new apartment

публикация от 05.08.2021 автор: анонимно Вы знали, что после смерти метка не исчезает? Это, пожалуй, самый страшный и самый болезненный факт всей концепции родственных душ. Мои родители были самой красивой парой родственных душ, которую мне только довелось повидать. Любовь окружала их каждый день, казалось, что они светятся всякий раз, когда касаются друг друга, это волшебно, я так любила за ними наблюдать. Когда папа умер пару месяцев назад (чертова онкология, чертова эпидемия), мама потеряла часть себя. И она вряд ли оправится, я вижу это. Иногда она заходит в кухню или в гостиную, задумавшись над чем-то, и говорит «Милый, как ты думаешь, стоит ли нам позвать Джил на выходных?» или «Дорогой, тебе сделать омлет? Или ты уже поел?», а потом смотрит на свою метку на запястье и будто бы просыпается. Папы здесь нет, ее мужа нет, ее родственную душу забрала болезнь. И метка все еще связывает ее с ним, но одновременно напоминает о боли, от которой вряд ли есть лечение. Спасибо за ваш сайт, я не могу поговорить с кем-то на эту тему, но здесь в анонимной форме я имею такую возможность и от этого немного легче. авторская пунктуация и орфография сохранены. присылайте свои истории по адресу s0ulmate@story***

***

— Закуски? — Есть. — Салатик с ананасом? — Все для тебя, мой дорогой вкусовой извращенец. — Ой блять, ты пиццу с ананасами за обе щеки жрешь, молчал бы. Минхо одной рукой пытается сложить контейнеры с едой в сумку, а другой нанести бальзам на губы. Чанбин, решивший проконтролировать его сборы по телефону, вслух перечисляет блюда. — Сырные палочки? — В жопу тебе бы их затолкать, — шипит Минхо, — я все уже трижды перепроверил, отвали от меня! — Жестокий хен, — Чанбин канючит, пока на фоне Хенджин сдавленно хихикает. — Торт? — Какой нахуй торт? — орет Минхо. — Вы же торт должны были купить! — Купили, это была проверка связи. — Беги и прячься, Чанбин, я уже выхожу из общаги. Напоследок Минхо заглядывает в комнату, чтобы еще раз поправить волосы. Гель чуть блестит на прядях, волосы собраны назад, открывая вид на лоб. Хмыкнув, он застегивает ветровку и, выключив свет, выходит из своей комнаты. — Погодь, соседа своего не забудь, так и не познакомил нас со своим мальчиком. — Он не мой мальчик, — бурчит Минхо, застегивая сумку. — Кто не твой мальчик? Джисон появляется в проеме входной двери как всегда бесшумно. Волосы еще влажные после душа, через плечо переброшено полотенце, в руках он сжимает небольшой кошелек с душевыми принадлежностями. По кухне сразу же разносится тонкий аромат перечной мяты. У Минхо лосьон для бритья с таким же запахом. — О, — гудит в трубке Чанбин, — а вот и мальчик. Давай, хен, бери его, еду и быстрее подваливай, все уже собрались. Он отключается, напоследок наградив Минхо смачным поцелуем в динамик. Джисон неловко переступает с ноги на ногу. Влажные резиновые тапки скрипят, нарушая повисшую тишину. — Отлично выглядишь, хен, — он поспешно отводит взгляд от Минхо. Минхо льстят его слова, хоть они и вряд ли являются правдой. Он особо не парился над внешним видом, надел первую попавшуюся чистую футболку, джинсы с дырами на коленях, да причесался, добавив немного лака для волос, просто чтобы разбавить привычный вид нависших на глаза прядей. — Спасибо, — звучит неловко, Минхо в принципе чувствует себя неловко рядом с Джисоном после его дня рождения. Ровно в ту минуту, когда они проснулись нос к носу, разбуженные будильником Минхо, он знал, что они оба будут странно себя чувствовать рядом друг с другом. Джисон слабо улыбается и, пожелав хорошего вечера, бочком двигается к своей комнате. В желтом свете ламп его волосы отдают золотом. — Не хочешь пойти со мной? — вдогонку спрашивает Минхо. — На день рождения твоего друга? — хмурится Джисон, пухлые щеки становятся еще круглее. — Ага, смотри, сколько хавчика, нам вшестером не управиться, — Минхо поднимает сумку и пыхтит под весом салатиков и сырных палочек. Вообще-то еды не так уж и много, вечно голодные жмоты денег скинули всего ничего, пришлось выкручиваться на собственной фантазии и скромных знаниях о том, что обычно ставят на стол во время домашних попоек. Арсенал получился достойным, Минхо может гордиться своим умением накупить