Танцы на позолоченных костях

Аргелла Дюррандон с юности могла похвастаться многими вещами. У неё белая нежная кожа и лучшие наряды из Вольных городов, мягко обнимающие девичью талию — тонкую и безо всяких корсетов. Она единственный ребёнок Штормового короля Аргиллака, его гордость и нежно лелеемая звезда у старческого сердца, как говорит он сам, называя дочь самым драгоценным своим сокровищем. На звёзды похожи и её глаза — синие, как у всех Дюррандонов, темнее глубин океана, откуда их легендарный предок Дюрран привёл и взял в жёны бессмертную дочь богов Эленею. Аргелла с детства любит стоять у парапетов Штормового предела, смотря на шумливые волны и белых чаек, вьющих гнёзда в прибрежных пещерах и бойницах замка. Она — истинная властительница этого края, продолжение плавной береговой линии и соль на обветренных лицах моряков. Тёмные скалы в заливе походят цветом на её волосы, заплетённые в косу длиной до стройных бедёр, на которые заглядываются и знатные лорды, и простые рыцари — все тайком, потому что за дочь король мог выдавить им глаза и бросить изувеченные тела во двор на съедение охотничьим псам. Все знали, что Аргиллак Надменный желает выдать наследницу по меньшей мере за короля, по высшей — за бога. Только Век Героев давно прошёл, и боги перестали навещать их края, а хоть чего-нибудь стоящие короли или были уже женатыми, или выглядели в глазах хозяина Штормовых земель недостойными руки Аргеллы. Но вороны начали приносить с ветром из залива новые, тревожные вести, будто бы скоро должен был появиться в их краях человек, желающий править всем Вестеросом. Шептуны вились вокруг, лепеча королю, что ему не выстоять в этой борьбе, и лучше бы Аргиллаку снять с головы древний венец Богоборца. Дюррандон усмехался и резал доносчикам языки. Щенок Таргариен отказался от его принцессы и выгодного союза, предложив вместо себя в женихи своего братца-ублюдка. Аргиллак готовился к битве и ласково гладил точеные скулы дочери, уверенный, что ни один полководец, пусть и с драконами, не сможет взять силой Штормовой предел. Принцесса тоже верила в это, обнимая родителя на прощание у ворот. Стены их замка были несокрушимыми, как и отец в глазах Аргеллы. Цепи больно врезались в обнажённое тело, отдавая загрязнённую тысячью отпечатков ладоней королеву на обозрение улюлюкающей толпе. Аргелла не плакала, но слёзы проливало вместо неё небо в заливе Губительных валов, и волны разбивались о стены сданного врагам Предела с особой яростью. Преданная, она закрыла глаза, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать на себе жадные, плотоядные взгляды вражеских солдат. Таргариены победили, воспользовавшись трусостью её подданных, но внутри от этого было пусто и тихо, как от макового молока, которое давал ей при простуде мейстер Ялпот. В желудке начала развиваться мучительная тошнота от запаха пота и дыма разжигаемых костров, когда её пленители остановились и грубо скинули девушку на земляной пол в ярко освещённом шатре. Аргелла, обессилев, слегла на две недели в горячке, и всё, что ей запомнилось от той ночи — это колющийся плащ Ориса Баратеона и его обещание не трогать её, если она будет против. Аргелла Дюррандон не могла ничего ответить, отдавая свою судьбу в руки цепного пса Драконовластного. И он сдержал обещание. Орис Баратеон действительно не попытался её обесчестить, а через две недели почтил честь погибшего Аргиллака, приняв в тронном зале его герб и девиз Дюррандонов, целомудренно целуя сухие невестины губы. Ходили слухи, что он был единокровным братом Завоевателей, но глядя на скульптурную красоту королевской триады, Аргелла в это не поверила. Они казались сошедшими с небес богами, а её лорд-муж был живым, из плоти и крови, без жидкого серебра в волосах и с тёплыми карими глазами. Пир, устроенный в честь их свадьбы, был восхитительным. Менестрели и танцоры выступали перед украшенными лентами помостами, придворные пили и ели, пока высокие лорды заключали союзы и плели интриги. Штормовой предел бурлил жизнью. Аргелла её не замечала, чувствуя себя диковинной птицей в богато изукрашенной клети праздничного платья. Её начали приглашать на танцы, а Орис со смехом отпустил жену кружиться в центре зала, не чувствующую движений и сменяющихся партнёров. Один тур вальса и вовсе бывшая королева провела в паре с Завоевателем, краем глаза замечая, как вскипела от гнева его старшая сестра, весь вечер тенью войны восседающая на почётном месте. Таргариены действительно выглядели как боги, и если королева Рейнис была воплощением Девы, а хмурая Висенья была похожа на Воина, то почтительно держащий негласную родственницу на расстоянии Эйгон казался Аргелле Неведомым. Тени от неровного освещения причудливо плясали на его глухо закрытом вежливой маской лице, и девушка чувствовала, что по коже её побежали позорные мурашки. Этот человек выбрал своим девизом слова «Огонь и Кровь», принеся их на чёрных крыльях в Вестерос и её дом. Аргелла вытерпела его испытующий взгляд, еле доведя их молчаливый танец до конца. Забавно, но септы, без устали выковывающие доспехи вежливости для наследницы штормовых королей, могли бы ею сейчас гордиться. Королева Дюррандон бы засмеялась, непозволительно громко и запрокинув голову к прямым срезам потолка в тронном зале. Леди Баратеон же пусто улыбнулась, поклонившись молодому королю, поведшему её обратно к супругу. Завоеватель соединил их руки, мягко похлопав сияющего Баратеона по плечу. Аргелла удостоилась лишь кивка головы. Ноги её не