Воронка

Ира ласково проводит по щеке и улыбается. — Я ничего не готовила, но заказала суши! Антон аккуратно стягивает кроссовку с пульсирующей ноги. Он уверен — если бы та могла говорить, она бы сейчас орала. — Мне ж нельзя рис. — Блин, точно. Ну там с тортильей есть, они без риса, их съешь. И я тебе серединки могу отдать! Ира уходит в комнату, а Антон пытается собрать себя снова в целого Антона, что осложняется отекшей синюшной ногой. — Глянь на кухне в аптечке, есть какой-нибудь обезбол? — Сейчас, а что такое, голова? — слышен ответ и лёгкий топоток. — Да ногу подвернул, болит, зараза. Ира подходит с упаковками таблеток, предлагая сделать выбор Антону. Как у человека, реагирующего только на боль и ее подавление, в его аптечке прописалось лишь разнообразие анальгетиков и просроченная зелёнка. — Ого, это где ты так? Только что упал? — Не, ещё в четверг, — тянет он, а сам думает, что чертова нога так не болела все три дня, что он был в поселке. По-любому в машине что-то защемил. — Выглядит стрёмно. Чего ты ее с четверга хранишь, может, надо было в больничку сгонять? — Верь-нет, она не выглядела так херово. Да и доктор ее смотрел, сказал, вроде норм. Ира сочувственно треплет Антона по волосам, выдавливает на руку выбранный обезбол и снова упархивает вглубь квартиры. Антон ковыляет за ней, мечтая распластаться по кровати и не вставать с нее до утра. И к чёрту душ. *** И если вырубается Антон лишь со смутным чувством недоумения от внезапно разрешившейся ситуации с Арсением, то утро рабочего дня он встречает уже с некоторым негодованием. Что за блядское «я знаю»? Арсений решил забрать у Антона роль королевы драмы и разыграть карту «ах я бедный брошенный так и знал что ты гандон»? Кто вообще так пафосно отвечает, кроме токсичных девочек-школьниц, которые любят постить свои супер-оригинальные и остросюжетные переписки в тик-токе? Да, Антон виноват, но так сразу выставлять его мудаком? Типа, я от тебя другого и не ждал. Вообще-то, Антон очень честный! И он всё ещё не объяснил себе то враньё с машиной. Там вообще все три дня по пизде его мироздания, но чтобы прямо так врать? Под пыхтение и муки совести Антон отпрашивается на первую половину дня, красноречиво фотографируя свой синий пельмень, торчащий из штанины, но в клинике прежде всего заказывает процедуру анализа крови. Он зачем-то пытается смоделировать ситуацию, мол, он отдыхал в клубе, и ему показалось, что что-то добавили в напиток, но по лицу медсестры стало понятно, что ей как минимум все равно, как максимум поебать, почему Антону захотелось вдруг выявить вещества в своей крови. Так что остаток процедуры проходит молча, после чего медсестра сообщает, что анализ будет готов в течение двух-трёх дней. На ногу Антон легкомысленно забивает, прикидывая, что уже и так потратил много времени на ожидание и дорогу, а прогуливать уже второй день не в его привычке. Нога в отместку начинает ныть ещё больше, но Антон погуглил — всё равно недели две так ходить, хоть с врачом, хоть без. За рабочим столом он открывает диалог с Арсением и уже раз в двадцатый задумчиво смотрит на злополучное «Я знаю», пытаясь прикинуть, с какой интонацией это могло быть сказано. Презрительно брошено? Высокомерно, скрывая обиду? Расстроено? Сощурив в презрении голубые глаза? Голубые глаза! Да когда Антон вообще обращал внимания на цвет чужих глаз? Он силится вспомнить глаза Иры, вроде серо-зелёные или светло-карие, Антон точно не из тех, кто залипает на чужую радужку и запоминает её. А тут как наваждение! Вообще пора бы выкинуть всю ситуацию из головы, как и планировалось вчера, но внутри зудит чувство незавершённости. Антон так на третьем курсе переспал с одногруппницей на вписке и ещё неделю после этого пытался её «успокоить», ведь к отношениям с ней он был не готов. И пока она в лицо не заорала «Антон, отвали, трахнулись и трахнулись, у меня вообще парень есть», Антон не терял надежду сохранить репутацию хорошего человека у себя в голове. Ситуация дублируется, ему не рыдают в мессенджерах о поруганной чести, но воспитанный одинокой мамой и бабушкой Антоша не может оставить всё как есть, поэтому решается на нормальные извинения, с которых и требовалось начать ещё вчера. «Арсений, ты меня извини, пожалуйста. У меня иногда эмоции вперёд здравого