много на минимальную сумму (для этого ему пришлось обойти не один магазин), хотя наесться этим вряд ли можно, никаких основных блюд он готовить не стал, перебьются чем есть. Но раз уж Чанбин, а значит и вся остальная компания дала добро на приглашение Джисона, то Минхо обязан уговорить его. В глубине души ему очень хочется, чтобы Джисон согласился. С удивлением Минхо признается себе, что ему приятна компания соседа, да и будет с кем поболтать, пока Чанбин и Хенджин сосутся по углам, а Чан подбивает клинья к Феликсу. — Неудобно как-то, — Джисон трет шею и заламывает пальцы. — Меня не приглашали. — Я тебя приглашаю, делов-то, — фыркает Минхо, — погнали, не хочу, чтобы ты тух тут весь вечер. — Я не собран! — Да ты даже душ принял! Надень что-нибудь и вперед, не на показ мод идем и даже не в вечерний клуб, — уговаривает Минхо, удивляясь собственной настойчивости, — пожрем, выпьем, поиграем в настолки и пойдем домой. “Домой” слетает с его губ так легко, что Минхо и внимания бы не обратил. Но Джисон со своим музыкальным и наверняка острым слухом улавливает и замирает, выпучив глаза. “Домой?” будто бы спрашивает он. “Домой”, отвечает Минхо, и отчего-то это звучит правильно. Становится еще более неловко. — Я не заставляю, — сдается он, когда в ответ получает лишь тишину. — В холодильнике остатки салата, если вдруг проголодаешься. Рис тоже остался, я сварил слишком много, так что поешь обязательно и… — Я херово схожусь с людьми, — уставившись в пол, наконец отвечает Джисон, — мне не очень комфортно с незнакомцами. Я типа не хочу портить тебе вечер и все такое. Дурацкое тепло вновь появляется в груди. Оно плывет по венам, кончики пальцев чуть покалывает от желания то ли обнять, то ли дать подзатыльник. — Я тебя умоляю, — Минхо трясет головой, пытаясь избавиться от странных ощущений, — мои друзья, может, и те еще дураки, но с ними не может быть некомфортно, — он улыбается и, подойдя к Джисону, осторожно берет его ладонь. — Разрешаю грубить им, если вздумают нести чушь. Да и вообще, Хан Джисон, отказываться от бесплатной еды - это преступление. Пальцы Джисона мелко дрожат и, подавшись было желанию переплести их со своими, Минхо отпускает ладонь, боясь спугнуть и без того нервничающего парня. — А хен умеет убеждать, — улыбается Хан и вдруг спохватывается. — У меня нет подарка для твоего друга. — Феликс из тех людей, кому важно внимание, а не подарок, — пожимает плечами Минхо, довольный, что сумел уговорить. — Я тоже. А ты? Минхо подталкивает соседа к комнате, намекая, чтобы побыстрее собирался. — И я. До квартиры Чанбина всего восемь остановок на автобусе. В девятом часу вечера народу мало и им удается занять места. Минхо, дожидаясь Джисона, распихал еду по двум сумкам, чтобы тащить было легче. Теперь сумки покоятся в ногах, а глаза Минхо - на волосах Хана. Светлые волны прикрывают мочки ушей, в которых виднеются длинные серебристые нити сережек. Послушавшись Минхо, Хан не стал заморачиваться с одеждой. Белая футболка, такие же драные джинсы и, твою ж мать, кожаная куртка. Вот так он не стал заморачиваться, ага. У Минхо слабость на кожаные куртки, да и на футболки с вырезами тоже. Минхо вообще слаб до красивой одежды, а до красивых людей уж тем более. В одно ухо Джисон вставляет наушник, второй протягивает Минхо. Тот с благодарностью принимает. Проводок наушников чуть замызган, по нему бы салфеткой влажной пройтись, чтобы убрать серость. Женский голос с легкой хрипотцой поет о бессмысленности жизни. Уютно. Автобус увозит их прочь от кампуса в новенький район с гигантами-многоэтажками. Родители не поскупились Чанбину на квартиру, Минхо уже бывал у него в гостях пару раз и всегда ловил себя на мысли, что был бы счастлив иметь жилье в таком же районе. Чтобы и инфраструктура, и метро поблизости, и освещение хорошее, что ни одного темного переулка. Ночной город светится вывесками рекламы и ионом баров, звучит музыкой и смехом людей, пахнет наступающей осенью и перечной мятой, навязчиво лезущей в нос. Минхо хочется вдохнуть поглубже. Джисон, прикрыв глаза, шепотом интересуется, как ему песня. Минхо ни слова не понял, он в английском разбирается не так хорошо, чтобы на слух воспринимать речь носителей. Но он кивает, потому что