о чувствах

      Файл «глава 9» стабильно пустует уже вторую неделю. Минхо тошно смотреть на идиотский белый фон: он режет глаза и показывает своё «ничего» слишком открыто. Слишком явно даёт понять, что без своих идиотских букв и пятизначных чисел в счётчике слов Минхо представляет из себя такое же пустое ничто.       Чтобы не думать о совсем не обнадёживающем «ничто», он вставляет в пустой файл треть первой главы и ставит несколько новых абзацев сверху. Мотивации в виде предлога отвлечься от всего и сразу хватает лишь на полтора скудных предложения. Идёт совсем тяжело: Минхо не помнит, что происходило в прошлой главе, и не помнит, что должно происходить дальше, — бессмысленные переживания выживают из головы все мысли, что хоть как-то касаются чего-то кроме искрящихся жизнью глаз и боли, трещинами расходящейся по всегда светлому лицу. Чего-то кроме звонкого хохота и надрывного шёпота. Чего-то кроме Хан Джисона.       Джек, думает Минхо, и без него отлично справляется: у него уже почти есть девушка и жизненные ориентиры. А у Минхо — заплесневелый огурец в холодильнике и чёткое осознание своей ничтожности. У Джека есть огромный опыт за плечами и поддерживающее окружение — а у Минхо есть почему-то всё ещё поддерживающий с ним связь Чанбин и телефон с номером Хан Джисона. У Джека, кажется, впереди яркая и богатая на радости жизнь — а у Минхо впереди одинокое бессмысленное существование и, видимо, очередной депрессивный эпизод.       Минхо тяжело. И в это «тяжело» он возвращается словно с небес на землю — бесконечно падает и падает, теряется в собственном страхе и пространстве, а затем разбивается, ломает конечности с полным пониманием того, что здесь он уже был. Здесь привычно и знакомо, пусть и немного пусто. Ничего, переживёт — так он думает в начале. А после начинает надеяться, что ошибался.       Новый год, всегда игнорируемый, Минхо не отмечает совсем и вспоминает о нём только после сообщения банка с утра. За два часа до полуночи к нему врывается Чанбин с жаждой крови в глазах и коробкой конфет под мышкой.       Минхо на него ворчит, но впускает и даже спрашивает, как дела. Чанбин смотрит на него как на умалишённого и молча достаёт из дипломата ещё три огромные шоколадки.       Он выхаживает Минхо снова: помогает прибраться, сидит с ним до самого утра, заказывает завтрак и заставляет сходить в душ «хотя бы ради приличия перед новым годом». Тот закатывает глаза, но уходит за чистой одеждой. Чанбин включает какой-то фильм — кажется, комедию нулевых — и, осторожничая, спрашивает о его состоянии. Минхо нехотя отвечает, что всё как обычно, и закидывает в рот очередную конфету. Морщится: ком в горле будто бы совсем уже обживается и периодически напоминает ему о тупой боли где-то глубоко внутри. Слёзы, кажется, своё обещание сдерживают.       Так проходит что-то около двух недель. Минхо теряется в пространстве и времени окончательно и уже не пытается подходить к кабинетной двери: ему стыдно за себя и за свою беспомощность. Он ложится спать, когда приходится, а в остальное время читает расчерченные простым карандашом книги, которые находит распиханными по всей квартире, и думает. Думает много и долго, прокручивая в голове одни и те же моменты, одни и те же слова. Ещё чуть-чуть — и вечно проигрывающийся у него в голове шёпот Джисона, разбитый и надрывный, будет утягивать его в самые худшие кошмары.       Минхо понимает, что устал вспоминать — большие блестящие подступившими слезами глаза запоминаются слишком чётко, въедаются в память и отравляют мозг. Он не знает, когда всё зашло так далеко, когда ему стало не всё равно. Он вечно ловит себя на том, что проверяет уведомления, подолгу пялится на улыбающегося Джисона у него на аватарке. Минхо бы хотел написать ему. Написать, спросить, как он, попросить прощения и объясниться. Только вот знать бы в чём.       Теперь отсюда, из всё того же «тяжело», Минхо понимает, что рядом с Джисоном он как будто бы и сам становился чуточку живее. И вся эта живость, мнимая и поверхностная, уходит вслед за ним — тоже резко, тоже странно. Она вживается в Минхо как влитая, будто была с ним всегда, а затем, выпутываясь из поросших вокруг чувств и привычек, раздирает все внутренности и оставляет с зияющей дырой где-то у сердца. Если оно у Минхо, конечно, всё-таки есть.

