Хар Дешур

Огромная Луна нависала над небосводом, а тусклое молодое Солнце касалось горизонта. Волны разбивались о берег, диковинные студенистые деревья мягко покачивались на ветру. Высоко в небе парили существа, похожие на трёхлучевых полипов, на которых охотились летающие диски. Их крылья состояли из похожих на перья наростов, которые на самом деле были мясистыми — «мясоперья», если угодно. Земля была покрыта плотной сетью пурпурных корневищ, образуя вечно меняющуюся, зыбкую «губчатую землю» вместо лугов. В губчатой земле укоренилась ещё более странная растительность: конусы, соединённые нитями, словно жемчужные ожерелья, спиральные водоросли, длинные стебли, заканчивающиеся похожими на яйца «цветами», и большие прозрачные сферы, которые сосали асимметричные черви. Лишь кое-где губчатая земля прерывалась гигантскими трёхгранными пирамидами и причудливыми домами, построенными из кирпичей и больших каменных блоков. Их орнамент был изысканно экстравагантным, можно сказать, почти византийским, с позолоченными арками и маленькими фресками, изображающими историю и мифологию на каждом углу. На одной из крыш сидело существо, похожее на слизня, его брюхо было усеяно сотнями крошечных коротких ножек. Его голова представляла собой вытянутую трубку, украшенную одним огромным глазом из силикатного диска. Своими усиками и щупальцами он играл барочную мелодию на инструменте, похожем на концертино, и пел людям внизу, подобно муэдзину, призывая их молиться своим богам. Это была не чужая планета, а сама Земля, примерно за 1,7 миллиарда лет до наших дней, в глубинах Протерозоя. За исключением водорослей, ни одно из здешних созданий не было многоклеточной жизнью в привычном нам понимании. Полипы, черви и музыкант не были животными, деревья и конусы не были растениями, а корневища не были грибами. Все они были стволовыми эукариотами или даже многоклеточными бактериями, произошедшими от экспериментов многоклеточности, которые задолго предшествовали фауне и флоре, что появятся в Кембрии. Примерно за 400 миллионов лет до этого дня их эволюция ускорилась во время быстрого насыщения кислородом, что привело к появлению первой фауны из макроскопических, похожих на слизевиков цветов и полипов, которые в ходе эволюции значительно диверсифицировались, породив то широкое биоразнообразие, что представлено здесь. Но сегодня лишь то самое первое, примитивное поколение, известное как Франсвильская биота из Габона, сохранится в виде загадочных окаменелостей, продолжая озадачивать людей, но в конечном счёте оставшись в великой истории жизни не более чем курьёзами. Из своего окна Птаххатп наблюдал эту безмятежную картину. Но если раньше она наполняла его существо спокойствием, то теперь он смотрел на горизонт с меланхолией в сердцах. Птаххатп много времени проводил в размышлениях о мире, о философии. Он был писцом из Общества Сохона, одного из многих интеллектуальных джентльменских клубов. Цивилизация Птаххатпа пережила множество взлётов и падений, её история была даже длиннее, чем у человечества. Но она достигла своего потолка ещё тысячелетия назад. Длинная вереница студенистых деревьев с их кожистой корой вместо твёрдой древесины не превращалась в уголь при фоссилизации. Водоросли просто не существовали достаточно долго или в достаточно больших количествах, чтобы их остатки превратились в значительные залежи нефти. Живые деревья были священны для существ Рассвета, и каждый раз, когда нужно было срубить одно из них, требовалось вознести молитву. Так что, в общем и целом, просто не было достаточного количества ресурсов, чтобы подпитывать промышленную революцию. Вот уже большую часть тысячелетия общество Птаххатпа застряло в затянувшемся эквиваленте начала 18-го века. Вершиной технологий были карманные часы и сложные заводные автоматоны, имитирующие людей и мясистопёрые летающие диски. Они служили немногим более чем развлечением и роскошью для высшего общества. Не имея реального видения будущего, общество Птаххатпа превратилось в искусных антикваров, одержимых прошлым. «Новые» движения, будь то в искусстве, философии, политике или религии, были просто циклическими возрождениями старых идей, возвращаемых в новой форме. Его Общество Сохона, названное в честь знаменитого археолога, было одним из многих орденов антикваров, которые ежемесячно собирались, чтобы обсудить свои находки, делиться текстами и