песня хороша. С тобой рядом удивительно хорошо. — Ну наконец-то, — закатывает глаза Чанбин. Черная рубашка выгодно подчеркивает его мышцы, Минхо, хоть и любит постебать Чанбина в спортзале, но завидует его красивому телу только так. У него мышцы растут медленно и с неохотой, по большей части в районе бедер и груди, но вот руки и пресс - его слабые места. — Завались, — заранее предупреждает Минхо. Они вваливаются в квартиру, из рук тут же пропадают сумки. С возгласами о том, что он чуть не умер голодной смертью, Хенджин уносит гостинцы в кухню. На полу валяются кусочки конфетти, на стенах висят гирлянды и фотографии Феликса. На них он кривляется, дуется или смеется так сильно, что краснеет лицом и хватается за живот. Им пришлось порыться в архивах ради таких драгоценных артефактов, но результат того стоил. Под потолком Минхо замечает пару разноцветных шариков, из гостиной слышна приглушенная музыка. — Что бы вы без меня делали, — Минхо скидывает кеды, вешает куртку на крючок и по наитию идет в ванну мыть руки. — Хен, — прокашливается Чанбин, глазами указывая на входную дверь. Точнее на того, кого Минхо у входной двери оставил. Джисон нерешительно жмется, щеки краснеют неровными пятнами. Он и правда не шутил, когда говорил, что чувствует себя неуютно с незнакомцами. — Чанбин, это мой новый сосед Хан Джисон, — Минхо аккуратно обнимает Хана за плечи, — это, Хани, великий и ужасный, но на самом деле очень милый Чанбинни. Будьте знакомы, благословляю вас на долгую и счастливую дружбу. Проследив, как парни обмениваются рукопожатиями, Минхо оставляет их наедине и спешит на кухню. Хенджин успевает разложить по тарелкам снэки и вывалить салат из контейнера в глубокую миску. — Хани, значит? — хитро улыбается он через плечо. — Проблемы? — Минхо принимается помогать с закусками, достает пачку за пачкой из сумок. — Никаких проблем, просто странно. — Что именно? — Ты вроде хорошо к нему относишься, а еще несколько дней назад ныл, что новый сосед - настоящий мудак, — соловьем разливается Хенджин. — Люди меняются, — Минхо пересчитывает бутылки с алкоголем, опасаясь, что литров спиртного слишком много. — Хен, люди не меняются. Меняется наш взгляд на них. — Ты хули в философы заделался, Хенджин-щи, давно не получал? — Ладно-ладно, зануда, больше не лезу. Правду говорят, что не трогай говно, оно и не заво… — Включай духовку, сейчас у нас будет запеканка из худосочного художника. Блюдо вечера, так сказать. Хенджин воет испуганным сусликом, на крики прибегают Чанбин с Ханом. Чанбин ловит убегающего от кары Хенджина в объятия, а сам смотрит на Минхо страшными глазами. — Ты почему не сказал, что Джисон с музыкального? — А с чего должен был? — ухмыляется Минхо. Он догадывался, что стоит Джисону упомянуть о своей специальности, и Чан с Чанбином бросятся ему на шею. Они давно ищут себе профессионала в команду, двоим самоучкам тяжело двигаться вперед, и кто-то, разбирающийся в нотной грамоте и в специальной аппаратуре, им не помешает. — Издеваешься? Да он золото, — Чанбин свободной рукой обнимает Джисона за плечи. Тот неловко улыбается, но признаков паники не подает. — Джисон, а ты рэп читаешь? — Немного, — приглушенный голос доносится откуда-то из под крепких мышц Чанбина. — Пиздец, — восхищенно присвистывает Чанбин, — хен, иди нахер, такой алмаз себе захапал. А ну пойдем, зачитаешь что-нибудь. Чмокнув Хенджина в щеку, Чанбин тащит Джисона за руку по направлению к комнатке, бывшей для хозяина квартиры и спальней, и студией одновременно. Джисон напоследок машет Минхо рукой и исчезает за поворотом в коридоре. Хенджин хмыкает и поправляет растрепавшиеся волосы. За ухом у него виднеется карандаш, хочется отвесит тупую шутку насчет ластика в заднице, но Минхо молчит. — И правда алмаз, да еще такой очаровательный, — подмигнув Минхо, он хватает тарелки и направляется в гостиную. — Где Чан, кстати? — вдогонку кричит Минхо. — Без понятия, на балконе поищи. На столе стоит чья-то недопитая банка колы, и Минхо с удовольствием глотает газировку. В квартире жарко, успели надышать, не мешает окно открыть. Пока он возится с пластиковыми створками, от которых успел отвыкнуть в угоду деревянным в общаге, в кухню входит Чан. — О, хен, как раз о тебе