о чувствах

      «Солнце», «набережная», «громкий смех», «мусорный бак», «струящийся шёлк», «шумные птицы», «искрящаяся вода». Короткие абзацы мелькают перед глазами один за другим. Отголоски воспоминаний мягкими волнами топят пустоту внутри.       — Минхо-щи, зайдите на аккаунт издательства. Там как раз…       Минхо промаргивается и ёрзает под слишком пристальным взглядом. Телефон в ладони повисает жгучим грузом. Воздух в груди вдруг встаёт колючим комом.       — Ынчжон-щи, отцепитесь от него, бога ради. — Чанбин протискивается к столу и возмущённо плюхается в кресло; кожа отрезвляет скрипом. — Он же уже ответил!       — Я всё понимаю, но этот ответ вряд ли понравится Сохён-щи. — Ынчжон мягко пихает Минхо в плечо. — Минхо-щи, давайте определимся с оформлением, и мы вас отпустим.       Минхо долго рассматривает её румяное лицо.       — Я же уже сказал, что мне всё равно.       — Я понимаю, но…       — Господи, дайте сюда. — Чанбин перегибается через стол. Его рука возникает перед Минхо точно лестницей в рай. — Я сам всё решу, можете идти.       — Но приказ…       — Я сам зайду к Сохён-щи и сам обсужу с ней все мелочи.       — Но…       — Но сначала обязательно обсужу это с Минхо-щи, конечно. Ынчжон переводит озадаченный взгляд с Чанбина на Минхо. Минхо устало утыкается в телефон. Экран блокировки как всегда непревзойдённо хорош.       — Вы уверены, что?..       Чанбин раздражённо кивает.       — Может, мне лучше…       — Не утруждайтесь.       Ынчжон подозревающе щурится. Минхо на её неуверенный взгляд пожимает плечами. Чанбин незаинтересованно клацает мышкой и пихает протянутую руку ближе.       — Ладно. — Ынчжон поднимается с места и откладывает планшет с какими-то бумажками на край стола. — Тогда до встречи, сонбенним. До встречи, Минхо-щи.       Дверь закрывается за ней с поразительной медлительностью. Минхо бездумно ковыряет кнопку включения на телефоне.       — Вот же заладила, ты смотри, а, — бурчит Чанбин, высунувшись из-за монитора. Ящик стола грохочет обычно бесшумными рельсами. — Давай пробежимся по бумажкам, и я тебя отпущу. Сегодня ещё планёрка эта обосранная…       — То есть как это — всего один пустой абзац?       Минхо устало вздыхает.       — Вот так это.       — Ты сам себя слышишь вообще?       — А ты?       Чанбин недовольно сопит и подрывается на ноги с удивительной оживлённостью.       — Ну и что ты там собрался искать?       — Доказательство того, что нужно два абзаца минимум!       Минхо цепляет пальцами край вазочки с конфетами и подтягивает ближе. Поглядывает на телефон, пока выбирает себе самую лучшую.       — …да вообще везде! Не знаю, какой жопой ты книги читал, раз никогда не видел нормального оформления. — Потухший экран вспыхивает уведомлением из инстаграма. Минхо так и замирает — с закатанными глазами и едва раскрытой конфетой у рта. Чанбин кряхтит у книжного шкафа. — Что ты там увидел? Неужели задекларированное на мировом уровне оформление книг?       Минхо молчит. Взгляд цепляется за миниатюру фотографии в самом углу таблички «Обновление ваших подписок».       — Минхо, серьёзно? Если так, то на кой чёрт я тут…       Синяя копна волос слишком отчётливо вырисовывается перед глазами даже через три с половиной пикселя на экране телефона и ярко-красное пятно на фоне.       Минхо вздрагивает, когда вместо пугающей панели уведомлений перед ним возникает открытая книга.       — Вот. Смотри.       Чанбин тычет пальцем в строку с тремя звёздочками посередине.       — Глубоко. — Минхо задумчиво кивает.       — Прекращай паясничать. Давай уже решим, как оформим эти долбанные хрени, и я поставлю чайник.       Минхо прыскает.       — А чайник зачем?       — Мне нужно снять стресс.       — Кипятком?       Чанбин возмущённо хмурится.       — Что? Нет! — На пристальный взгляд Минхо он сокрушённо вздыхает. — Конфетами. — Минхо довольно поджимает губы. — Ой, отстань, у меня отпуска почти год не было, ясно?       Когда они всё-таки решают, что между текстом и той самой звёздочкой будет достаточно и одного пустого абзаца, Чанбин выходит в коридор с пустым чайником и ворчит на открытое окно — Минхо провожает его взглядом и сильнее сжимает телефон в ладони.       Минхо слабый, слабый человек — именно поэтому он сейчас всматривается в эту долбанную фотографию с внезапно красным Хёнджином на фоне так, словно видит Джисона впервые. Блестящие глаза, розовые губы и большие щёки. Сердце противно сжимает.       Джисон, довольно улыбаясь, указывает пальцем за спину, где Хёнджин стоит задом кверху и вот-вот окажется подвергнутым жестокому нападению: чья-то рука уже вот-вот на подлёте. Это точно было совсем недавно: Минхо замечает у Джисона в ушах серьги, которыми тот хвастался ему по видеозвонку всего полторы недели назад.       За эти полторы недели происходит слишком много всего для одного едва соображающего Минхо. Джисон рассказывает ему в переписке про голубя, которого увидел у крыльца круглосуточного, показывает, какое мороженое купил на этот раз, жалуется на скудный ассортимент мармелада и пропадает — сразу после той странной ночи и, кажется, не менее странного утра. А Минхо остаётся — снова в смятении, снова в пустоте своей жалкой квартиры и снова один в своей жалкой жизни.       Чанбин возвращается с ещё урчащим чайником в одной руке и пачкой печенья в другой.       — Прикинь, у этих дизайнеров там, оказывается, вообще целый шкаф с едой — а мы тут конфетами давимся! — Он недовольно качает головой и плюхает чайник на стол. — Печенье выбрал самое лучшее, без шоколада.       Минхо щурится.       — Почему это?       Чанбин отмахивается.       — Ой, даже не прикидывайся: у тебя на лбу написано, что шоколад сегодня не по твоей части. Так что на, ешь свои нешоколадные печенья и пей свой нешоколадный…       Он вскрикивает так, что Минхо, вроде бы давно привыкший к громким звукам (читать как: к громкому Чанбину), подскакивает на месте. Чанбин лезет сначала в задние карманы джинсов, затем в передние — и выкладывает на стол пять чайных пакетиков.       — Это вот чтоб не расслаблялись. А то совсем совести нет: у них там на три человека еды столько, будто они в магазине сладостей живут, а нам сахар зажимают.       Минхо вытягивает шею, присматривается. Чай, кажется, ромашковый.       — Кому — «нам»?       Чанбин закатывает глаза.       — Ну ладно, мне.       Минхо тихо смеётся.       Чанбин возится с чайником, колдует над заваркой в пакетиках и рассыпает сахар, тоже чужой, по всему кабинету. Минхо искоса следит за ним и гладит пальцем ребристый торец телефона. Голову снова заполняют уже сто раз обдуманные мысли, подогревают только-только остывшую злость и запускают клокочущую тревогу глубоко внутри. Минхо мутит.       — Чанбин-а, — зовёт он. Выходит как-то совсем неуверенно. Чанбин вопросительно мычит. — Можно я… кое-что спрошу?       Чанбин кидает на него осторожный взгляд из-за плеча. Ложка звонко ударяется о стенки чашки.       — Конечно. Но если это опять по поводу этих долбанных правок, то я предупреждаю: в один прекрасный момент я не выдержу и вз…       В коридоре громко хлопают дверью. Минхо судорожно вздыхает.       — Нет, это… другое. В смысле, наверное? Да, наверное. Да.       Руки начинает потряхивать; он чувствует, как пальцы наливаются мурашливым холодом. Чанбин мягко присаживается рядом и подсовывает ему в руки горячую чашку. Минхо теряет мысль и обжигает пальцы о нагретые стенки.       — Я… Я уже полгода общаюсь с одним человеком, и он недавно вроде как поцеловал меня, а потом сбежал. И пропал.       Минхо очень хочется зажмуриться, спрятаться, отвернуться. Чанбин, по обыкновению своему выглядящий маленьким карапузом, вдруг кажется в три раза больше обычного — и раз в сто страшнее. Его присутствие совсем рядом ощущается сгустившимся воздухом и плотной пеленой перед глазами. Минхо косит на него глаза аккуратно, впившись ногтями в ладони. Чанбин ловит его взгляд своим, ошарашенным, и задумчиво моргает.       — Ого.       Минхо кивает.       — Так, а ты… что ты хочешь от меня?       Он замирает.       — Не знаю. Я… Я не понимаю, что делать дальше. В смысле, оставить всё как есть или опять прийти к нему и извиниться или…       — Подожди-подожди, — Чанбин хмурится, — «опять извиниться»? Вы уже настолько серьёзно ругались?       Минхо вздыхает. Взгляд падает на вазу с конфетами — внутри воротит. Снаружи, кажется, тоже: говорить — сложно. А говорить о Джисоне — сложно вдвойне.       — Да, я… Я сильно его обидел, мы месяц не разговаривали и…       Чанбин недовольно сёрбает чаем.       — А потом-то поговорили?       Минхо почему-то молчит. Он может сказать, что поговорили, но не так серьёзно; может сказать, что отложили разговор на попозже; может сказать… да что угодно он может сказать — и этого всё равно будет мало. Потому что недосказанность давила, когда Джисон был рядом, давила, когда Джисон уходил, и давит сейчас, когда Джисон и не думает возвращаться.       Потерянное лицо Джисона всплывает в памяти чёткой картинкой, контуром, точно мелкими иглами, впивается в мякоть голых, чувствительных внутренностей, режет и режет, прокалывает насквозь и лезет обратно. Минхо, кажется, чувствует, как к горлу поднимается ком — невысказанное. Невысказанные объяснения, невысказанные вопросы и, кажется, невысказанная обида. Может быть, даже на себя самого.       — Господи, только не говори, что нет.       Минхо виновато поджимает губы.       — Ну и дерьмово же у вас всё это… сложилось. — Чанбин тяжело вздыхает и задумчиво трёт пальцами щёку. — Чаги, прости, конечно, но здесь ничем другим, кроме как разговором, не поможешь. Разговором через рот — не мысленным, не по переписке. Офлайн, при личной встрече и словами, Минхо. Словами.       Минхо прикусывает щёку, кивает. Чанбин качает головой и притягивает упаковку с печеньем поближе. Вынимает из его рук чашку, пихает вместо неё сразу несколько печенек. Бросается распаковывать конфету. Минхо подставляется сам, обессиленный и угнетённый.       — Разбавить тебе чай? А то так до лета ждать будешь.       Он отрешённо кивает снова. Чанбин подрывается с места и торопливо ковыляет в коридор. Кулер довольно булькает.       Проходит… сколько-то. Минхо задумчиво пьёт, кажется, вторую чашку чая и смиренно жуёт приторно сладкие конфеты, а Чанбин кудахчет рядом и успевает даже поругаться с дизайнерами второй раз за день, когда уходит «размяться». Минхо понимающе косится на опустевшую пачку из-под печенья. Потом Чанбин возвращается — успокоившийся и с огромной шоколадкой с печеньем внутри. Минхо слабо прыскает и находит взглядом его сосредоточенное лицо.       — А сам-то ты что про это всё думаешь? — Чанбин грохочет ящиком в столе.       — А? Про дизайнеров?       Чанбин недовольно шипит.       — Ай, чаги-я, какие к чёрту дизайнеры? Я про твоего ментально нестабильного кавалера.       Минхо давится чаем. В своих страдальческих потугах он рассматривает хитрые глаза Чанбина.       — Не знаю я. — Он молчит — Чанбин многозначительно вскидывает брови. Сокрушённо вздыхает. — С людьми сложно. И с Джисоном сложно.       Чанбин снова вскрикивает так, что Минхо вздрагивает, и рывком разворачивается к нему лицом.       — Так это всё-таки парень!       Минхо подозревающе косится на его довольное лицо.       — Ну да. — Кивает. — Я ещё ничего не сказал, а ты чё-то уже слишком радостный.       — Прости-прости. — Чанбин присаживается рядом. — Ну так и что ты о нём думаешь?       Минхо задумчиво моргает. Взгляд сам прячется в стыке паркета.       — Не знаю.       — Скучаешь по нему?       Он кивает — выходит как-то слишком нерешительно. Противно сдавленный голос оказывается способным только на тихое «да». Чанбин тяжело вздыхает.       — А что думаешь о том, что он тебя поцеловал?       — И сразу сбежал?       Минхо печально поджимает губы. Чувствует, как внутри наконец нащупывают что-то очень болючее, вросшее глубоко-глубоко. Воспоминания режут по разодранным ранам вокруг.       — Да нормально всё, чё мне ещё думать об этом, — бурчит Минхо. — Лучше скажи мне, что там с объёмом книги. Листов хватает? А обложка…       — Минхо. — Чанбин наваливается ему на плечо и ловит горячими пальцами. Они наручниками пристёгивают Минхо к страшной открытости. Ему вдруг хочется прикрыться. — Я вижу, как тебе хреново, и я понимаю: больно, неприятно. Давай договоримся: обсудим это, если хочешь, один-единственный раз, чтобы тебе полегчало — хотя бы чуть-чуть. И я отстану. Пожалуйста?       Минхо молчит. В груди топит горячим свинцом.       — Если не хочешь — не надо. Только не загоняй себя снова, ладно? — Чанбин вздыхает и отстраняется. — Помнишь, что у тебя всегда есть я?       Повисшая тишина волнами загоняет сердце. Минхо не знает, что говорить.       — Кажется, мне он нравится. — Голос дерёт горло и стелится ветром за окном, совсем тихий. — Ну, — он вздыхает, — как… парень? Наверное.       Чанбин мягко обвивает его руками. Жмётся тёплой щекой к плечу. Минхо нервно оглядывается.       — Чего молчишь? Это… Это же нормально, да?       Чанбин быстро кивает.       — Конечно нормально. Это замечательно. — Минхо задумчиво обводит кабинет взглядом. Внутри странно-приятно пустеет. — Спасибо, что рассказал. — Чанбин приподнимается и ехидно поджимает губы. — Я, конечно, уверен, что вы сойдётесь как миленькие, когда просто поговорите, но если что — я всегда рядом. И за тебя любого нахуй пошлю и ещё хуёв в дорогу добавлю. Понял?       Минхо прыскает. Губы невольно тянет в улыбке.       — Понял.       Чон Сохён маячит на горизонте с подлой лыбой ровно до тех пор, пока Минхо не успокаивается и даже съедает несколько штук утопленного в шоколаде печенья, а закат его очередной почти беспричинной тревоги не тонет в переслащёном чае. Она уводит — почти что крадёт — Минхо прямо из-под носа Чанбина, в его же кабинете в самый разгар обсуждения планов на лето. Чанбин так и застывает — с жаждой крови и хотя бы миллиметра загорелой кожи у бледного Минхо в глазах. А Минхо снова чувствует, как начинает задыхаться. Хочется кричать.       Офисные коридоры мелькают перед глазами снова сплошным белым пятном, рябят слишком яркими картинами по углам и моргающими лампочками бьют по вискам. От Чон Сохён снова несёт этим сладким дихлофосом — Минхо сдерживается, чтобы не закрыть нос рукавом. Её звонкий голос возникает в тишине защёлкивающимися наручниками.       — Как ваши дела, Минхо-щи?       Цокот её каблуков в тихом напряжении переливается звенящими цепями. Минхо бездумно кивает. Её ехидный взгляд из-за плеча давит на горло, неосторожно нащупывает сердце.       — С вами всё в порядке, Минхо-щи?       Минхо хрипит:       — Нездоровится.       Минхо нездоровится в её кабинете, прямо перед всё той же жуткой картиной, нездоровится в духоте неожиданно узких и слишком одинаковых коридоров, нездоровится в светлой темноте среди туалетных кабинок, пропахших хлоркой, и нездоровится у шумной дороги напротив офиса. В голове противно гудит. Обрывистые фразы болючими вспышками взрываются под кожей и пускают тошнотную сладость по внутренностям. «Минхо-щи, работа ещё не закончена — написать книгу — это всего полдела». «Минхо-щи, вы молодец, но со сроками нас, конечно, всё равно подвели». «Минхо-щи, какое оформление мы берём в итоге?» «А чем вы тогда занимались всё это время, если о правках понятия не имеете?»       Минхо уверен: со следующей их встречи он возненавидит своё имя настолько, что наконец убьётся, только бы не слышать больше это противное «Минхо-щи». Вот это будет действительно инфоповод — Чон Сохён наконец-то что-то понравится.       Он тяжело вздыхает и переводит взгляд на посаженные вдоль дороги деревья. Обеденное солнце золотит их листву; почти растаявший снег переливается мелкими искрами. Свежий воздух щиплет нос и щекочет щёки. Минхо чувствует, как вместе с прохладой по телу негой расплывается усталость. Он пишет Чанбину, наверное, слишком короткое «я домой» и смиренно плетётся в сторону метро. Заканчивающийся февраль торопливо подгоняет зиму на выход — может, весной будет легче.