~

      Минхо абсолютно точно уверен в том, что нихрена хорошего из этого не выйдет. Минхо абсолютно точно уверен в том, что Джисон уже сто раз его забыл и вспоминать вряд ли захочет. Минхо абсолютно точно уверен в том, что ведёт себя ужасно глупо. Но вот он, асболютно точно уверенный, забытый и глупый, стоит перед входом в злосчастный клуб и не может оторвать взгляд от афиши.       «Долгожданный концерт восходящих звёзд» — ага, ещё какой, думает Минхо. Ему вспоминается та навязчивая идея, зудившая в голове всё время после его внезапного возвращения к привычной (в смысле одинокой) жизни. Расставить все точки над «i», так ведь? Да, именно для этого он только что практически сбежал со встречи с руководством — чтобы просто поговорить. Решить всё раз и навсегда.       Свои почти что бесконечные метания и попытки найти предлог для… да хоть чего-нибудь уже, господи, Минхо тактично игнорирует. Он просто не мог больше терпеть: время, казалось, утекало сквозь пальцы. Вслед за ним и жизнь.       Кто-то задевает его плечом, пихает в спину; в толпе, наверное, слушателей взрывается визгливый хохот. Минхо проглатывает нервозность.       Дурацкий костюм (оказавшийся совсем необязательным атрибутом деловой встречи) грузом висит на плечах, сковывает грудную клетку и выкачивает воздух из лёгких. Минхо слепо пробирается через толпу, снова распихивает людей локтями. Пространство мелькает перед глазами тёмными вспышками, его взгляд, несколько раз проскользнув мимо, цепляется за нужную дверь. Сердце начинает тарабанить по рёбрам.       Тёмные коридоры двоятся, сплетаются и уводят Минхо всё глубже. Тяжело дыша, он с третьей попытки добирается до нужной двери. В свой прошлый визит сюда Минхо чувствовал жизнь, постепенно свыкался с переменами и вливался в хоть какой-то её ритм. А сегодня они преследуют его тенями по углам и болезненными отголосками чувств глубоко внутри. Звонкий, всё такой же нестройный смех эхом толкает в спину. Минхо заносит ладонь.       «Джисон другой», — первое, что проносится у него в голове, когда он несмело заглядывает в гримёрку. Джисон другой, и эта странная перемена запускает системный сбой у Минхо в голове.       Его теперь тёмно-синие волосы ярко оттеняют синяки под глазами. Кожа больше не переливается бронзой, тускнеет. Он стоит у того самого дивана, уткнувшись в телефон, и запоздало поднимает взгляд. У Минхо сводит сердце и душит горло. Боковым зрением он замечает тёмную макушку Хёнджина.       Джисон хмурится. Минхо жадно прослеживает за тем, как он расправляет широкие плечи. Кивает. А затем застывает, понимая, что не знает, что говорить.       — Я… — начинает Минхо. Голос не слушается. — Я не прошу выслушивать меня или… не знаю, что там обычно делают, чтобы хотя бы попытаться казаться не-мудаками… — Он вздыхает и поджимает губы.       Джисон смотрит твёрдо, настороженно. Он суёт телефон в задний карман брюк и, бросив беглый взгляд на Хёнджина, шагает вперёд.       — Но ты пришёл.       — Д-да, я… — Минхо сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони. Смотрит на него, совсем другого, и в груди снова уродливыми кляксами расплывается что-то жгучее, почти что разъедающее плоть.       — Зачем ты пришёл, Минхо? — Минхо сдерживается, чтобы не вздрогнуть: Джисон впервые обращается к нему так холодно и прямо. Внутри что-то противно щемит, когда он встречает его взгляд своим. Глаза у Джисона тёмные, грустные. Минхо в них на секунду мерещатся слёзы.       — Это… — Он непонимающе хмурится. — Это всё? Мы… Теперь ты меня ненавидишь или…       — Господи, — уничижительно нахмурившись, тянет Джисон. — Ты серьёзно не понимаешь?       Минхо глупо моргает и чувствует себя самым ограниченным человеком на земле. Сердце замирает у самых рёбер, словно чуть что обещает вывалиться наружу через уже проломленную живостью дыру.       — Ты использовал меня, Минхо.       Джисон, кажется, ждёт ответа. Минхо молчит. Молчит и с ужасающим вниманием следит за тем, как его лицо искажается болью.       — И что, ты больше ничего мне не скажешь? — Минхо смотрит в его глаза так просяще, словно вот-вот — и упадёт на колени, сложит руки в молитве. — Ты сам пришёл сюда и теперь ждёшь, что я всё пойму без слов?       — Я…       — Ты бесчувственный, бессердечный робот, ты в курсе? — выпаливает Джисон и прикусывает задрожавшую нижнюю губу. — Уходи, Минхо. Пожалуйста. Уходи.       Он не помнит, как ушёл и когда вернулся домой. Он не помнит себя, теряется среди бесконечных мыслей об упущенном и отключается, как только касается кровати. Той ночью ему снится Джисон.       Дурацкой помятости — недостаточной, чтобы называться прямо-таки депрессивным состоянием, и избыточной, чтобы считаться просто плохим настроением, — с утра совсем не способствуют сообщения Чанбина, отправленные с разницей в полчаса. В первом Минхо, едва продравшего слипшиеся глаза, встречает неизменное «нежного пробуждения», а во втором — слишком аккуратное и завуалированное даже для Чанбина уточнение насчёт дедлайнов.       На пути хоть куда-нибудь, где можно заняться хоть чем-нибудь, он замирает посреди коридора и долго рассматривает дверь кабинета. Зайти туда после такого долгого перерыва кажется страшным, почти невозможным. Минхо мнётся перед ней долгие минуты, словно решается на что-то ужасное.       Едва начатая глава встречает его тремя написанными строчками и ущемляющим его и так едва живое достоинство счётчиком слов внизу экрана. Минхо сильно прикусывает губу и прикасается к клавиатуре. Первые слова никак не приходят в голову. Внезапно думает о собственной ничтожности и почему-то злится. С открытым планом книги во втором окне слов вдруг становится больше: они перерастают в предложения, предложения — в абзацы, а абзацы — в целый эпизод. Мрачный и скудный на описания, но эпизод. Ничего, это можно исправить — главное, чтобы было что.       То ли после своей маленькой победы над дурацким почти уже вот-вот писательским блоком, то ли после выплеснутого в текст чего-то травящего изнутри, но Минхо начинает чувствовать себя лучше и в приподнятом (насколько это возможно в состоянии несостояния) настроении выходит на кухню найти чего-нибудь пожевать. А затем, сам себя удивляясь, собирается и уходит в магазинчик в доме напротив.       На улице свежо. И свежесть эта окутывает со всех сторон, тянет дальше по улице и, кажется, насильно вертит его головой. Минхо осматривается, задерживается на только-только потемневшем небе. Звёзды переливаются далёким холодом, и он глубоко вздыхает: пора возвращаться в реальность. В свою реальность, где у него есть только он сам, тексты и немного мира вокруг, за которым, вообще-то, всё ещё можно наблюдать.       Снег сладко хрустит под ногами, подмигивает переливами и увлекает в странно-приятное «сейчас». Минхо выдыхает ртом и прослеживает взглядом за рассеивающимся паром. Где-то между скользкой дождевой канализацией и заваленной снегом клумбой у парковки он тянется к телефону проверить только-только пришедшее уведомление и там же и замирает.       «Хани просит вас улыбнуться так же широко, видали?» Широкая довольная улыбка и счастливо блестящие глаза, прикрытые снова ярко-розовой чёлкой, лопают что-то очень болючее внутри. Джисон такой же счастливый, каким и был. Ему хорошо. Без Минхо.       Тем вечером Минхо складывает в корзинку пакет молока, кисть бананов, три огромные шоколадки и просит на кассе ментоловые сигареты.       Никотин горчит на губах. Минхо косится на тлеющую сигарету между пальцев и прикусывает кончик языка: целый год бросать, чтобы так глупо вернуться. Холодный ветер бьёт в лицо и приносит за собой удушающую свежесть. Минхо морщится и переводит взгляд на город, выглядывающий из-за углов сорняками насаженных домов. Где-то вдалеке воет машина. Чанбин-щи: [9:34 pm] Любовь моя, прости, что заёбываю, но эти суки прижимают и пытаются сдвинуть сроки дедлайнов [9:34 pm] Ты там как? [9:34 pm] Может, я могу что-нибудь сделать? [9:34 pm] Можешь мне прислать, пожауйста, хотя бы примерный объём восьмой, девятой и десятой глав? [9:35 pm] Она с меня не слезет, пока я числом слов ей в рожу её намалёванную не ткну       Минхо тяжело вздыхает и тычет дотлевающей сигаретой в блюдце для десертов.