вспоминал, — приветствует его Минхо, сумев наконец-то открыть окно на проветривание. Приветливая улыбка быстро стирается, когда он видит грустное лицо Чана. Синяки под глазами, бледные щеки и печальные глаза как у побитого щенка. Даже вечно торчащие в стороны кудряшки будто бы грустно опустились вниз. — Что-то случилось? — Минхо протягивает ему недопитую колу, Чан с кивком принимает. Потом открывает одну из створок в кухонном гарнитуре, достает рюмку, плещет в нее яблочный соджу и выпивает одним глотком. Кола идет следом, смягчая действие алкоголя. Рюмка громко стукается о столешницу, Чан грузно опускается на табуретку. Минхо с удивлением наблюдает за этой картиной и хмурится, когда ответа на его вопрос так и не получает, зато получает демонстрацию того, что у Чана на сегодняшний вечер одно единственное желание напиться. — Полегчало? — с наигранной заботой интересуется Минхо, вымыв рюмку. Чан покачивает головой, будто в трансе. Несвойственная ему молчаливость заставляет напрячься. — Естественно, нет, не ты ли учил меня, что проблемы спиртным не решить, — Минхо садиться напротив и пытается заглянуть в глаза Чану. — Хен, имей совесть, говори давай, что случилось, иначе придется проводить допрос, а я провалил коллоквиум по технике допроса. Чан усмехается, Минхо становится легче хотя бы от того, что тот его слушает, а не ушел в свои мысли с головой. А Чан умел такое выкидывать. Пару раз Минхо находил его в спортзале со стеклянными глазами. Взгляд в стену, рот приоткрыт, ни единый мускул не двигается. То еще зрелище, в самый раз для дешевых хорроров. — Ну что? Или давай так, раз уж у тебя аппетит разыгрался, — он вновь подходит к шкафчикам с посудой, те уже полупустые, все содержимое терпеливо ждет их на пиршестве в гостиной. Две маленькие рюмки наполняются прозрачной жидкость. Минхо принюхивается, и правда пахнет яблоками, зелеными и кислыми, не пожалели ароматизаторов. Из коробки на полу достает еще одну баночку колы и с громким пшиканьем открывает. — За здоровье и все прочее. Рюмки звенят, раздаются бульканья и громкие выдохи. Минхо спешит запить терпкий напиток колой. — Слушай, у меня терпение не резиновое, хен, — напоминает Минхо, когда Чан вновь не подает признаков жизни. — И психолог из меня так себе. — Да ты иди в гостинную и сам все увидишь, — наконец-то отвечает Чан, осоловело моргая. — И что там? Труп? Отличный подарок на день рождения, — Минхо хоть и пытается шутить, но горло сдавливает тревога. Мало ли до чего эти дураки додумались. — Ладно, я пошел, и соджу уходит со мной, — Чан провожает бутылку грустным взглядом. — Через пять минут не появишься, силком притащу. Чан кивает и машет рукой, мол, вали поскорее, а сам укладывает голову на ладони и закрывает глаза. В коридоре Минхо спотыкается о чью-то обувь, матерясь. Из гостиной доносится басистый смех Феликса и еще пара голосов. Среди них Минхо быстро различает мягкий голос Хана, он немного заикается, пока говорит, нервозность дает о себе знать. Может быть не стоило оставлять его наедине с незнакомой компанией, но Минхо друзьям доверяет, вряд ли они кого-то могут обидеть. Комната просторная, с потолками под три метра, здесь Минхо чувствует себя муравьем. Это в общаге все словно игрушечное и до клаустрофобии совсем недалеко, а в квартире Чанбина все будто бы гигантское. Длинный диван, на котором с легкостью могут поместиться пять человек и еще место останется, плазма на стене, качественная аудиосистема. У окна поставили раскладной стол, а в центре оставили место для танцпола. Под потолком медленно крутится разноцветная лампа, окрашивая в цвета радуги все помещение. По телевизору на минимальном звуке играет клип популярной женской группы, Хенджин вальяжно валяется на диване в одной руке с пультом, в а другой с высоким бокалом. Как истинный эстет даже шпажку с зонтиком себе положил. Чуть поодаль Чанбин что-то выпытывает у Джисона, тому уже успели вручить банку газировки и наградить праздничным колпаком. Пахнет алкоголем, едой и смесью мужских парфюмов. — Минхо-хен! — Феликс, кряхтя, сползает с кресла и, пошатываясь, кидается другу в объятия. Запинается о длинные ноги Хенджина и чуть было не приветствует носом пол, но Минхо успевает среагировать и