~

Хани: [6:38 pm] хахах хёна [6:38 pm] опять издеваешься???????       Минхо перечитывает эти сообщения снова и снова. Каждую букву по отдельности, проговаривает одними губами и в очередной раз смотрит на время. Листает чуть выше, пытается вникнуть в последние фразы обсуждения чего-то там — у них таких было, кажется, миллион — и чувствует, как из лёгких разом выбивает весь воздух, когда перед глазами вдруг всплывает фотография. Джисон с очень серьёзным видом пытается примостить телефон, чтобы сфотографировать новое ожерелье. Жемчужное, красиво оплетающее его тонкую шею и сочетающееся с тоном его кожи особенно ясно.       Минхо жмурится и выключает телефон. А затем включает снова — только для того, чтобы попялиться в живую переписку ещё чуть-чуть. Он просто прочитает ещё три сообщения — ах, это гифки! ну ничего, значит, нужно ещё три текстовых, — только чтобы вспомнить, о чём они переписывались неделю назад, в последний раз. Он просто вспомнит, как болели щёки после обсуждения неудачной поездки Джисона в Пусан в одиночку и как облегчённо тот вздохнул, когда он поднял трубку посреди ночи. Вспомнит, как в полчетвёртого утра ехал на вокзал и пытался дописаться до его севшего телефона, едва попадая по клавишам пальцами. Вспомнит, как сильно билось сердце о рёбра, когда грустное лицо Джисона наконец осветилось привокзальным фонарём. Вспомнит, как крепко прижимал его к себе и слушал его беспокойный щебет, тонущий в воротнике пальто.       Он просто посмотрит, просто вспомнит что-то забавное (до потопа болью в груди) и, возможно, просто снова почувствует хоть что-нибудь, кроме апатии и вечной тоски. В конце концов, может быть, у него всё-таки получится ощутить себя чем-то (или кем-то) большим, чем просто вот-вот безжизненным телом?       Минхо долго листает их переписку снизу вверх, пересматривает дурацкие гифки и избегает голосовых сообщений под страхом взорваться от боли на первой же секунде. В очередной раз переводит взгляд на ласковое «Хани» сверху и стопорится, когда замечает зелёную точку совсем рядом. Джисон в сети. Возможно, даже смотрит их переписку — точно так же, как и Минхо. Боже, как же тупо, думает Минхо и жмёт на стрелку внизу экрана. Его отматывает к последним сообщениям. Взгляд почему-то задерживается на поле для ввода.       Минхо, кажется, теряет связь с реальностью всего на пару минут — и за эту пару минут умудряется сровнять все свои принципы (которых осталось там, судя по всему, всего ничего) и и так еле живую гордость с землёй. Он пишет Джисону.       Сообщение получается… грустным. Простое «Как ты?» Без приветов и прелюдий. Сухо и жалко. Минхо отчаянно стонет и откладывает телефон. Зато теперь никакие сообщения и никакие фотографии не загонят его обратно в этот диалог — и в эту, точнее, уже прошлую жизнь, полную чуждых чувств и эмоций.       Спустя сколько-то кругов по пустой квартире и две проверки почти пустого холодильника, тянущиеся тугой резиной, Минхо слышит, как телефон пиликает новым уведомлением. Ноги сами несут к нему, только-только оставленному в покое.       Минхо потерянно моргает, когда читает имя отправителя, и крепко жмурится, когда зелёная точка вновь становится серой. «Прости меня». Господи, Джисон ответил. Господи, теперь Джисон знает, что Минхо жалкий. Господи, что значит это «прости»? Господи.       В такой прострации Минхо доживает до вечера. Бродит по квартире, просматривает файл с начатой последней главой и даже выползает в магазин. Зачем-то покупает сладкое — то, что обычно притаскивал с собой Джисон. Прибирается в и так чистой квартире. И думает-думает-думает — хотя думать оказывается, в общем-то, не о чем. Всё, что произошло за сегодня, — в порядке вещей. Вечно заботливый Чанбин, вечно недовольная Чон Сохён и вечно далёкий Джисон. Наверное, Минхо стоит и дальше не цепляться за людей — в конце концов, тогда не так хочется написывать им всякие глупости и надеяться на чудо. Тогда не так больно прощаться.       Минхо включает телевизор — впервые за несколько недель. На нём всё ещё открыт тот канал с документалками и сумасшедшим мужиком, который, видимо, был во всех углах Индии и Африки. Он прощёлкивает его на новости, затем на кулинарное шоу и затем на какой-то фильм. В быстро мелькающих кадрах вдруг узнаёт Роберта Дауни Младшего.       Сосредоточиться у Минхо получается, только когда он вспоминает сюжет этого фильма сам и примерно прикидывает, какой момент будет следующим. Все три части «Железного Человека» мешаются в одну, уставший мозг докидывает туда же «Стражей Галактики» и едва начатого с Джисоном «Локи». Когда Тони Старк в очередной раз надевает костюм и начинает сражение, Минхо чувствует, как теряет связь с реальностью. Мысли снова об одном и том же, снова нестройным роем гудят в голове и звенят в ушах. Долгое мгновение спустя Минхо понимает, что шумели не мысли. Дверной звонок истошно вопит.       Он, нахмурившись, поднимается с дивана и ковыляет к двери. Внутри неспокойно потряхивает. А затем и вовсе замирает, видимо, от шока: Минхо долго пялится на экран подъездной видеокамеры — Джисон долго переминается с ноги на ногу и жуёт губу. С щелчком замка у Минхо замирает похоже что сердце.       Он молча ловит взгляд Джисона своим всего на секунду и чувствует, как тяжелеет внутри. Джисон смотрит на него своими большими глазами и тянет ртом воздух. Решительно сжимает и так напряжённые плечи.       — Ты, наверное, меня уже ненавидишь, и я понимаю, потому что мне стыдно, что я такой тупой идиот и снова всё испортил, но я не жалею. В смысле, да, тогда я сбежал, но сейчас… — Он судорожно вздыхает. — Я не жалею, хён, и никогда не буду. И если бы я мог, то повторил всё точно так же, как оно и было. По новой.       Минхо ошарашенно выпускает весь воздух из лёгких. Отходит в сторону.       — Зайди на минутку.       Пачка ярко-розового мармелада шуршит отвалившимся сахаром. Джисон растерянно хлопает глазами.       — Ты же его не любишь.       Минхо медлит.       — Не люблю.       — Тогда откуда взял?       Он хмурится. Крупная чашка холодит и без того ледяные пальцы.       — Купил.       Джисон слабо хмурится в ответ. Тонкие брови складываются в очаровательный домик.       — Зачем?       — Чтобы ты спросил, — ехидно бурчит Минхо и рефлекторно отхлёбывает воды. Горькая. Спрашивает уже мягче: — Будешь?       Джисон нерешительно ёрзает.       — А жёлтый есть?       Минхо поднимает на него усталый взгляд.       — Нет, только такой.       — Ну и зачем тебе тогда вообще мармелад, если ты взял даже не кислый?       — Хани, — предупреждающе тянет Минхо. Джисон осекается на полуслове. Мнимые тучи вокруг сгущаются давящим напоминанием. Громкий вздох звучит разразившимся громом. — Почему ты пришёл?       Повисает тяжёлая тишина. Цветастая пачка мармелада тоскливо сливается с серой реальностью. Минхо невидяще смотрит на переплетённые друг с другом пальцы Джисона.       — Поговорить, наверное.       — Наверное?       — Не знаю. — Джисон дёргает плечом. Напряжённо отклоняется на спинку стула. — Захотелось… к тебе. Извиниться.       Минхо отрывисто кивает. В голове внезапно пустеет.       — Прости меня, хён-а, — выходит совсем едва слышно. — Прости, что сбежал. Я опять накосячил, хотя хотел… не знаю. Прости.       Джисон прячет глаза где-то внизу и сдувается, словно продырявленный шарик.       — Давай поговорим, Хани. Хорошо?       Он слабо кивает. Минхо начинает удивительно вкрадчиво для человека, у которого внутри предупреждающе ноет тревогой:       — Начнём с того, что ты нигде не косячил. Особенно в той ссоре. Это понятно?       Беспокойная буря внутри затихает, видимо, встретившись с бурей посерьёзнее.       — Но в этот раз…       — Ты всё ещё не косячил. Ты ушёл, но ты не косячил. Ушёл бы ты часом раньше или часом позже — ты бы точно так же ушёл. И мы бы всё равно сейчас сидели здесь. Нам действительно нужно было поговорить. Понятно?       Джисон кивает снова.       — Послушай, чаги. — Минхо привычно тянется за словами, вечно вертевшимися на языке, вечно всплывающими в мыслях и проскальзывающими в тексте — он обсуждал это с Чанбином, обсуждал это с собой и уже точно должен был знать, что и как говорить. В голове пустеет слишком невовремя. — Я… У меня всё сложно. У меня тяжело. Я не умею взаимодействовать с людьми… в принципе. Я не знаю меры, я не знаю, где заканчивается моё и начинается чужое — ну, то, что внутри. Но с тобой… Не знаю, твоё это, внутреннее, мне хочется ближе. Мне хочется… с тобой. Ближе. И… И когда мы только встретились, мне правда важно было просто смотреть. А потом мы познакомились поближе — и мне стало нужно быть рядом. Не потому что мне важно было знать, как сильно ты расстроишься, если тебе не принесут сначала десерт, а потому что ты это ты. И потому что такой ты, какой ты обычно, какой ты всегда, мне нравишься.       Нескладно, несуразно и глупо — вот, оказывается, как выглядят чувства Минхо. Оказывается, он так умеет. Оказывается, они у него есть.       Минхо вдыхает глубже обычного — и с удивлением обнаруживает, как тело волной пробирает дрожь. Она покалывает мягкими иглами и раскатисто пульсирует горячим теплом.       А затем внутри всё обрывается — когда Джисон поднимает на него глаза, полные слёз.       Минхо подрывается на ноги и подбирается ближе. Неосторожно влетает бедром в угол обеденного стола. Джисон прячет лицо в ладонях и вздрагивает плечами — Минхо не замечает, как цепляется ладонями за его спину.       — Прости меня, Хани, — шепчет он. Большим пальцем случайно соскальзывает с воротника футболки на полосу горячей кожи. Руку простреливает слабым разрядом.       Минхо напряжённо рассматривает его макушку, ловит полосу лба у самой линии роста волос под дрожащими пальцами и теряется, когда Джисон вдруг отнимает ладони от лица и опоясывает его бёдра руками. Тянет ближе, утыкается лбом ему в живот и крепко сжимается вокруг.       — Прости меня, хён-а, — тихонько шепчет он. Минхо осторожно касается его затылка ладонью и жмурится: сердце натужно сжимается. Тепло его тела рассыпается сахаром по ледяной коже, колет ладони и тает в груди.       — И ты, Хани, и ты меня, — сбивчиво шепчет Минхо. Слёзы накатывают так, будто так и должно быть. Лёгким ветерком оглаживают горящие щёки и крошат камень на сердце. Джисон быстро-быстро кивает и жмётся ближе. Всхлипывает ещё раз. — С самого начала ты казался мне слишком хорошим для меня. Слишком живым и прекрасным. Поэтому тогда я тебя оттолкнул, хотя видел, что ты растерялся. Прости меня, чаги. — Минхо давится вдохом, путает пальцы в чужих волосах. Оглаживает горячее плечо. — Мне так жаль, господи, ужасно жаль. Я… Я не понимаю, что конкретно я чувствую, но зато понимаю точно, что мне нравится быть с тобой. Просто быть, просто разговаривать и просто смотреть. Слышишь? — Джисон задушенно угукает. — Просто чувствовать с тобой… что-то. Что-то твоё.       Его руки плотнее сжимаются вокруг. Пальцы соскальзывают под колени.       — Я такой идиот, хён, — приглушённо бурчит Джисон. Минхо выпутывает пальцы из его волос и недовольно касается щёк. Отстраняет голову от себя.       — Не начинай.       — Нет, правда. — Джисон тихо шмыгает. — Когда мы поругались, мне… мне было так плохо, будто у меня кто-то умер. Я даже не знал, что такое может быть.       Минхо смотрит ему в глаза, большие и блестящие.       — А ещё я идиот, потому что даже дослушать тебя не смог, зато наорал за десятерых. — Джисон виновато поджимает губы, тупит взгляд. — А когда пришёл к тебе в тот раз, то понял, что я реально самый настоящий идиот, раз сам оттолкнул от себя… такое. Прости меня.       Минхо щурится.       — Какое — «такое»?       Джисон медлит. Минхо чувствует, как на его руках под кожей напрягаются мышцы.       — Понимающее. Терпеливое. Доброе. — И чуть тише добавляет: — Красивое.       Минхо закусывает губу.       — Красивое?       Джисон отрывисто кивает. И зачем-то поднимает взгляд.       — Красивое.       Минхо мелко вздрагивает: его пробирает током по ногам и рукам.       — Ты мне нравишься, хён.       Он молчит. Джисон снова осматривает его лицо и слабо хмурится.       — В смысле…       — Я понял, чаги. — Минхо глубоко вздыхает. На одну-единственную мысль тело откликается согласным жаром. — Ты мне тоже.       Джисон, кажется, облегчённо вздыхает и обвивается вокруг только плотнее, словно пытается втиснуться глубоко под кожу. Тот непослушными пальцами скользит по его плечам, гладит спину и замирает, когда он вдруг отстраняется. Спихивает с себя руки и поднимается на ноги.       — Тут такой переломный момент — хочу нормально тебя обнять, а не этой хренью маяться. Иди сюда, — бурчит Джисон и загребает его горячими ладонями. Минхо вздрагивает, но сам тянется ближе — и улыбается. Чувствует шелестящее дыхание на шее, чувствует, как колотится непонятно чьё сердце, чувствует, как рьяно тепло Джисона льнёт ближе. Минхо прижимается щекой к его уху и щекочет улыбкой скулу.       — Хватит с нас переломных моментов.       Он впервые обнаруживает голову приятно пустой. Всегда беспокойное сознание заливает непривычным спокойствием и запахом сладкой жевачки. Запахом Джисона.       Минхо гладит его спину, пересчитывает рёбра. Джисон ёрзает в его руках и съезжает лбом на плечо. Неровно вздыхает.       — Минхо?       Тот вопросительно мычит.       — Я тебя поцеловал.       …и цепенеет. Джисон проезжается пальцами по его пояснице, стискивает сильнее.       — А-ага.       Минхо жмурится дрогнувшему голосу и подаётся навстречу, когда чувствует чужой живот своим.       — А можно… В смысле, это ж ничего? Да? Я… Я же могу, ну… Поцеловать тебя ещё раз?       Минхо нервно прыскает и отклоняется назад. Лицо Джисона встречает его напряжённым взглядом и стиснутыми губами.       — Можешь, чаги, можешь.       Он подаётся ближе и мягко чмокает пухлую щёку. Ему вдруг кажется, будто она розовеет на глазах.

