Хар Дешур

Когда люди думают о вымершей жизни, они обычно представляют себе ископаемые останки и художественные реконструкции. Вымирание — это явление, которое, кажется, относится к далёкому прошлому, к динозаврам и мамонтам. В реальности вымирание происходит постоянно, прямо сейчас. Это процесс, такой же естественный, как жизнь и сама смерть. И всё же мы скорбим, когда это происходит на наших глазах. https://blogger.googleusercontent.com/img/b/R29vZ2xl/AVvXsEhjEIaEwGdDxk0iYmEKSv9eD1aeRcsM0zurfHQZkFMMIqKfX-slMbTE2m38jqGS6TMijyV08UfdMxuthwFAxhEZ7TfCMP2VBCYWLgU2PIf-hXLMXVGFnGNuwgGrMrqwov4waHHugia1PUz621FGrLILT7bf21Vxbb1hgicMgRLJekF97cuvppJ4B1WIPqfC/s6871/Wubbar%20colored.png Аубары были удивительным видом, с которым первые астронавты столкнулись на Марсе, включая меня во время моих первых миссий. Они обитали в своеобразной области бассейна Аргир. На Марсе нет глобального магнитного поля, подобного земному, что делает его в целом более радиоактивным и враждебным местом. Однако в некоторых областях есть сильно намагниченные горные породы, которым удалось сохранить остатки древней магнитосферы, создав локальные щиты от ультрафиолета и другого вредного излучения из космоса. В этих так называемых УФ-оазисах флора и фауна могут вести более защищённую жизнь и достигать большего биоразнообразия, чем в других областях планеты. Аубары обитали в одном таком оазисе — и только в одном, — вместе с организмами, от которых зависели. Считается, что аубар был гониоподом — группой динозавроподобных дельтодактилий, но, в отличие от своих более крупных кузенов, цекропса и синкарпуса, его обычно не включали в более узкую группу Textcocerata, поскольку у него отсутствовали характерные роговые выступы внутри клюва. Это решение часто подвергалось критике, так как отсутствие этого признака могло быть следствием его специализированной диеты. Другими уникальными чертами были то, что он одинаково комфортно передвигался как на двух, так и на трёх ногах, и что он обладал многоглазием (имея более двух глаз) — чертой, иначе редкой среди гониоподов. Это был проворный зверёк, способный уместиться на ладони человека. На его спине рос мясистый плавник, украшенный своеобразным овальным пятном. Несомненно, это служило какой-то демонстрационной цели, но что именно — теперь навсегда останется неизвестным. Аубары жили в тесной связи с растением, названным спорангиевым кустом, — типом фрактария. Его спорангии оканчивались волосатыми луковицами, каждый волосок был покрыт какой-то вязкой жидкостью. Чаще всего аубаров можно было увидеть карабкающимися по кустам и слизывающими эти пушистые шарики своим длинным выдвижным языком. Многие авторы предполагали, что это могли быть симбиотические отношения. Если предположить, что жидкость, производимая спорангиями, была своего рода нектаром, то марсианин мог быть привлечён к слизыванию спор растения. Внутри желудка и кишечника существа эти споры могли объединяться со спорами других спорангиевых кустов и покидать тело с экскрементами, уже оплодотворёнными. Однако проверить какие-либо из этих гипотез уже невозможно. Возможно, взаимной выгоды в таком поведении не было вовсе; возможно, существо слизывало спорангии по причинам, вовсе не предусмотренным растением. Возможно, жидкость была токсична или непривлекательна для некоторых травоядных, но случайно привлекала маленькое существо, подобно тому, как пряные растения на Земле непреднамеренно привлекли внимание людей. Или же отношения между организмами были гораздо более сложными и запутанными, чем мы когда-либо сможем себе представить, учитывая, как мало мы всё ещё знаем об этих экосистемах. Вымирание аубара произошло не из-за катастрофы, подобной той, что погубила динозавров, и не из-за вмешательства человека, как в случае с додо. Это был конец медленного процесса, который начался задолго до того, как человек ступил на красную планету. Намагниченность, заключённая в окружающих породах, просто начала угасать. С каждым годом локальная магнитосфера становилась всё слабее, и всё больше радиации достигало почвы. Поначалу изменения, должно быть, были постепенными. С каждым цветением количество поколений каждого организма должно было становиться всё меньше, уровень рака и других заболеваний — расти, постепенно сокращая продолжительность их жизни. Окраины и высокие холмы оазиса первыми опустели: яйца спорангиевых кустов и трубчатых саговников в почве просто перестали прорастать. Затем эти пустующие участки быстро колонизировались более устойчивыми к ультрафиолету флорой и планималами извне, такими как хиропеды и агрессивная красная трава. С этого момента коллапс прежней экосистемы развивался с геометрической прогрессией, поскольку теперь местные организмы сталкивались не только с деградацией окружающей среды, но и с конкуренцией со стороны пришельцев, которых в обычных условиях они могли бы вытеснить. Местные нехбеты перестали размножаться и постепенно были вытеснены уаджитами; более нежные губкоспории умирали от мутаций, не успев зацвести, уступая место своим колючим горным собратьям. Экосистема трансформировалась, и многие просто не смогли адаптироваться к изменениям достаточно быстро. Это была затяжная эволюция ландшафта, за которой мы, люди, наблюдали на протяжении примерно двадцати лет. Когда щит наконец исчез, от прежней экосистемы осталось совсем немного. Последние спорангиевые кусты не смогли размножиться, состарились, превратились в уродливых мутантов и, наконец, милосердно исчезли. Последний аубар был замечен за пять лет до их вымирания. Странное чувство — осознавать, что эти маленькие создания однажды ползали у меня по ногам, а теперь их нет навсегда. Хотя это и менее грандиозно, чем великие ископаемые, извлечённые из земли, их потеря гораздо более личная. Более болезненная. Это разница между чтением в учебнике об убийстве Авраама Линкольна и тем, чтобы увидеть, как твой собственный отец умирает в больнице. Множество вопросов, которые ты задаёшь себе. Было ли это неизбежно? Мог ли я чем-то помочь? Почему я не попытался помочь? Почему я не сделал больше за то время, что нам было отпущено вместе? Но такие вещи — размышления об изменении прошлого, которое уже нельзя изменить, о гипотетической реальности — это бесполезное страдание. Я ничего не мог сделать. Намагниченные породы угасли бы независимо от того, был бы я там или нет, и ни одна из наших экспедиций никогда не была оборудована для сохранения видов. Мы были там только для того, чтобы наблюдать и изучать. И к тому моменту, когда я узнал, что мой отец болен, было уже слишком поздно для нас, чтобы сблизиться так, как мы оба хотели. Годы пренебрежения разрушили любой эмоциональный фундамент, который можно было бы построить. Он был моим отцом, и хорошим отцом, но он никогда не был моим другом.