схватить его за шкирку. — Так рад тебя видеть! Веснушки на лице смешались с блестками, Феликс улыбается и пьяно хихикает, сгребая кофту Минхо на спине. — Да-да, я тоже по тебе скучал, дорогой сосед, — бубнит Минхо, наслаждаясь знакомыми теплыми объятиями. — С днем рождения, оболтус. Уже успел язык помочить? — Немного, не волнуйся, тебе еще осталось, — Феликс кивает на стол, где тарелки с едой плотно ютились рядом друг с другом. Под столом - ровный ряд из еще закупоренных бутылок. — Ох, Минхо-хен, — вздыхает именинник, поднося ладонь ко лбу, — чем старше ты становишься, тем сложнее для тебя праздновать свой день рождения. Если раньше звучало “я стал на год старше”, то теперь это “я стал на год старее”. Иногда я с удивлением осознаю, что мне двадцать, двадцать гребанных лет! Мне восемнадцать, хочется сказать, да ладно, мне только-только стукнуло шестнадцать, о чем вы, я тринадцатилетний подросток. Но это ложь, мне двадцать, и я больше не взрослею в глазах закона и в глазах природы, я теперь с каждым годом все ближе к старости, потому что как биологический вид достиг своего расцвета. Но спасибо за поздравление, люблю тебя, хен. Минхо удивленно хлопает глазами. — Енбоку больше не наливать, — инструктирует он Хенджина. Возмущенный Феликс, комично надув губы, сильнее сжимает Минхо в объятиях, видимо, намереваясь задушить. — Какие нежности пошли, Енбок, давай наедине, ладно? — откуда-то сбоку ржет Чанбин, Минхо оборачивается и ловит удивленный взгляд Хана. — Ладно-ладно, недотрога. Пошли познакомлю. На кресле, откуда сполз Феликс, сидит тощий юноша в клетчатой рубашке и темных джинсах. По лисьему лицу Минхо сразу же узнает Чонина - нового соседа Феликса. Чонин улыбается, губы складываются в продолговатую линию, напоминая смайлик из скобочек, очки на носу чуть подпрыгивают, когда Феликс с силой тянет парня за руку на себя. — Это Ян Чонин, мой сосед, — юноша на полголовы выше Феликса и вот-вот перегонит в росте самого Минхо, что за малышня нынче высокая пошла. Рука Феликса заботливо падает на талию Чонина, тот будто бы и внимания не обращает, кланяясь Минхо. Они обмениваются любезностями, перекидываются парой фраз об опыте проживания с их общим другом. Чонин как бы по секрету делится, что Феликс постоянно путает их носки и не слышит будильник, Феликс, смеясь, бьет его по плечу. И где-то между одним из их взглядов друг на друга или переброшенной шуткой, известной только Феликсу и Чонину, Минхо вдруг понимает, что именно так расстроило Чана. Его объект воздыхания нашел себе другого человека. Вот так просто, проще, чем касающиеся уха Чонина губы, когда Феликс шепчет ему что-то, проще, чем рука Чонина на чужом бедре. Просто для них и смертельно больно для Чана. Вряд ли они соулмейты, Феликс бы наверняка рассказал, но что-то притягивает их друг к другу. Злость и обида за друга, родившиеся в груди, тут же умирают, когда Чонин, заботливо заправив прядь волос Феликсу за ухо, интересуется, что тот хочет выпить и уходит к столику, оставляя бывших соседей наедине. — А вы хорошо сошлись, — Феликс как-то смущенно кивает, и веснушки будто бы становятся ярче. Они наблюдают, как длинные пальцы Чонина обхватывают горлышко бутылки, в высокий стакан льется совсем немного алкогольной жидкости, зато на сок Чонин предусмотрительно не скупится и добавляет сполна. — Он похож на тебя, хен, — навалившись на любезно подставленный Минхо локоть, шепчет Феликс. — Это чем же? Я уникальный! — Не спорю, но он почему-то тоже называет меня Енбоком, когда злится. Минхо смеется. Может быть, он сможет со спокойной душой отдать Феликса в чужие руки. Веселье начинается с легкой руки Чанбина, когда он наконец-то отлипает от Джисона. Под громкий тост в честь Феликса и вывернутые почти на максимум динамики, Минхо под локоть уводит Хана в угол потише. Пихает ему в руки тарелку салата, кусок пиццы, предупреждая, что стоит моргнуть, и стол опустеет, а сам рядом потягивает мешанину из газировки и алкоголя. Парни едят, включают караоке, Чанбин притаскивает с кухни задремавшего Бан Чана и передает ему микрофон. — Как ты? — шепчет Минхо Джисону прямо в ухо, когда вошедший во вкус Чан зачитывает один из треков ZICO. Разноцветные пятна лампы падают Хану на лицо, подсвечивая