~

      С наступлением весны приходит не только наконец-то греющее солнце, но и очередные правки на почту. Которые Минхо в очередной раз почти не показательно игнорирует.       Чанбин написывает сто сообщений в минуту, и Минхо, на первом же заметив «вот же твари ебаные», выключает звук на телефоне и подкладывает его под закрытого «Алхимика». Открытый документ тянет к себе недописанным предложением, захватывает недописанным абзацем и разгоняет недописанным текстом. Минхо погружается в него, в текст, совсем уж легко — то ли из-за чёткого осознания того, что дописать ему осталось буквально несколько сцен — и книга будет закончена; то ли из-за приятной лёгкости внутри. Джек наконец-то разбирается с главной проблемой и, постепенно свыкаясь со значительными переменами, расслабляется. Хотя бы чуть-чуть, совсем немного — но расслабляется. Минхо удивительно быстро придумывает ему новый досуг — и случайно находит в нём себя. Частично, в каких-то бытовых мелочах и теперь свойственной ему стойкости — хотя Джисон с очень довольной лыбой назвал это вредностью и из каких-то своих побуждений (точно не вредности!) нарочито громко захрустел чипсами.       Джек учится ухаживать за растениями и расширяет свои до этого суженные до одной-единственной тренировочной кладовой (которую сам же так и прозвал) границы — Минхо впервые прикасается к музыке в том самом почти возвышенном смысле прямо на концерте с Джисоном под боком и даже просит его помочь оформить подписку на спотифай после. Джек бродит по округе и исследует местность вокруг родного, уже поросшего паутиной воспоминаний дома — Минхо во время первой за долгое время прогулки для вдохновления-отдыха сворачивает с привычного маршрута через аллею и долго бредёт вдоль тихих хрущёвок. А потом навязывается к Джисону, когда тот вскользь упоминает прогулку в какой-то богом забытый парк, название которого больше похоже на какое-то блюдо, а не местную диковину. Среди развалин, оставшихся от старой детской площадки и, наверное, инсталляции (или, может, это был просто поваленный фонарь), Минхо находит удивительное желание побыть подольше — то ли с собой, то ли с развалинами. Но обязательно — с Джисоном.       Минхо теряется во времени и пространстве, ныряет в текст с головой — и даже не сразу замечает щелчок кабинетной двери. Глухой стук и задушенное «бля!» докладывает последний пазл в чёткую картинку реальности вокруг. Минхо морщится, разминая плечи, и оборачивается. Джисон, такой же сморщенный, неловко ковыляет навстречу.       — Чего ты?       — Работаешь?       Получается одновременно. Джисон тихо хихикает и цепляется руками за спинку кресла. Минхо тыкается затылком в подголовник и молча ловит его взгляд своим.       — Ну? — Джисон ныряет головой вниз и жмётся своей щекой к его. Мягко бодает носом.       — Работаю, — почему-то шепчет Минхо. На языке вертится что-то ещё — и тает, как только тёплый кончик носа на коже сменяется горячими губами. Он сдерживается, чтобы не замурчать. — А ты как?       — Только что потерпел покушение на свой мизинец, — негромко бурчит Джисон всё ещё ему в щёку. — А так — нормально.       Минхо прикрывает глаза и ласково трётся о его кожу своей. Чувствует, как уголок его губ дёргается в улыбке.       — Отдыхать будешь? — шепчет Джисон и касается его плеча. Минхо угукает и тянется ближе. — Тогда поднимайся.       Он хмурится, когда Джисон отстраняется, и недовольно приоткрывает один глаз. Слышит, как проминается диван прямо за креслом, медленно разминает шею и встаёт на ноги. Тело срочно требует точно-не-сидячего-положения — поэтому он с разбегу заваливается на Джисона и тихо хихикает его задушенному вздоху. А после разваливается ещё сильнее, чем в рабочем кресле, когда чувствует едва заметное прикосновение к макушке. Кажется, губ.       — Устал? — Джисон протискивается почти не придавленной рукой между спинкой дивана и спиной Минхо, мягко касается голого плеча самыми кончиками пальцев. Жмётся виском к его макушке. Минхо угукает и, поёрзав, пристраивается головой на его груди. По спине скользит горячая ладонь. — Ты умница.       Минхо прижимается ближе и расслабленно обмякает в горячей ласковости. Она топит уставший мозг сладким ничего и утягивает в сон.       Размывает его громкий визг, кажется, кого-то, кто не Джисон. Минхо сонно промаргивается, приподняв голову с его груди, и крепче сжимает футболку в кулаке. Расстроенный вздох ловит примятой щекой.       — Разбудил, да? — Он снова разминает спину, усаживается ровнее. — Блин, прости, пожалуйста. Я в чат с ребятами зашёл, а тут Чонин… Заколебал уже, реально.       Джисон виновато хмурится и подтягивается на диване повыше. Минхо привычно врезается губами ему в щёку и слабо трёт лицо.       — Ниче. А в группе что?       Джисон жмёт плечом.       — Не знаю. Третий день про одно и то же: какой-то парень предложил Чану песню, а она стрёмная — пердёж подмышкой и то лучше будет.       Минхо хмурится.       — Ну и че там обсуждать тогда, если песня стрёмная?       — Вот и я не знаю. Сначала говорят про какую-то возможность, а потом сразу вспоминают про говёную лирику и начинают сраться.       Джисон задумчиво тянет шнурок от штанов Минхо.       — А ты что думаешь?       — Надеюсь почитать хоть, че они там писали. Но с гифками Чонина, чую, там будет сообщений под триста…       Минхо вскидывает брови.       — Да ну? Я думал, что отхватил самые дурацкие гифки на свете, — и ойкает, когда Джисон, недовольно сощурившись, щипает его за открытую ногу.       — Что, только о гифках и думаешь?       — Конечно, — Минхо клонится ближе, — они же твои.       Джисон морщит губы в быстром поцелуе.       Когда Минхо только-только проваливается в неглубокую дрёму, то чувствует, как Джисон мягко тормошит его за плечо. И сглаживает едва проснувшееся возмущение мягким чмоком в скулу.       — Хён, — шепчет он. Минхо притворно жмурится. — Хё-о-о-он.       Минхо приходится поёрзать у него на плече. Джисон подло поворачивается костлявым углом.       — Ты сколько спал сегодня вообще?       Минхо сокрушённо вздыхает. Бормочет:       — Часов пять…       Костлявое плечо сильнее давит на висок — Джисон возмущённо надувается.       — Тогда иди спать по-нормальному.       Минхо задирает голову и шарит расфокусированным взглядом по его слишком серьёзному лицу.       — А ты?       Джисон задумчиво моргает.       — Хочешь, чтобы я остался?       Минхо быстро кивает.       — Хорошо. — Джисон отворачивается и задумчиво чешет щёку. — Тогда ты иди спи, а я соображу, что поесть нам.       — Твой режим — это какой-то кошмар, — ворчит он, когда Минхо выползает из спальни, почти не умирающий и очень помятый. Выспавшийся.       Он, потягиваясь, ковыляет к обеденному столу и заглядывает Джисону через плечо. Тот, насупленный, оборачивается.       — Как ты собираешься спать со мной, если мы даже во времени разнимся?       Минхо жмётся губами к его виску и цепляет крекер из миски.       — Так и собираюсь. — Джисон провожает несчастный печенечный цветок взглядом, полным сожаления. Минхо добавляет с уже набитым ртом: — Я бы с тобой с радостью проспал ещё неделю.       Джисон закатывает глаза и тычется затылком ему в плечо. Тот мягко оглаживает плечи и зарывается пальцами в волосы.       — Я погрел тебе чаджамён. Будешь?       Минхо задумчиво моргает.       — Откуда у нас чаджамён?       Джисон задумчиво моргает в ответ. Тянет почему-то вопросительно:       — Купил?       Минхо кивает, сощурившись, и усаживается за стол. Джисон подскакивает на ноги и лезет в холодильник. Гремит шкафчиками, выставляет кучу тарелочек, о которых Минхо и думать забыл: они прятались по углам шкафов между бесконечными кружками, — и шуршит каким-то пакетом.       А затем присаживается рядом, близко-близко, и долго смотрит за тем, как Минхо жуёт горячую свинину. Тот цепляет палочками лапшу, ляпает соусом по подбородку и закидывает в рот мягкий баклажан. Джисон ловит сначала горячую каплю салфеткой, а затем и его взгляд — своим. Желудок сводит от удовольствия — то ли из-за чаджамёна, то ли из-за его ласковых пальцев на голой коленке.       — А ты чего не ешь?       Минхо снова ныряет пальцами в миску с крекерами. Джисон дёргает уголками губ.       — Да пока ты спал, уже всё, что только мог, и сожрал. Выспался хоть?       Минхо довольно кивает. Сталкивает их плечами.       — Выспался. А что, так долго спал, что ты аж одичал?       Джисон разминает плечи.       — Да тут попробуй не одичать — даже книжки печальные. За полдня чего только не сделал.       Минхо неверяще щурится.       — Вообще-то не все. Просто те, что погрустнее, красивее смотрятся в первых рядах. — Джисон откидывается на спинку стула с ты-это-сейчас-серьёзно-видом. Минхо оскорблённо вскидывается: — Да и вообще! Ты просто ещё мою книгу не читал, вот и всё.       — Ты её допиши сначала, а потом поговорим.       — Я, вообще-то, уже последнюю главу дописываю.       Джисон задумчиво молчит, и Минхо сдерживается, чтобы не захихикать — потому что уже выиграл. Потому что возразить, кажется, действительно нечего. Джисон отворачивается к окну и подпирает кулаком щёку. Она очаровательно выезжает вперёд и выдвигает правую сторону губ вперёд.       — Чего молчишь?       Джисон отстранённо моргает.       — Думаю.       Минхо понимающе поджимает губы и подаётся вперёд.       — Не куксись, я всё равно выиграл.       Звонкий чмок в надутую щёку эхом разлетается по маленькой кухоньке. Минхо поднимается из-за стола и переставляет посуду.       — Че там с тем парнем?       — Каким? — насупленно отзывается Джисон.       — Который подмышкой пердел.       — Да хрен его знает, я начал читать этот чат, а потом увидел, что от Сынмина уведомление в тиктоке. — Он ёрзает на стуле и, судя по звуку, поворачивается к Минхо лицом. — Ты прикинь, у нас появилось кафе с сурикатами! Они такие ржачные, весь вечер залипал. Даже Сынмин туда захотел сходить — хотя я думал, что он вообще ничего не хочет кроме своих компов. Давай тоже сходим, а?