Ли Минхо: Я понимаю [9:35 pm] Пара минут [9:35 pm]

      Он засовывается обратно в комнату, но окно не закрывает. Компьютер встречает довольным урчанием.

Ли Минхо: 7438 слов в восьмой [9:39 pm] Девятую пишу [9:39 pm] Десятая пока только в мечтах [9:39 pm] Прости [9:39 pm]

      Чанбин просматривает сразу же. И сразу же начинает печатать ответ — очень, очень долго печатать. Чанбин-щи: [9:47 pm] Ничего, дорогой [9:47 pm] Не переживай об этом, ладно? [9:47 pm] Ты умница, спасибо тебе. Ты меня спас

Ли Минхо: У меня есть маленькие тексты [10:21 pm] Что-то типа зарисовок [10:21 pm] Пойдёт куда-нибудь? [10:21 pm]

Чанбин-щи: [10:26 pm] Конечно! [10:26 pm] Я спрошу у начальства, но когда Сохён уйдёт в отпуск [10:26 pm] В смысле послезавтра [10:42 pm] Пиши мне, пожалуйста [10:42 pm] Хотя бы отвечай [10:42 pm] Я волнуюсь

~

      Минхо, пристыжённый самим собой, постепенно вливается в свой специфичный ритм жизни и даже с горем пополам, но дописывает девятую главу. Выходит она какой-то слишком тоскливой, сухой — но Чанбин всё равно хвалит и приглашает на чай. Так проходит несколько дней — странных, серых и пустых.       Минхо злится на своё возвращение к сигаретам: противный ментол взрывается в голове яркими вспышками прошлых лет и растекается тоской по венам. Затоптанные бычки на школьном дворе, широкие улыбки и тёплые пальцы. Звонкий смех, счастливые глаза и холодные вечера вместе. Его когда-то яркая жизнь вдруг стала… вот этим. Кажется, всё началось с универа.       Колющий дыхалку зимний ветер вдруг задевает внутри что-то давнее, крепкая затяжка душит сердце. Минхо морщится и вынимает сигарету изо рта, перекатывает натянутые ручки пакета по холодной ладони. Пакет молока противно тычет ногу каким-то невозможно острым краем. Его напряжённый взгляд вдруг находит яркий диск луны. Тот перебирает блестящий снег и разливается отсветами по льду.       Едва не поскользнувшись, Минхо тихо выругивается и сползает с тропы-опасной на тропу-заснеженную. Он напрягается, когда замечает сгорбленный силуэт у подъездной двери, и теряет землю под ногами, когда подходит чуть ближе.       Укутавшись во всю ту же, похоже, совсем не греющую куртку чуть ли не с ногами, Джисон одними глазами выглядывает из-за её воротника и ёрзает задом на краю последней ступеньки. Завывающий ветер треплет его всё ещё синие волосы.       — Ты… — начинает Минхо. Голос противно хрипит. — Ты чего здесь?       Джисон, встрепенувшись, выныривает из куртки и смотрит. Смотрит так виновато и пристально, что Минхо чувствует, как задыхается.       Он расплывается в не менее виноватой улыбке.       — Соскучился.       Минхо хмурится и, кажется, подвисает. Рассматривает его потерянным взглядом снова и снова. Джисон поднимается на ноги и поджимает губы. В голове у Минхо тут же пустеет.       Он слабо кивает и случайно вспоминает и про пакет, почти режущий ладонь тонкими ручками, и про сигарету, обжигающую пальцы. Джисон переминается с ноги на ногу и внимательно следит за тем, как Минхо пробирается к мусорке по льду и, приползши обратно, обожжённой рукой набирает код от домофона. Они молча проскальзывают в тёплый подъезд.       — Долго ждал?       Джисон морщит красный нос и качает головой. Его большие усталые глаза неотрывно рассматривают лицо Минхо — Минхо смущённо косится на пачку молока, углами торчащую из пакета.       Минхо не знает, что говорить, когда заходит в квартиру и щёлкает выключателем света. Минхо не знает, что говорить, когда распихивает продукты по кухонным шкафчикам и натыкается на изучающий взгляд Джисона, точно спиной на кончик ножа. Минхо не знает, что говорить, но чувствует необходимость сказать хоть что-то, сгустившую и так душный воздух кухни.       — Прости меня.       — Хочешь, посмотрим «Мстителей»?       Получается одновременно и глупо. Минхо впивается пальцами в столешницу гарнитура. Джисон тяжело вздыхает.       — Прости меня, — повторяет Минхо. — Я не…       — Перестань, — устало перебивает Джисон. — Я идиот, давай на этом закончим, ладно?       — Чего? — Минхо оборачивается.       — Я идиот, я вспылил и… я и сам не до конца понимаю, что это было. Прости, хён-а.       Минхо хочет ответить, возразить, хотя бы попытаться разобраться, но вместо этого смиренно наблюдает за тем, как быстро плавит его мозг с уже родного «хён-а».       — Так что, «Мстители»? — Джисон ёрзает на стуле и упирается ладонями в бёдра. Его умоляющий взгляд Минхо находит почти сразу.       — А…       — Мы поговорим, — торопливо дополняет он. — Но позже. Обещаю. Хорошо?       Минхо кивает, слабо соображая, что вообще происходит.       Они перебираются в гостиную. Минхо осторожно наблюдает за тем, как Джисон прощёлкивает несколько каналов и подбирает ноги под себя. Его сосредоточенное лицо в тёплой желтизне от подсветки кажется каким-то слишком нереальным. Минхо оглаживает взглядом всё такой же покатый профиль, соскальзывает на пухлые губы и возвращается к блестящим глазам.       — О, эту я ещё не видел. Посмотрим?       Джисон ползёт по дивану и замирает на четвереньках, внимательно посмотрев ему прямо в глаза. Минхо бездумно кивает.       — Этот выпуск, кажется, про змей. — Джисон усаживается совсем рядом и обдаёт его волной сладкого кошмара. Минхо рефлекторно тянет носом. — Тебе нормально?       — А?       — Про змей, говорю, нормально тебе?       — А, да, конечно нормально.       То, что речь шла, оказывается, про документалку на телевизоре, до Минхо доходит только спустя три разных вида питонов: зелёных, красных и коричневых — и одну до болезненного горячую руку на его пояснице.       Минхо смутно понимает, когда происходит… это. Он просто наконец-то вслушивается в приятный голос диктора, засматривается на разноцветных змей среди ярко-зелёных джунглей, а потом случайно натыкается взглядом на сморщенное лицо Джисона. Хихикает.       — Жуткие?       Джисон вжимает голову в плечи и быстро кивает.       — Включай своих «Мстителей».       — Не, — он продолжает с поразительной увлечённостью для человека, не любящего рептилий, рассматривать экран телевизора, — они красивые.       Минхо озадаченно дует губы и возвращается к истории про питона, проглотившего индонезийку. А после вздрагивает, когда Джисон медленно проскальзывает пальцами дальше по его пояснице и цепляется за талию. Тёплая щека утыкается ему в плечо.       — Ну и жуть, — бурчит Джисон и отворачивается сильнее. Взволнованный интервьюер тараторит что-то про разбросанные по лесу вещи. Минхо, совсем отчаявшийся, накрывает его пальцы своими и откидывается затылком на спинку дивана. Джисон довольно сопит.       Сосредоточиться у Минхо больше не получается — хотя он, если честно, не особо-то и старается. Джисон вертится рядом как уж на сковородке (что очень подходит под их сегодняшнюю программу), комментирует особенно красивых змей и смеётся с их длинных названий. А Минхо косится на его синюю макушку и рассматривает сосредоточенное лицо. От мыслей, что Джисон рядом, что Джисон так близко, как никогда не был до этого, что-то у него внутри начинает оживлённо бурлить.       — Прости за запах, — почти что шепчет Минхо. Джисон вопросительно мычит и вскидывает взгляд. Нахмурившись, прижимается к длинному рукаву его футболки и глубоко вдыхает.       — Я ничего не чувствую. — Минхо поджимает губы. Оторваться от внимательных глаз почему-то не получается. — А ты что, всё это время курил?       Он неопределённо качает головой.       — Я курил. Но бросил около года назад.       — А чего опять начал?       Минхо слабо пожимает плечами и рефлекторно отводит взгляд.       — Не знаю. Было тяжело, и я… — Он замолкает, когда чувствует, как крепчает хватка на талии.       — Прости, хён. Прости меня.       Его шёпот вдруг надрывает что-то глубоко внутри. Минхо слепо хватается за руку Джисона и давится вдохом, когда он протискивается между сплетением пальцев своим и мягко гладит кожу.       Ощущение между ними чего-то незримого, но точно изменившегося тяжелит Минхо плечи и сердце. Которое вроде как всё-таки существует и этим не то чтобы сильно ему помогает.