шальной взгляд. Волосы переливаются нежно-розовым оттенком, потом вдруг становятся голубыми. Ресницы отбрасывают длинные тени на скулы. Он хвалит еду Минхо и на заданный вопрос кивает, мол, все в порядке. Минхо не хочется ввязываться, но краем глаза он все равно наблюдает то за Чонином, хихикающим над шутками Хенджина, то за завывающим в микрофон Феликсом, то за Чаном. Тот исподлобья следит за парнями и, судя по нахмуренным бровям и стиснутой челюсти, борется с собой и со своими чувствами. Когда Минхо заканчивает мурлыкать в микрофон один из хитов Twice, Феликс притаскивает откуда-то колоду карт и настаивает на игре в мафию. Приходится свалить на пол подушки и пледы, туда же перенести еду и напитки, усесться в круг и вытянуть по карте. — Какие правила? — шепчет Хан на ухо Минхо. — Ты никогда не играл в мафию? — вырывается само собой, о чем он тут же жалеет, видя, как взгляд Джисона тушуется. — Ну, все когда-то бывает в первый раз, да? Смотри сюда. Джисон быстро схватывает суть игры, пока Феликс с Чанбином спорят за роль ведущего. Минхо очень хочется спросить, как так вышло, что Джисону не приходилось играть в одну из самых популярных игр “для попоек”, но спорщики наконец решают конфликт простым камень-ножницы-бумага. Феликс победно вскрикивает и велит всем закрыть глаза, потому что “наступает ночь”. Игра длится ровно два раунда, Чанбин, не умеющий врать от слова совсем, продувает сразу же, обрекая команду мафии на поражение. От внимательного взгляда Минхо не ускользает, как Чонин недовольно зыркает на продувшего сокомандника, и в следующем раунде Минхо выводит его на чистую воду, и игра заканчивается. Звенят бутылки, со всех сторон раздается хруст и чавканье, приглушенная музыка приятно играет на фоне. В следующей игре Минхо выпадает быть мафией вместе с, о, боги, опять Чанбином. Он проводит по шее большим пальцем и высовывает язык, зыркая на несчастного мафию, беззвучно обещая, что сотрет его в порошок, если они опять продуют. Мафия, чтобы снять с себя лишние подозрения, убивает Хенджина, а доктор, по своей природе эгоист, лечит сам себя. Подозрения падают на странно улыбающегося Чана, у того не получается оправдаться, и вот два мирных жителя убиты за один раунд, Минхо гордится своими навыками. Этот раунд остается за ним, хоть Чанбин вновь себя выдает и проигрывает. — Ну как тебе? — Джисон отдает карту доктора Феликсу, чтобы тот смешал колоду. — Удивительно интересно, тебя практически невозможно прочесть, — Минхо ухмыляется, довольный похвалой. — Остальные проще, у них на лбу все написано, — он пододвигается вплотную к Минхо и шепчет на ухо: — А по выражению лица Феликса и вовсе можно всю игру за раунд закончить. Спустя еще три игры запал кончается, решено сыграть во что-то другое. Из предложенных “Я никогда не”, “Семь минут в раю” и “Правды или действия” решено выбрать наименее откровенное развлечение и, разделившись на команды, они приступают к “Крокодилу”. Кривляния Хенджина и Чанбина вызывают хохот до слез, но никакой информации не дают. Попавший в команду с ними Чан, закатив глаза, показывает нужное слово сам, пока эти дурачки ухахатываются сами с себя. Когда приходит очередь Джисона и Минхо они, даже не сговариваясь, удивительно гармонично изображают мумию фараона: Минхо складывает руки на груди, а Джисон изображает над ним треугольник пирамиды. И так по кругу. У Джисона очень живая мимика. Глаза, губы, щеки - все играет эмоциями, а он ведь даже не актер, но ему хочется верить. Минхо все смотрит и смотрит, как изгибаются его тонкие губы, как морщится курносый нос. И блеск в глазах, в приглушенном освещении комнаты напоминающий крошечные искры костра, будят и в нем самом какой-то странный азарт. Он не любитель подвижных игр, но с удовольствием вскакивает со своего места, отбрасывая сторону теплый плед, чтобы снова и снова изображать сумасшедшие позы. В их дуэте он на втором плане, все софиты и овации достаются Джисону, который одним точным взмахом руки и поворотом головы может донести значение загаданного им двоим слова, Минхо где-то сзади создает фон и декорации. Парни улюлюкают, смеясь с очередной пантомимы в исполнении Джисона, а у Минхо трещит сердце от того как гармонично Джисон вписывается