~

      — Да там хуйня полная!       — Завали ебало, Чонин-а!       — Сынмин! Мата поменьше!       — Ебало поуже!       Минхо ошарашенно замирает с набитым ртом и поднимает глаза из полупустой тарелки. Сладкое мороженое холодом печёт язык — Чан с размаху лупит по столу одной ладонью и спускается под стол второй. Чонин мгновенно кривится.       — Я зачитываю в самый последний раз, — чеканит Чан и для убедительности разъезжается локтями по столу. В тишине, роялем с неба приземлившейся точно Минхо на штрудель, неловко звякает палочками Хёнджин. — Те, кто не вникнут сейчас, не участвуют в обсуждениях потом. Ясно?       Шебуршащее «да» во всех своих проявлениях волной прокатывается по столу. Джисон гремит льдом из-под своего мохито.       — Итак. «Привет, Чан-щи. Меня зовут Чону, я пишу музыку под настроения песен других исполнителей. Недавно я был на вашем концерте и так впечатлился, что написал, если можно так сказать, инструментал как будто бы для вашей несуществующей песни». Дальше файл с музыкой.       — Дерьмовой, — дополняет Хёнджин и стряхивает крошки с пальцев. Выразительно вскидывает брови на красноречивый взгляд Чана. Тот, надувшись, жуёт губу.       — Ничего она не дерьмовая.       — Дерьмовая, — встревает Сынмин.       — Не дерьмовая.       — Ты так говоришь, потому что хочешь в Пусан! — бурчит Чонин и устраивается подбородком у Чана на плече. Пальцами цепляет ладони и разворачивает телефон к себе. Тот устало вздыхает.       — А кто не хочет?       — Подождите, — Джисон непонимающе хлопает глазами, — какой Пусан?       Теперь устало вздыхают все и разом. Даже Чан — ещё раз. Хёнджин выныривает из своего телефона.       — Ты чем слушал? Жопой?       — Мы говорим об этом всю неделю, ты что, вообще в общий чат не заходишь?       Джисон разочарованно обмякает на стуле. Минхо тихонько цедит его мохито.       — Захожу и вижу там одни срачи, а по делу — ничего конкретного. Где вот конкретика, блять?       — Хорошо, — Чан подаётся вперёд, — значит, читаю дальше. «Если вы вдруг согласитесь на сотрудничество, то я без проблем смогу организовать вам концерт в Пусане». Чонин, — он ожидающе замолкает. Чонин непонимающе пялится на его невозмутимое лицо.       — Чего?       Чан небрежно роняет укоряющий взгляд в его сторону.       — Попить мне дай.       — С чего это?       Джисон нетерпеливо ёрзает на стуле и случайно пихает Минхо локтем. Тот успокаивающе сжимает его пальцами.       — Потому что я занят, не видишь, что ли?       — Нет, не вижу!       — Господи, Чонин-а, дай ты ему этот сок, а? — ноет Хёнджин и ныряет обратно в Каток. — Там и дальше че-то в сообщении было…       — Нет, а почему я должен?..       За столом вновь поднимается галдёж. Джисон печально дуется в свою ещё полную тарелку, и Минхо молча заказывает ещё один мохито — тоже безалкогольный. Разбираясь с меню на планшете, он чувствует, как голова проясняется. На фоне ругаются — кто бы мог подумать? — Чонин с Сынмином, грохочут стулья и цокают палочки о тарелки. А Минхо ест долбанный штрудель, по вкусу похожий на странно слоистое печенье и даже забывает, о чём думал минуту назад. Кажется, о книге.       Да, наверное, о книге.       Последнюю главу он вдруг дописывает на днях — за, кажется, рекордные полторы тысячи слов в сутки — и как-то слишком быстро, словно они с Чанбином теперь работают на опережение, получает сначала правки от… кого-то там, в общем, и вопросы по оформлению на почту, а затем, буквально через минуту, в личку — привычное «да как же они уже заебали-то блять». Минхо впервые думает, прежде чем согласиться.       Минхо оглядывается назад, на полтора года работы, на осязаемую пустоту внутри и снаружи и жизнь, протекающую точно по курсу — мимо него самого, и как-то даже не верит. Кажется, будто это было не с ним. Он даже не помнит, как придумал это всё и зачем; не помнит, когда взялся за первую главу, и не помнит, как жил годы до этого. Он не помнит неважного — зато отлично помнит то, как сильно горел писательством в универе. Помнит, как планировал написать о всём вокруг: о любимых, но обычных деревьях, о любимом, но обычном небе и о любимом, но обычном доме, прожившем несколько обычных жизней — и жизнь Минхо, самой последней.       И вот он здесь. Со своей почти дописанной (он бы даже сказал, вымученной) книгой, пережившей с ним такие привычные барахтанья в неумолимой тоске, падения — хотя казалось бы, куда ещё ниже — и почти воскрешение. Протяни руку — и вот он, сборник сразу нескольких этапов твоей жизни. Почти уже осязаемый и почти уже прошедший. Ого.       — Что думаешь?       Минхо подпрыгивает на месте. Рассредоточенный взгляд с трудом разбирает растасканный по тарелке штрудель и находит лицо Джисона, измазанное в крошках. На сердце теплеет. Минхо вопросительно вскидывает брови. Всегда горячие пальцы на плече чувствуются только сейчас.       — В Пусан хочешь?       Минхо быстро моргает.       — Хочу.       Джисон кивает и наваливается на стол чуть ли не всем телом. Прищурившись, вслушивается в вопли Чонина и вопит сам, когда наступает пауза осмысления:       — Вы идиоты, потому что это ахуеть какая возможность!       Сынмин победно вскидывается над своими нетронутыми кимпабом. Чонин пучит глаза.       — Хули ты встрял вообще?       — Чонин!       Джисон воинственно супится.       — Куда хочу, туда и встреваю, а ты ещё зелёный таким матом ругаться. — Он вслепую шарит свободной рукой под столом и аккуратно нащупывает ладонь Минхо. Сжимает. Другая занята вытянутым на Чонина пальцем.       — Нихуя себе предъява!       — Чонин!       — Да он просто к своей мамке ехать не хочет, вот и всё!       А потом этот спор почти плавно перерастает в драку на вилках-палочках. Телефон Хёнджина взрывается входящим звонком. Минхо всё-таки решает доесть свой уже не совсем штрудель.