держали, а ночью проклятый бастард окончательно сделал невесту своей. Рассвет она встретила, шепча молитвы Неведомому. Но он был глух к её мольбам, смотря на бывшую королеву фиалковыми глазами и уходя без ответа в пылающую тьму. После свадьбы Штормовой предел зажил по старым порядкам, а утихнувшая на время поступь завоевания разгорелась с новой силой. Лорд Баратеон, с трудом отрываясь от любимой супруги, заседал сутками над картами и донесениями, а во внутреннем дворе часто раздавалось хлопанье кожистых крыльев дракона королевы Висеньи. Сомнительный брат Таргариенов своего дракона не имел, и, не доверяя письмам, летал с нею до Эйгонфорта к Завоевателю на советы. Аргелла наблюдала из своего окна за тем, как Орис вскарабкивался по крылу порыкивающего, стеснённого внутренними укреплениями замка дракона, и взлетал вместе с сереброкосой наездницей в небеса. Изредка он ей махал с его спины. Из башни не было видно, Аргелла же это было ни к чему, чтобы знать — он улыбался, несмотря на то, что жена не махнула ему ни разу в ответ. Штормовой предел, бывший всю жизнь её домом, в одночасье быть им перестал. Портреты предков, казалось, смотрели на последнюю Дюррандон с презрением, когда она шла по холодным замковым коридорам, а недовольные драконьим бастардом, как звали десницу нового короля лорды, с жалостью смотрели на неё при каждой встрече. Аргелле, ненавидимой каждым закоулком ставшего чужим замка, хотелось кричать, разбивать кулаки в кровь об их надменные лица, потому что предали, дали открыть ворота и бросили её в цепях под ноги Баратеону. Этого хотела её жаждущая справедливого суда душа, но леди Баратеон могла лишь вежливо отклонять осторожные намёки на поднятие мятежа. Бунтовать было поздно — развалины Харренхолла обвалившимися зубьями башен вспарывали небеса над Речными землями, как назидание остальным королевским домам. Иногда, после ночей, полных кошмаров и чёрного огня, она, прогуливаясь по старой привычке у парапетов, смотрела на залив и пела старые песни родом из детства. Слова накладывались на шум ветра и волн, сопровождаемые вскриками чаек. Это был голос моря, солёных слёз и Дюррандонов, в чьих жилах текла кровь богов. Было одно сказание о том, что сыновья Дюррана могли, как и их мать Эленея, часами плавать среди скал, не нуждаясь в воздухе. Легенда была красивая, любимая с детства, когда маленькая принцесса фантазировала, что когда-нибудь она сможет войти в море, как вышла на сушу к её предку прекрасная Эленея, и найдя там чудесного принца, приведёт его в свой дом. Тогда матушка была ещё жива, а лицо отца не покрывали коварной сетью времени морщины. Аргелла прекратила петь, услышав рёв дракона над замком. Он разрушил стройную мелодию песни, порождение огня, на котором восседал её лорд-муж. Подбежавшая служанка оповестила её о том, что все приготовления завершены. Спускаясь со стены, Аргелла мысленно попрощалась с морем — ненадолго, а пока её ждал Орис и необходимость сделать наконец-то всё в их браке правильно. К ужину слуги приготовили печеного вепря в меду, а после полётов и заседаний у её мужа разыгрывался зверский аппетит. Подставляя губы под жадные поцелуи Баратеона, леди-жена улыбалась, впервые так искренне и чисто, как Орис ещё ни разу не видел. В этот миг он наконец-то поверил, что хрупкая девушка перед ним могла быть потомком морской богини, но никак не старика Аргиллака, желавшего размозжить ему с бешеным рёвом голову в битве Последнего Шторма. Лорд-десница со смехом подхватил жену на руки, и она покорно обвила его шею руками, позволяя внести себя в обеденный зал вопреки приличиям. Непризнанный сын лорда Эйриона, несмотря на хорошее отношение от законных детей его отца, славный воин и десница, вдруг подумал, что это, должно быть, и есть счастье — любимая супруга, надёжный замок и, может, в скором времени эту картину дополнят их дети. Лучшего Орис, сидя рядом с любимой женщиной и быстро поглощая мясо с тёмным элем, и пожелать бы для себя не мог. Утром король Эйгон получил письмо. В убористых строках говорилось о том, что его десница и единственный брат был найден мёртвым в своей постели. Прилетев на Балерионе в замок, Таргариен поговорил с мейстером, уверявшим, что в смерти Ориса Баратеона виновен яд, и велел слугам вынести тело мужчины за внешние стены и возложить на погребальный костёр. Его поджёг Чёрный Ужас, а глядя на стремительно теряющее очертания в тёмных языках пламени тело, он сухо спросил у стражников, где находится леди Баратеон. Один из гвардейцев дрожащей рукой показал в сторону моря, прошептав, что во всем замке госпожу Аргеллу найти не смогли, но на берегу прачки обнаружили её платье, брошенное у скал. Юная богиня Эленея века назад ступила в этом заливе на сушу, чтобы влюбиться в смертного и вручить ему свою душу и любовь. Аргелла Дюррандон, мечтавшая в детстве о морском возлюбленном, вернулась в чертоги богов, войдя в бурлящие воды залива Губительных валов. В её руке был зажат флакон, зельем из которого она отравила ненавистного ей мужа, а на распущенных волосах лежал искусный венец Дюррана Богоборца. Спина Штормовой королевы была идеально прямой, когда она входила в тёмные воды, всё дальше и дальше, пока волны не накрыли её с головой. Аргелла Дюррандон не хотела проливать кровь своих людей, но и жить с убийцей отца, вынашивать его детей, тоже не могла. Вместо этого она обрела что-то гораздо лучшее — смерть от собственных рук в море, не отдав это право врагам, и покой солёных вод, о котором ей пела когда-то мама.