~

      Хёнджин греет пальцами холодную рюмку и устало ёрзает на слишком мягком диване. Яркий экран телефона слепит глаза пустой панелью уведомлений. Диалог с Джисоном вспыхивает синевой. «я у хёна». Господи, ну и придурок. А кто из них — не так уж и важно.       Большая толпа нестройно скачет под грохочущую музыку; расслабленные лица мелькают в свете стробоскопов. Хёнджин запускает руку во влажные волосы и утыкается взглядом в плетение корзинки с конфетами. Стеклянный столик отсвечивает цветастыми вспышками и путает в пространстве.       Джисон снова игнорирует. Снова умалчивает, снова ускользает, снова сбегает. Хёнджин тяжело вздыхает и проверяет телефон ещё раз: экран вспыхивает одиннадцатью часами вечера и широкой улыбкой-сердцем на заставке. Он опрокидывает в себя ещё одну рюмку виноградной соджу и морщится больше не от приторной сладости, а от знакомого скрипа дивана совсем рядом. Чужое тепло волной перетекает с бедра до плеча.       Хёнджин отправляет телефон на дурацкий столик и тянется за бутылкой. Тот ловит переливы синего и зелёного погасшим экраном. В голове гудит.       — Что на этот раз?       Хёнджин слабо хмурится и щёлкает челюстью.       — Говоришь так, будто мы знакомы.       Он оглядывается и медленно осматривает почти полностью слившийся с темнотой силуэт. Большие глаза мелькают весёлым прищуром между вспышками красного и жёлтого.       — Феликс, — горячо выдыхает теперь уже Феликс и толкает Хёнджина в грудь так, что он с грохотом открывает дверь туалетной кабинки лопатками. Хёнджин ловит его губы своими, скользит ладонями по торсу и тихо вздыхает, когда его руки вдруг, обжигая, обручем вычерчивают поясницу и низ живота. В голове гулко грохочет заглушенная витиеватыми коридорами и картонными стенами музыка, перемешиваясь с приятным «ничто» виноградного привкуса.       Феликс резво запирает дверь и жмёт его к холодной плитке. Мурашки бурлят под разгорячённой кожей, подгоняют кровь и сбегаются к лёгким. А затем всё останавливается — Феликс мажет по его языку самым кончиком своего.       Его глаза встречают Хёнджина, разморенного и явно отсутствующего, завораживающей темнотой. Тот чувствует, как подкашиваются ноги.       Феликс спускается ниже, оставляет мокрый след на щеке и мажет губами по линии челюсти. Хёнджин впивается пальцами в его плечи и откидывает голову назад. Когда горячие губы прижигают кожу под кадыком, он вздрагивает: перед глазами проносится так хорошо запомнившийся образ Джисона. Его пытливые глаза, красивые пальцы и мягкие губы.       Хёнджин скулит и выдыхает тихое «блять». Пальцами запутывается в светлых волосах, сжимает у корней и подтягивает голову выше. Язык Феликса, хищно скользнувший по покрасневшим губам, взрывает у него внутри что-то страшное — такое, что он действительно отпускает себя. Поэтому сам прижимается ближе, сам оглаживает напряжённый живот и сам опускается на колени. Глаза Феликса вспыхивают жадным азартом.       Хёнджин берёт в рот головку, ловит напряжённые бёдра ладонями и вскидывает взгляд, когда Феликс сверху тихо вздыхает. Широко лижет снизу вверх, проминает пальцами крупные мышцы под кожей и смотрит точно в глаза.       — Блять, — шипит Феликс и несдержанно толкается дальше. Хёнджин сглатывает прямо с членом во рту и постепенно расслабляет горло. Пальцами давит под яичками, гладит кожу.       