в их компанию, от того, как широко он улыбается, когда парни за несколько секунд угадывают то, что он пытался изобразить. От того, насколько у Джисона очаровательный смех. — Хен, давай танцевать, — орет Хенджин, по личному мнению Минхо ему бы пора танцевать до кровати и укладываться спать, но кровь отчего-то бурлит в венах и он соглашается. Устав от игр, все расползаются по уголкам комнаты, но неугомонный Хенджин предлагает продемонстрировать новую связку из танца, над которым они работают в клубе с самого начала семестра. У Минхо под ногами совсем немного кружится пол, доски ламината будто бы становятся объемнее и в хаотичном порядке меняются местами. Но срабатывает мышечная память, и как только из колонок доносится выбранный их преподавателем трек, Минхо сразу же принимает исходную позу. Чанбин улюлюкает, глядя на изогнувшегося Хенджина, но резко замолкает, когда парень стреляет в него острым взглядом. Минхо смеется, наблюдая за их переглядками, и пытается контролировать собственное тело. Стиль контемпорари, предложенный преподавателем в этом году, для них новый, а потому шанс подвернуть лодыжку, танцуя на пьяную голову, очень даже высок. Музыка плавная, она ведет Минхо, управляет телом за него, руку в сторону, вытянуть ногу вперед, корпусом изобразить волну. Еще на первых неделях занятий, когда тело казалось деревянным и неподдающимся дрессировки, Минхо с некоторым смирением осознал, что ему проще говорить языком танца, нежели вслух. А куда юрист без ораторских умений, если не в запыленный офис с горами бумаг. Однако профессия есть профессия, и он в некотором смысле уже в ней преуспел, участвуя в конкурсах, выставках, олимпиадах и прочем, а танцы так и остаются просто танцами, просто отдушиной и шансом если говорить не с другими, то с самим собой. Карьеру на этом поприще строить было уже, к сожалению, поздно. Феликс порывается присоединиться к ним, но тут же путается в конечностях, и заботливые руки Чонина отправляют его обратно на кресло. Хенджин рядом не в такт виляет бедрами и чертовски фотогенично откидывает длинные волосы со лба. Когда песня подступает к кульминации, Минхо, чувствуя, будто за спиной вырастают крылья, легким прыжком оказывается на полу прямо перед усевшимся на ковре Ханом. Тот с приоткрытым ртом следит за блуждающими по чужой груди руками, за сверкающими глазами и хочется что-то сказать, но изо рта кроме хриплых звуков ничего складного не вылетает. Минхо жмурится, довольный произведенным эффектом. — Не знал, что в университете есть курс стриптиза, — Чан восхищенно хлопает в ладоши и помогает обессилевшему после таких выкрутасов Минхо подняться с пола. — Водички? — С удовольствием. Хан подрывается с места и уносится в кухню, откуда через пару мгновений, за которые Минхо успевает провести с Чаном невербальную беседу взглядами, возвращается с полным стаканом. Даже пару кубиков льда добавил, и Минхо хочется прослезиться от этого незатейливого жеста. — Иди съешь что-нибудь, — Чан подталкивает Минхо к столу с остатками еды, а сам, извинившись, уходит ответить на входящий вызов. Минхо, схватив со стола остатки съестного, приземляется рядом с Джисоном. От того чуть тянет сигаретным дымом, Минхо и не заметил, как тот успел выскочить на балкон, чтобы выкурить сигарету, но запах не отталкивающий. Он смешивается с нотами мяты, парфюмом и превращается в тончайшую мелодию, загадочную и притягательную. — Ты хорошо танцуешь, — Джисон улыбается уголком губ. — Не только конвенции цитировать умею. — Они соулмейты? — чуть погодя спрашивает Хан, когда Минхо отправляет в рот пару кусочков вяленого мяса. — Сам как думаешь? Они смотрят на танцующих в середине комнаты Хенджина и Чанбина, танцем их вращение вокруг собственной оси назвать сложно. Голова Хенджина удобно улеглась на широкое плечо Чанбина, руки переплетены на талии, губы то и дело скользят по чужой щеке и уголку губ. — Так и думаю, — отвечает Хан, делая глоток темной жидкости из большой чашки. — Это чай? — любопытствует Минхо, принюхиваясь и улавливая нотки жасмина. — Ага, делаю паузу. — Пф, тебе сколько лет? Но да, они соулмейты, месяца не прошло с тех пор, как о метках узнали. Правда, сладенькие? — воркует Минхо. — Слишком сладенькие, — прохладным