~

      — А с Минхо у вас как?       Чан неторопливо жуёт безвкусный батончик и запивает его, Хёнджин уверен, безвкусным чаем — он другой и не любит. Хёнджин смотрит на слишком — слишком-слишком — довольного Джисона и закатывает глаза. Ну начинается.       — Хорошо! — бурчит Джисон с набитыми щеками. Его глаза переливаются сотнями ярких лампочек-бликов — на кухне горит только утреннее солнце в окне. — Да… хорошо. Очень хорошо. Мы вместе.       Чан довольно лыбится. Хёнджина мутит. Не то чтобы из зависти и привычного «почему он, а не я?», просто… Просто они реально уже задрали! По ним и слепому будет видно, что у них всё в полнейшем порядке. А у Хёнджина? А у Хёнджина работа. И, наверное, может быть, Феликс. В каком-то особенном смысле.       Чан ёрзает на стуле и пропихивает сухую булку со стола в улыбающийся рот. Получается плохо.       — А фофда?.. — бурчит он и тут же морщится. Его щёки раздувает угловатым шариком. Хёнджин со всем своим отчаянием смиренно переводит взгляд на Джисона. Тот выглядит так, будто у него можно было и не спрашивать — через три секунды он бы и сам выдал всё и даже больше.       — Да вот уже месяц как!       Чан удивлённо вскидывает брови и щипает его за плечо. Хёнджин предусмотрительно тупит взгляд в пустую чашку. Медленно обводит следы от кофе на стенках.       Джисон тянет чересчур удивлённо:       — Ты не знал? Я думал, тебе Хёнджин уже давно рассказал.       Чан не менее удивлённо задыхается возмущением.       — Как?! И ты всё знал и молчал?       Хёнджин вздрагивает и ловит его удивлённое лицо слишком близко. Отшатывается и кривит губы.       — Ещё чего! Мне че, делать нечего, кроме как всем подряд рассказывать, как и с кем Хани трахается?       Джисон ошарашенно пищит. Хёнджин прикусывает губу и неловко смотрит на его лицо сквозь бутылку с водой.       — Вообще-то не всем подряд, — обиженно бурчит Чан. Джисон обиженно подхватывает:       — Вообще-то мы не… ну ты понял.       Хёнджин закатывает глаза и поднимается из-за стола. Вцепляется пальцами в свою чашку так, будто она сможет вытянуть его в другую вселенную. В которой у него, наверное, всё хорошо — может быть, почти как у Хани.       — Ой, да попизди, не трахаются они.       Чан на фоне довольно хихикает. Джисон возмущённо взвизгивает. Хёнджин уже заебался.              Хёнджин уже заебался — и Джисон, решивший, что мало ему слащавых пыток, устраивает ещё одну, финальную. Прямо тогда, когда Хёнджин уже собрался с силами, мыслями и духом и был настроен «пиздошить на эту ебучую работу». Прямо на выходе из квартиры.       — Хён-а, ты сильно устал? — тянет Джисон и дует губы динамику телефона. Хёнджин косит взгляд на открытую в его комнату дверь и запихивает ногу в кроссовок. — Может, я тебя встречу?       Он тяжело вздыхает, слабо качает головой. Ну конечно Джисон будет сюсюкаться с тем, кого любит, кажется, больше жизни — а если не жизни, так Хёнджина уж точно. И не сюсюкаться тоже. Хёнджин привык — привык слушать, как одинокими вечерами в своей одинокой комнате (и Хёнджином за стенкой) Джисон долго-долго перешёптывается с почти разряженным телефоном, привык заходить в его пустую спальню и видеть «я у минхо» в групповом чате. Даже не в личном. Привык, потому что понимает: так сложилось. Дерьмово, ужасно, больно и неприятно, но так сложилось — и с этим уже ничего не сделаешь.       — Прекрати паясничать, а! Скажи мне, где твой обосранный офис, и я приеду и всем там хуёв раздам. — Кровать скрипит, Джисон шлёпает босыми ногами по полу и оттягивает помятую футболку. Хёнджин провожает его внимательным взглядом до самой ванны. — Чанбин? Нет, мои хуи в сто раз круче! Как это — не знаешь? Ну ниху!..       Вскрик тонет за разбухшей от влаги дверью. Шумит вода. Хёнджин тяжело вздыхает и думает о том, что так, наверное, даже лучше. По отдельности.              Хёнджин носится с работой так, как не носился даже с Джисоном (хотя иногда очень хотелось), и снова думает о том, что всё на своих местах: Джисон — с Минхо, а он, Хёнджин, — с клиентами и немножко — деньгами.       Об этом же он думает, когда встречает четвёртую модель за сегодня и сильно обжигается об арендованный софтбокс. Камера разряжается на середине фотосета, сменный аккумулятор вдруг оказывается уже использованным, а модель растерянно предлагает продолжить на свой старенький айфон. Хёнджин заебался и проебался.       Он жмурится от усталости и капает раствор для линз в глаза. Им же пачкает подбородок, шею и заливает рукава белой рубашки тонкой струйкой до самых локтей — тот застывает солёными полосами из хрустящих хлопьев на коже. Хёнджин безжалостно сковыривает искусственные слёзы ногтями и жмёт на рендер очередной фотографии. Телефон противно вибрирует, и он озадаченно цепляется взглядом за «феликс. клуб» на панели уведомлений. А затем отчаянно стонет в стакан с водой и заходит в диалог.       «надеюсь ты помнишь о сегодняшней встрече. восемь вечера, адрес в закрепе».       Конечно он помнит. Точнее, помнил. Точнее, помнил бы, если бы не этот целиком и полностью всратый день. Выходит так, что Хёнджин заебался, проебался и скоро разъебёт что-то сам.       По-хорошему встречу бы отменить и с почти чистой совестью поехать домой — но Феликс, ещё когда бронировал отель и назначал время, в случае частичного переноса или полной отмены этого всего великолепия пообещал «вставить ему таких пиздюлей, что он будет в ахуе от того, что это всё-таки пролезло». Короче, Хёнджин для себя всё решил: надо ехать. И, может быть, отдохнуть хотя бы морально.       Хёнджин с третьего раза расплачивается за свой грустный стакан воды в кофейне, натягивает тяжеленную сумку на одно плечо и, перекошенный, черепашьим шагом идёт к метро. Телефон предупреждающе вибрирует снова — напряжение селится в горле выжидающей своего часа подлянкой. Маршрут от кофейни до отеля по факту должен был занимать всего полчаса — а не-по-факту занимает полтора: Хёнджин садится не на тот поезд, уезжает в другую сторону и понимает это только пять станций спустя; затем он пересаживается в другой и — кто бы мог подумать — засыпает беспробудным сном. В который сквозь тысячу слоёв приятного ничего пробивается какая-то девушка и молча тычет пальцем на его покосившуюся сумку с вывалившимся аккумулятором. Хёнджин подбирает слюни, слёзы и аккумулятор и пишет Феликсу простое «опоздаю». Тот на это взрывается не менее простым «да ты ахуел».       По пути из метро в отель Хёнджин заходит в круглосуточный магазин и покупает три пачки рамена — себе, Чану и Джисону на вечер. Чан на вопрос, какой ему взять, отвечает большим пальцем вверх, и Хёнджин хватает первый попавшийся. Ничего, думает он, даже если острый — просрётся и заодно научится отвечать нормально.       Пластиковый контейнер противно тычется углом под коленку. Хёнджин морщится и подтягивает ручки пакета повыше, снова стучится в дверь. В отельном коридоре пахнет сладкой духотой, холодный свет режет по уставшим глазам. Скрежечет замок.       — О? — незнакомая тёмная макушка бурчит подозрительно знакомым голосом. Если бы у Хёнджина были силы, он бы обязательно удивился. — Неужели?       Хёнджин виновато вздыхает и клонит голову вбок. Феликс выскальзывает из-за двери белым махровым пятном. В смысле, в отельном халате и треугольником светлой кожи до изгиба груди. Свежий, красивый.       