Strangelove

Музыка в таверне подхватывает мысли Теодоры Эйвери, закручивает лихо, журчанием воды в потоке горной реки. На второй план отходит дым сигарет, вкус виски на языке, разговоры соседей за барной стойкой. Она не в Химворде, где-то вдалеке уже не гремят залпы орудий, дома не горят дотла и смерть не дышит ей в затылок. Она — в коконе из своих мыслей. Она лавирует в лодке между различными «если бы» и «когда», которые уже не повернуть вспять. Всё, что имеет вес и значение — музыка. И мужчина, который даёт концерт для десяти слушателей так, словно перед тысячей в главном зале Карнеги-Холл. Длинные пальцы Джона взлетают над клавишами, извлекая безупречные ноты. Каждый звук резонирует внутри Теодоры, дотягивается к потаённым, давно уже отброшенным прочь мыслям и чувствам. Постыдным. Неправильным. Предательским. Теодора провела между собой и ним границу, твёрдую, нерушимую, прочно охраняющую зародившуюся дружбу. Джон в ответ выстроил заслон из английской учтивости и джентльменской строгости. Так почему же мысли снова в саду, где Джон держит её ладонь в своей? Так почему же она снова оглядывается на него, лёжа на траве под безупречно чистым небом, и ловит тёплый взгляд обычно холодных тёмных глаз? Так почему она просыпается ночью в постели одна и гадает, что было бы, встреть Джона раньше. Он заканчивает последний аккорд, нота срывается каплей росы с травинки, мягко оседает в её сердце, впитывается до самого основания. Он поднимает голову, смотрит в глаза, и взгляд закручивает мысли в шторм, из которого нет выхода. Теодора точно знает, что играл Джон лишь для неё одной. Душа рвётся пополам, и Теодора знает, чего никогда не сможет сделать. Не сможет предать человека, которого тоже любит, и который клянётся в ответной любви. Она сделала свой выбор — и выбрала не Джона. Им бы встретиться при других обстоятельствах. Если бы они встретились в следующей жизни? Лет через восемьдесят или через все сто. Теодора улыбается, и он отвечает мимолётной, понимающей, знающей улыбкой, начиная играть очередной ноктюрн. Сложный, как всё, что происходит между ними.

***

Стрелки часов неумолимо отсчитывают секунды. Мгновения иллюзорного спокойствия утекают сквозь пальцы, крошится хрупкая иллюзия, где нет демонов и магических сил. Нет вечности и бессмертия. Теодора и Джон лежат на кровати, плечом к плечу прижимаясь друг к другу. Он вернулся к ней в чужом теле. По-другому говорит и смеётся. Иначе пахнет и двигается, но где-то глубоко в душе (или что у демонов вместо души? Теодора не рискует спросить) стал свободнее. Её фигура не изменилась ни на грамм, кожу миновали морщины, волосы не индевеют сединой, но душа повзрослела, изменилась и слегка очерствела. Это «слегка» Джона, похоже, не слишком смущает. Его взгляд тёмных, почти чёрных, глаз всё так же наполнен нежностью. Чувствами, которые теперь она может принять, и на которые хочет ответить каждой клеточкой своей сущности. — Я попросила у вечности другую жизнь, лет через восемьдесят. Он хмыкнул. — Про восемьдесят лет вечность услышала. — Надо точнее формулировать свои желания. Вечность всё ещё рядом, неумолимо касается испуганного сердца и шепчет «Я всегда слышу тебя, дорогая». «Конечно, слышишь, но не отберёшь у меня мгновения рядом с ним», — отвечает она. Теодора приподнимается на локте. Рассматривает кудрявые волосы Джона, острый нос, тонкие губы, мысленно рисует поверх новых черт старые. Совершенно другой, и лишь глаза неизменны, такие тёмные, что зрачка почти не видно. Когда-нибудь она снова увидит прежнее лицо, и всё же ей хотелось вспомнить каждую его черточку. Неправильно — проживать бесконечно длинную жизнь, меняя имена, города и страны. Так же неправильно, как похоронить любимого мужа и спустя полвека встретить мужчину, с которым слишком многое не сбылось. Вся её жизнь — сплошное «неправильно» и «невозможно», запутанное в сложный клубок противоречий. Джон смотрит на неё, пристально, пытливо, понимая бурю, бушующую в её душе. Энергия внутри рвётся к нему, льнёт, как кошка, хочет свернуться рядом и не отпускать в следующие лет пятьдесят. Теодора хмурится, проводя указательным пальцем по его запястью, рисуя задумчивые узоры по коже. — Ты играл тогда, в таверне… Лунную сонату? — Ты помнишь? Теодора пожимает плечами. — Соната подходила к тому, что происходило между нами, — говорит Джон. — Ты знала, что Бетховен написал музыку для девушки, в которую был влюблён? Но она выбрала другого мужчину. Она кивает. — Я часто её слушала. Потом. — Приятно, что я приобщил тебя к прекрасному. — Слишком много на себя берёшь, Джон Робертс. Он смеётся, берёт её ладонь и прижимает к губам. — Хотелось бы взять на себя ещё больше. — Когда-нибудь у нас будет достаточно времени. Она вновь вытягивается рядом и смотрит ему в глаза, не может и не хочет разрывать зрительный контакт, даже более интимный, чем прикосновения и поцелуи. Впервые за минувшие одинокие десятилетия Теодора Эйвери ощущает себя целиком и полностью на своём месте.