тоном отвечает Хан и Минхо смотрит на него, вскинув брови. Но вместо вопросов, которые так тянет задать, он выхватывает из чужих рук чашку и протягивает раскрытую ладонь. — Твоя пауза окончена, пошли танцевать! — Я не умею танцевать. — А тут кто-то смотрит на твои умения? — Ты? — Я закрою глаза, если ты стесняешься. Но, если быть честным, я люблю держать зрительный контакт, когда танцую с кем-то, — и хитро подмигивает. Джисон невнятно топчется на месте, покусывая нижнюю губу. Зрителей у них на самом деле не много: Феликс уже сладко похрапывает на кресле в объятиях Чонина, тот уткнулся в телефон и что-то смотрит, не обращая внимания на происходящее. Чанбин и Хенджин куда-то подозрительно пропали, и Минхо клянется, что побьет их обоих, если застанет за чем-то непристойным, надо ведь совесть иметь. Чан, с очередной банкой колы в руке, меланхолично смотрит в окно, пальцы левой руки машинально выстукивают по подоконнику ритм песни. Минхо, как и обещал, закрывает глаза ладонью и вновь отпускает тело в объятия музыки. Это приятно, на самом деле. Танцевать, когда на тебя смотрит тот, чей взгляд тебе приятен. Они цепляются кончиками пальцев, легко ударяются локтями, присутствие другого ощущается теплом чужого тела, плавными вибрациями в воздухе и сбившимся дыханием. Минхо хочется посмотреть на танцующего Джисона, узнать, чувствует ли он себя также комфортно, как во время игры. Но он дал слово не смотреть, и жмурит веки сильнее, оставаясь верным обещанию. Вероятность разрушить какое-то хрупкое доверие, сложившееся у них за несколько недель совместного проживания, отчего-то пугает. Не так уж много вещей в мире, которые Минхо на самом деле волнуют. Свое здоровье и здоровье его родителей, финансовая подушка безопасности, хоть и чертовски хлипкая, друзья и учеба. Мнение малознакомых людей о нем в эту категорию не входит, Минхо научился не обращать внимания на других и на то, что о нем говорят за спиной. А говорили много. Показушник, странный, заучка, затычка в каждой бочке, странный, грубиян, выскочка, странный, странный, странный, господи, какой же ты странный. Слова ранили хуже ножей, пока Минхо не возвел вокруг своего сердца барьер от слов-клинков. И мнение людей перестало что-либо значить. Мнение Джисона его волнует. И дело вовсе не в их вынужденном совместном проживании. Это что-то глубже. На том уровне, где Минхо фанатично красит волосы, желая привлечь внимание и не упустить “своего” человека. На уровне “Я хочу тебе понравиться”. Биты сменяются тягучей мелодией, угадывается отпечаток любви Хенджина к томной музыке Ланы дель Рей, наверняка он приложил руку к созданию плейлиста. Алкоголь будто бы с новой силой ударяет в мозг, Минхо вдруг безудержно сильно хочется обнять покачивающегося рядом Джисона. Жест для него нехарактерный, он не любитель физического контакта, и уж тем более не инициатор. Но женский голос из колонок будто бы наставляет его сделать что-то, подталкивает мягкими “Скажи мне да”, и Минхо теряет над собой контроль. Одна рука на плечах Джисона, другая - на тонкой талии, носом к ямке ключиц. В груди жжет, метку охватывает пламя. Он довольно улыбается и наслаждается украденным мгновением. Скажи мне “да”, скажи “да” раю. Мышцы под пальцами каменеют. Минхо знает, что совершает ошибку. Ты странный-странный-странный. Минхо тянет к нему, может быть, вся вина на алкоголе, на витающей в воздухе атмосфере романтики, умело созданной милующимися Хенджином и Чанбином. На бесконечном одиночестве и желании чувствовать хоть что-то. На его мечте. Вина на улыбке Джисона, на его хриплом голосе и обтянутых светлой тканью широких плечах. Чтобы назвать кого-то виновным, нужно вину доказать. Для доказывания необходимы доказательства, причем достоверные, относимые и допустимые. Из доказательств у Минхо только бьющееся сошедшей с ума птицей сердце в груди и желание прижаться ближе. Получается, что вся вина на нем? Поддайся мне, поддайся небесам. Минхо резко распахивает глаза, чувствуя, как Джисон аккуратно выворачивается из его рук и не смотрит в глаза. Улыбка, цветущая на его губах весь вечер, увядает. Он отворачивается и молча уходит к столу за еще одной порцией соджу. Птица в груди, болезненно вскрикнув, умирает.