Хёнджин долго молчит и смотрит, смотрит и залипает: то на веснушки на светлых щеках, то на серьгу в правом ухе — кажется, новую, — то на тонкую ключицу, выглядывающую на него как-то слишком открыто. А Феликс смотрит в ответ — и в этот же ответ молчит. Хёнджин переводит взгляд на его лицо и дёргает рукой с пакетом на запястье.       — А я это… Лапшу принёс.       Когда Феликс всё-таки понимает, что ему сегодня «никакого хуя не светит», то разочарованно вздыхает и пропускает его вовнутрь. Зачем, правда — непонятно.       А затем зарывается в тот самый пакет прямо так, поймав Хёнджина за предплечье и пережав его запястье натянутыми ручками. Он придирчиво присматривается к каждой пачке по отдельности и шарит руками с такой настойчивостью, будто там не три вполне себе узнаваемые наощупь пачки лапши, а мелкое золото, зарытое в песке. В итоге он выбирает самую нормальную по скромному мнению Хёнджина и оставляет его в номере одного — «щас я, воды на ресепшене спрошу». Хёнджин на это успевает только заторможенно моргнуть.       В приглушённом свете номер выглядит очень, очень хорошо: красиво застеленная огромная кровать, чистые ковры и окна в пол, ванная комната с душевой и ванной одновременно. На прикроватной тумбе Хёнджин замечает нераскрытую пачку презервативов и бутылёк смазки; сквозняк из приоткрытого окна слабо треплет шторы и развешанную на стуле одежду Феликса. На нём же Хёнджин с тихим ужасом замечает его, кажется, трусы.       Господи, Феликс ждал его, только чтобы потрахаться и разойтись. Так зачем он припёрся, если не может дать ему ничего, кроме нытья и лишней мороки?       Хёнджин осматривается ещё раз, впитывает каждую мелочь с такой жадностью, что в ней же начинает кипеть изнутри. Какой же он идиот. Феликсу нужен секс — а ему, Хёнджину, нужен психолог и домик на другом конце Земли. Чтобы освободиться от самого себя. Чтобы Хан Джисон, въевшийся глубоко под кости, точно забылся.       Хёнджин запахивает пальто и укладывает пакет с лапшой на краю кровати. Поправляет растянутые ручки, подтягивает уголки. Ровняет упаковки, стоящие друг на друге и так ровной башенкой. Надо уходить. Уходить, пока не вернулся Феликс. Уходить, пока он не успел облажаться ещё сильнее. Уходить…       — Не понял. Ты куда собрался?       Хёнджин тупо оборачивается. Тупо молчит. Феликс хмурит теперь тёмные брови. Бутылка в его маленьких руках вдруг кажется огромной — или его руки на огромной бутылке вдруг кажутся маленькими.       — Так я это… Пойду, наверное?       Феликс супится. Метает хмурый взгляд из-под ресниц.       — Почему это? — Хёнджин молча открывает и закрывает рот. Феликс пихает двухлитровую бутылку ему в руки и толкает в плечо. — Я для кого за водой бегал? Теперь рассказывай, что там с твоим сладким.       Хёнджин морщится.       — Эй! Он не… Господи, ты отвратителен, ты в курсе?       Феликс хлопает его по воротнику пальто.       — Как скажешь. Снимай.       — Прости, я…       — Да забей. — Феликс отмахивается и морщится. Контейнер с лапшой греет воздух даже у Хёнджина под носом; тот опасливо вжимается в бортик кровати, провожая его взглядом. Феликс довольно вздыхает и тычет пластиковой палочкой крышку. — Выглядишь ты и правда дерьмово — у меня бы не встал даже при всём желании.       Хёнджин оскорблённо раскрывает рот. Феликс довольно ёрзает на колючем ковре.       — Раз так, то я мог и не приходить — сегодняшний день меня выебал просто отменно.       Феликс укладывается плечом на матрас, клонит голову набок. Хёнджин неловко утыкается взглядом в собственные ладони. Как-то по-дурацки это всё.       — Говорю же, рассказывай.       — Оно тебе не нужно.       — Тогда нахуй мне нужен ты, если всё своё говно ты всё равно прячешь внутри?       — Чтобы спать?       Феликс закатывает глаза.       — Я и дома поспать могу, Хёнджин.       Хёнджин тяжело вздыхает. Привычно зарывается пальцами в волосы.       — Ну ты же меня понял?       Теперь вздыхает Феликс.       — Ты помнишь наш уговор? — Хёнджин слабо кивает. — Тогда в чём проблема? Я вываливаю тебе своё говно, ты мне — своё, мы трахаемся, и все в плюсе.       — За исключением того, что сегодня мы не потрахаемся и своё говно вываливать ты что-то не торопишься.       Он вздрагивает: горячие пальцы касаются загривка. Под кожей иглами вспыхивают усталые мурашки.       — Потому что эта неделя у меня вышла какой-то слишком приятной. Аж тошно. Мне нужно восполнить баланс чем-то отвратительно хуёвым.       Хёнджин непонимающе хмурится.       — Зачем тогда ты так настаивал на этой встрече?       Он поворачивается лицом к Феликсу и ловит его прямой взгляд своим. Тот шкодливо поджимает губы. Молчит. Хёнджин хмурится сильнее.       — Будет слишком тупо, если я скажу, что просто хотел с тобой встретиться?       Теперь молчит Хёнджин. Феликс отвечает сам:       — Да, пожалуй. — Вздыхает. — Если не хочешь рассказывать сам, то я начну. Ну, сегодня на работе ко мне подкатил клиент. Пришёл за своим всратым самсунгом, поменял тариф у своего сот. оператора на самый дешёвый и вдруг решил, что ему на меня хватит его четырёх оставшихся вон.       — И что ты ему сказал?       — Как — что? — Феликс ведёт плечом. — Сказал, чтобы слезал с андроида, идиот.       Хёнджин прыскает.       — А на подкат?       — А на подкат мне отвечать не позволяет этика работы с клиентами и руководство.       Он понимающе кивает и подвисает — взгляд останавливается на стуле с одеждой. В голове кипит каша из тревог и усталости, травит внутренности довольным голосом Джисона и ноющей спиной. Феликс молчит как-то по-особенному приятно.       — Хани сказал, что они с Минхо вместе, — выходит чуть ли не шёпотом. Феликс задумчиво щурится.       — Это который тот стрёмный тип?       Хёнджин кивает.       — Я понимаю, что к этому шло всё с самого начала, — и тогда понимал тоже. Но внутри всё равно так гадко, что я уже скоро не выдержу и съеду куда-нибудь, где не будет этих вечных сюсюканий за стенкой.       Горячие пальцы соскальзывают на изгиб плеча, мягко сжимают. Хёнджин жмурится и откидывает голову назад. Затылком утыкается в кровать.       — Он так на него смотрит, Феликс… — Голос срывается на выдохе. Глаза щиплет. — Я всё время был рядом, а получилось так, что, оказывается, ничего о нём не знаю и теперь, кажется, никогда не узнаю.       — Почему это?       — Потому что я в жизни представить не мог, что он может, ну, вот так? Сюсюкаться, вечно к кому-нибудь липнуть и смотреть на него глазами-сердечками.       Феликс фыркает.       — Ты преувеличиваешь, потому что тебе хуёво.       Хёнджин возмущённо распахивает глаза и роняет голову щекой на матрас.       — Ты просто его не знаешь.       Феликс гаденько улыбается.       — Джисона или Минхо?       Хёнджин отчаянно стонет.       Лапша оказывается вполне себе «ниче такой»: Феликс выпивает всё до последней капли и довольно тянет в улыбке покрасневшие губы. Хёнджин вылавливает последнюю макаронину и запивает её водой прямо из бутылки. После него к ней присасывается и Феликс — «что? всё равно целовались уже».       Этим вечером они разговаривают, очень много разговаривают и очень, очень-очень много разговаривают. И Хёнджин чувствует, как ему легчает. Чувствует, как ему действительно приятно сидеть вот так — в дурацких синтетических брюках, под которыми вспрело всё, что только могло (и не могло, по ощущениям, — тоже), с уставшими от линз глазами и периодически постреливающей спиной. Но с Феликсом под боком.       И с Феликсом ему и правда хорошо — просто говорить, просто есть и даже просто молчать. А просто быть — ещё лучше.