой нуждается каждый маленький человечек для здорового формирования. Хорошо обеспеченный, в меру обласканный, доверяющий и любящий, ему к тому же посчастливилось не встретиться со смертью даже в осознанном возрасте. Он читал много художественной литературы, где смерть так или иначе фигурировала в повествовании, он слушал рассказы сверстников, но продолжал жить свою жизнь размеренно и желанно. Собственными силами поступил в престижный университет на химбио, плотно забил свой график проектами и библиотекой и, в общем-то, был совершенно удовлетворён медленно текущим временем собственной молодости.       Нельзя сказать, что аль-Хайтам перевернул его жизнь с ног на голову, клишированно раскрасил серые будни броской палитрой или изменил поведение самого Тигнари, взбудоражив юную кровь. Вовсе нет. Его появление было тихим. Спокойным, по большей степени визуально незаметным, трепетным и согревающим. Нежным. Таким ужасно необходимым.       Студент медицинского направления стал чаще подсаживаться в последний ряд к Тигнари на парах биологии. Раскладывал учебники и одну единственную толстенную тетрадь аквамаринового оттенка с тёмно-синими вкраплениями и молча что-то конспектировал. Прошла лишь неделя, а Тигнари уже сам стал выискивать серебристую копну волос среди всех остальных неинтересных голов. Нормально получилось познакомиться в библиотеке. Это произошло глубокой ночью, и тогда Тигнари узнал, что не только он один имеет привелегию на пользование архивами даже после рабочего времени. С аль-Хайтамом они просидели бок о бок до утра, читая теорию возникновения биопотенциалов. А когда Тигнари уходил они коснулись друг друга лишь взглядами на прощание. Взглядами, которые уже заранее предвидели новые встречи.       Его появление было тихим. Ушёл он тоже в тишине. Тигнари бы отдал всю свою будущую карьеру под откос, под гильотину бы сложил бессонные недели за зубрёжкой материала, лишь бы аль-Хайтам ушёл только потому, что Тигнари ему надоел или нечто подобное. Даже теперь неверующий Тигнари молится всем на свете, лишь бы это было не навсегда, лишь бы хоть где-нибудь и с кем-нибудь тот был счастлив. Но уже так поздно.       Тигнари ворочается в кровати с большой ростовой игрушкой красной панды, сжимает ладонями податливый плюш и с огромным сожалением на сердце портит игрушку влажностью своих слёз. Теперь всё, что у него осталось от тихого аль-Хайтама — это огромная панда с доброй улыбкой, подаренная на его день рождения. Словами не передать, как тогда Тигнари был счастлив и обнимался с ней при любом удобном случае, представляя, что это его аль-Хайтам и параллельно записывая Сайно миллиард «кружочков» о том, как сильно он любит этого «совершенно невероятного, заботливого, небезразличного парня с медицинского факультета».       Только Сайно, давний друг, знал об этом крошечном секрете, что райской птицей сидел под сердцем трудолюбивого Тигнари. Аль-Хайтам тоже должен был узнать на день всех влюблённых, очень символично и романтично, по мнению фенека, признаться именно в этот день. Но теперь и признаваться некому.       Его больше нет с ним. Он больше не встречается меж библиотечных стеллажей и не садится рядом на биологии, аль-Хайтам больше не кушает свои невыносымые шипучие конфеты прямо над ухом и не гладит украдкой густой мех Тигнари, притворяясь, что не делает этого.       Тигнари плотно стискивает зубы, лишь бы не сорваться на крик. У него больше нет сил плакать и убиваться по тому, кого даже при всеобъемлющем желании не вернуть, но прошло слишком мало времени, чтобы рваная рана взяла и затянулась. Аль-Хайтама похоронили на прошлой неделе в субботу.       Сейчас ночь понедельника.       Завтра день всех влюблённых. На могилу Тигнари прийти в прошлые дни так и не смог. Но раз уж он обещал себе рассказать аль-Хайтаму о чувствах в символичную дату, значит он обязательно так и сделает, как бы больно ни было смотреть на выгравированное имя вместо лучистых разноцветных глаз возлюбленного.       — Я люблю тебя, — рвётся наружу хрип вперемешку с сухими рыданиями. — Я не любил тебя, я люблю! Лучше бы ты отшил меня с позором, господи. Что угодно. Я ужасно скучаю.       Он был так глуп и ослеплён любовью, раз даже не замечал очевидного. Болезненная усталость, неустойчивость на ногах, особенно сильная худоба в последние дни. Аль-Хайтам угасал на его глазах.       Fatal familial insomnia.       Тигнари слышал об этой патологии, но и помыслить не мог, что встретит её прямого представителя. Заболевание казалось ему любопытным для изучения ровно до тех пор, пока по телефону от престарелой бабули аль-Хайтама Тигнари не узнал самое страшное — он тоже болел. Мать его прожила чуть дольше среднего, и то только из-за того, что наперекор всем принимала сильно действующие снотворные. Это женщину не спасло. А организм аль-Хайтама напрочь не реагировал на лекарства извне, но тот всё равно жил и трудился на благо остальных, рассчитывая пережить мать и стать лечащим врачом в детской онкоклинике. Он не успел. Он оборвал наследственную передачу патологии, он не спал много лет подряд, что казалось Тигнари практически невероятным нонсенсом. Но тело не выдержало.       Ему об этом он не рассказывал, вероятно, аль-Хайтам просто не хотел нагнетать свои последние месяцы, пусть даже и чувствовал скорый конец.       — Я так люблю тебя, — шепчет Тигнари прямо в чёрный нос-бусину красной панды, а затем осторожно сажает её у изголовья кровати, так, как обычно сидел аль-Хайтам у него в гостях.       Горло душит неприятный комок из глубины. Дышать сложно. Необходимо немного развеяться, пусть даже на дворе мрачная ночь. Тигнари неустойчивой походкой выбредает из комнатки общежития на третьем этаже и босиком плетётся по коридорам, стараясь думать об отвлечённом, однако всё приходило на исходные позиции.       Было бы больнее, если бы они начали встречаться раньше? Если бы уже были в отношениях и могли о любви открыто друг другу говорить? Или, наоборот, невозможность сказать заветное, упущенные деньки и сожаления тянут ко дну сильнее?       Тигнари не знает, но, впрочем, без разницы. Он и так чувствует тяжеленные кандалы на щиколотках, и избавиться от них будет непросто.       Ноги сами ведут его к дверям библиотеки. Помещение огромное, тёмное и лишь для него одного. Тигнари нравится этот запах пыльных старых сборников и детских сказок, новеньких энциклопедий и даже журналов.       За их практически личным столиком горит настольная лампа жёлтым приглушённым светом, а высокая стопка потрёпанных книг, набранных по особым критериям, сразу бросается в глаза. Это недочитанные книжки аль-Хайтама. Ровно неделю назад он сидел на своём расшатанном дряхлом, но любимом стуле и читал их, готовясь к предстоящему семинару. Тигнари помнит: самая последняя книга в стопке не учебная. Сборник сказок. У них была такая традиция, что когда Тигнари делал перерыв от учёбы, аль-Хайтам мог вслух почитать какую-нибудь его любимую сказку. Это расслабляло. Влюбляло Тигнари ещё сильнее.       Юноша перекладывает литературу в другую, такую же аккуратно собранную стопку, и обеими руками берёт увесистый родной сборник, фантомно сохранивший тёпло обожаемых ладоней.       Теперь его очередь прочитать на прощание добрые сказки аль-Хайтаму.