воспроизводить их, подобно королевским обществам Шотландии эпохи Просвещения. Это было одно из его любимых хобби на пенсии, теперь, когда он уже не мог отправляться в приключения. Когда-то Птаххатп был эрудитом, кем-то вроде докембрийского Шэнь Ко, пережившим много разных событий за свою политическую карьеру при Императоре. Он строил каналы, надзирал за торговлей и налогами, работал королевским астрологом и математиком, рисовал карты царства, водил армии в бой... легче перечислить то, чего он не делал. Но теперь он жил спокойной жизнью в своём большом старом особняке и писал стихи. До сих пор. Прошлой ночью его мучил странный сон, даже кошмар. Всё, что он знал, весь мир, был окутан пеленой — не тьмы, а ослепительной белизны. Огромные стены льда, втрое выше самых высоких пирамид, неумолимо двигались к экватору, погребая всё под собой, пока весь земной шар не стал похож на снежный ком. Торжественно дрейфуя в пустоте космоса, бесплотный разум Птаххатпа парил над ледяными щитами, видя под собой всю историю. В конце концов лёд растаял и вернулся к полюсам, но когда это произошло, внизу ничего не осталось. Могучие ледники стёрли весь мир, не только поверхность, но и все скальные формации, хранившие эоны истории жизни. Все здания исчезли. Вся флора и фауна исчезли. Все великие памятники и руины исчезли. Все окаменелости исчезли. Как будто весь его мир никогда не существовал. Стёртый бездной времени. Сны имели для Птаххатпа огромное значение. По иронии судьбы для человека, одержимого прошлым, он чувствовал себя так, будто был проклят видениями будущего. Но он никогда не заглядывал так далеко во времени прежде. Что ему было думать об этом? Он осмотрел свою комнату, полку со всеми древностями, реликвариями и окаменелостями и задумался о вероятности того, что они сохранились, были найдены и принесены сюда. Каждая из них, даже самый обыденный кусочек ископаемого планктона, — не что иное, как маленькое чудо. Шансы на то, что они переживут все разрушительные силы времени до наших дней, были астрономически низки, и вот они просто стоят на его полке. Но они не сохранятся вечно. Как бы хорошо он и его потомки ни заботились о них, однажды они будут уничтожены. Всё однажды будет уничтожено, канув в забвение. Даже Земля однажды исчезнет, и, возможно, никто другой во Вселенной никогда не узнает, что она существовала. Вся жизнь, все культуры, все труды этой маленькой бледно-голубой точки... исчезнут навсегда. Глядя на свою коллекцию, Птаххатп медленно переживал кризис веры. Какой смысл ему сохранять историю, если ничто из неё не может быть сохранено навечно? Для кого он всё это делает? Только для себя? Для того, кто не может ничего взять с собой в небытие? Недалеко от того места, где он жил, стояла багряная пирамида, столь древняя, что ни одна резьба ни на ней, ни внутри неё не сохранилась до его времени. Никто уже не знал, кто её построил, какой древний царь мог быть в ней похоронен. Остались только блоки из красного песчаника, и через несколько тысяч лет они тоже исчезнут. Если даже могучие творения божественных царей обратятся в прах, какие шансы у него, простого историка, что хоть какой-то из его трудов сохранится сквозь время? И он снова смотрит в окно. На Солнце у горизонта, на пышную губчатую землю, на колышущиеся студенистые деревья, на весёлых музыкантов на крышах домов. На радость и смех людей. Это настоящее. Это то, в чём он на самом деле живёт. Для него нет ни прошлого, ни будущего, которые можно пережить, есть только сейчас. В порыве вдохновения его щупальца берут перо, смоченное чернилами, и он записывает стихотворение, что необычно для него, в прозаической рифме: Что лучше? Жить, не оставив письма? Быть легендой, не имея жизни? Жить лишь бесконечной борьбой? Стать воспоминанием, известным лишь смертью? Сожгите мои труды, разбейте мои кости! Чего они стоят, когда меня не станет? Всё это — лишь займы. Смерть — единственное, чем я владею. Я лишь единственный свидетель Моей жизни в боренье. Нет ни причины, ни рифмы, Всё просто течёт со временем. Если и есть Запределье, С собою добро мне не взять. И потому не должен я тосковать, Но одну мысль я передам: Не оплакивайте меня. Не плачьте обо мне. Не ищите меня. За порогом смерти не нужно строить планов. Быть счастливым — вот всё, что вы можете. Он выходит на улицу поиграть с музыкантами. Сегодня он не творит историю, но он делает свой день.