Перед глазами начинает плыть, в кабинке становится душно и жарко, колени очень скоро тяжелеют болью. Хёнджину хорошо. Хёнджину так хорошо, что он берёт ещё больше, сам насаживается глубже и соскальзывает ладонями с бёдер на ягодицы. Феликс гулко стонет.       Хёнджин благоговейно вылизывает член, почти задыхаясь, и жмурится до звёзд под закрытыми веками. В штанах становится теснее, и он тянется вниз и тут же напряжённо замирает. Феликс ловит его запястье и рычит.       Он громко выстанывает что-то нечленораздельное и цепляет Хёнджина за волосы, тянет ещё ближе. Его низкий голос эхом отдаётся в ушах, туманит мозг и, видимо, задевает какую-то особенно болючую точку внутри: Хёнджин спускает в штаны с противным звоном в голове и пеленой перед глазами. Ни разу не притронувшись к себе.       Он глотает всё до последней капли, а после выцеловывает мокрыми губами низ живота.       — Блять, — на выдохе шепчет Феликс, и он согласно кивает. Да, полный «блять». Полнейший.       Этой ночью Хёнджин отпускает себя настолько, что забывает, как выглядит Феликс, как только выходит из душного туалета. Отключившийся после эмоциональной разгрузки мозг едва ли способен скоординироваться в сторону выхода на свежую улицу. Цветные вывески ярким калейдоскопом кружат голову и путают в пространстве. Хёнджин, вписавшись плечом в, кажется, фонарный столб, у него же и остаётся. Такси подъезжает через пару долгих, полных бесцельного блуждания по мутным воспоминаниям минут. Расслабление приятной негой растекается по телу и поджигает щёки — у Хёнджина вполне неплохо получается игнорировать свой блестящий триумф в штанах.       Из этого вечера в его памяти остаются только довольные глаза и низкий, ужасно низкий голос. И, возможно, крепкая задница.       Уже почти протрезвевший Хёнджин заглядывает в темноту комнаты Джисона. Пропахшая кислым мармеладом и сладкой газировкой, она встречает его как родного: приветливо затягивает лунным светом из окон и глушит тихим сопением с кровати, больше похожей на последствия чьего-то бунта. Хёнджин шагает к незадёрнутым шторам и распахивает форточку. Свежий воздух проясняет тяжёлую голову и приносит за собой другую сладость — приятную.       Джисон натягивает одеяло на плечо и кривит нос: оно, прижатое его же задом, не вытягивается дальше, чем на пару сантиметров. Елозит ногами по сморщенной простыне. Хёнджин вздыхает и цепляет пальцами бедное одеяло, рывком вытягивает его наверх и кутает Джисона по самые щёки. Задерживается взглядом на расслабленном лице — большие просящие глаза и влажные надутые губы вспоминаются образом из кошмара. Самого приятного кошмара на свете. Тихое «хочу» сдавливает шею и покалывает почему-то сегодняшними поцелуями на коже. Они вспыхивают жаром внизу живота.       Тяжёлый вздох аккомпонемирует размеренному шарканью тапочек по паркету и рывком выдирает Хёнджина из спутанных мыслей. Сначала в комнату заглядывают усталые глаза, а уже за ними и сам Чан — помятый и сонный. Они встречают Хёнджина со всем сожалением, на которое только способны во втором часу ночи, а затем косятся на спящего Джисона. Чан, сочувственно поджав губы, качает головой и уходит дальше — видимо, на кухню.

~

Хван Хёнджин: хани ты надолго? [7:29 pm] ау??? [7:34 pm] джисон [7:57 pm] прошу тебя [7:59 pm] одно слово господи [8:02 pm] хани [8:09 pm] пожалуйста [8:09 pm] не заставляй меня волноваться [8:14 pm] пожалуйста где ты [8:23 pm] родной я сделаю что угодно [8:28 pm] только скажи что всё в порядке [8:28 pm] и я отстану [8:28 pm]