смысла скачут, я, наверное, перегнул в наше знакомство все, что можно было перегнуть :( ». Антон перечитывает и остаётся довольным. И извинился, и юморнул. Он даже проверяет всё на пунктуацию, потому что Арсений похож на человека, способного убить за лишнюю запятую. Ответ как и в прошлый раз приходит почти мгновенно. Антон даже вздрагивает от внезапной догадки — а вдруг Арсений сидит на телефоне и ждёт от него объяснений? «Даже меня?» Антон не сразу понимает смысл сообщения, ещё раз перечитывает своё и чувствует, как щёки бросает в жар. Ну что ж, он сам загнал себя в эту банальную ловушку. Только вот этот юмор — способ защитить себя или что вообще? Он слишком много думает в последнее время. «За это тоже извини. Я бы хотел оправдатся, но сам ещё не нашел объяснения своим поступкам. Я так вообще-то никогда не поступаю. Ну, не поступал :( » «*Оправдаться» Антон прав, Арсений — душнила. Хотя ошибка правда глупая, Антон даже при составлении договора всегда просит Оксану перепроверить нешаблонные фразы, потому что сам уже поставил на этом крест. Ну тройка у него была по русскому языку, что теперь. Но разговор-то не об этом! «Я серьёзно пытаюсь извиниться! Я хотел бы знать, что это такое, но я не знаю, что это такое» «Звучит, как оправдание в детском саду)» «Это мем!» «Аааа» Вот дед душный! Закипеть окончательно Антону не даёт пришедшее вслед сообщение. «А вообще не парься. Серьёзно. Я не в обиде, всё хорошо. Ты, главное, сам не загоняйся сильно. Отнесись к этому, как к курортному роману». Антон только постукивает телефоном по столу в недоумении. Херня какая-то. *** То, что это реально херня какая-то, Антон убеждается уже к следующему утру за завтраком. Чувство удовлетворения не наступает, вина не отпускает. Ситуация похожа на воронку, в которую он упал и с визгом катится по спирали всё ниже и ниже без шанса на спасение. Он буквально переспал с мужиком на второй день знакомства и чуть в любви ему не признался! В этом предложении его шокирует каждое слово. Потому что сейчас, в Москве, даже близко нет тех эмоций — ни возбуждения, ни влюблённости, ни всепоглощающего уюта. Всё было так, будто он просто сгонял к Макару в гости на вечерок. Но Антон же помнит свои ощущения! И страсть такую, что снесло все шестерёнки в голове, оставив только вязкий кисель мозга, и взгляды свои нищенские на Арсения, и желание свить гнездо в спальне и выходить оттуда примерно никогда. Если бы он не был вынужден смотаться в город за вещами, кто знает, сколько бы он ещё окукливался в доме Арсения. А тот и сам хорош! Хоть бы пресёк все это непотребство! «Глупый вопрос, но ты не добавлял мне в чай никаких мммм добавок? Или там таблетки какие-нибудь от боли просроченные давал?» Ира находит Антона яростно печатающим очередной спич в новый диалог. Она вызвалась остаться на ночь, чтобы помочь с ногой, хотя что-то сделать с накатывающей болью всё равно не может, а во всем остальном Антон себе не изменяет — работает, моется, покушается на полупустой холодильник. — Как спал? Я чувствовала, что ты ворочался, будто тебя на углях держали. — Да нога к ночи гудит, не знаю, как её положить, чтобы не чувствовать. Вот и крутился, — Антон даже не врёт, скорее умалчивает, что причиной его вертлявого настроения скорее является тонна мыслей, которые не поддаются здравому смыслу и не собираются оставлять его в покое. «Нет, Антон, никакой наркоты я тебе не давал. Но я серьёзно, оставь уже эту тему и иди продавать дома. Пусть прошлое будет прошлым» Мда, завуалировать не удалось. От этого на Антона набегает очередная волна стыда — считай, обвиняет человека в своем же неадеквате. «Я ес чо ни на что не намекаю! Сам пытаюсь понять! Я же с парнями никогда не спал! А тут вот так…» Он это пишет. Всё-таки задевает тему секса, которую так старательно обходил вчера, будто виноват только в том, что навязался на ночь и бросал сальные взгляды. А не двое суток втрахивал Арсения во все поверхности дома, целуя и вылизывая. «Я заметил :) не волнуйся, ты не гей, у тебя жена, дети, принципы, нужное подчеркнуть, я всё это знаю» Опять он «всё знает». Ванга, блять, сельская. Антон с подозрением смотрит на сообщение. Ира даже с интересом поворачивает голову. — С кем это ты с таким рвением в восемь утра общаешься? У тебя лицо, будто ты лимон кусаешь. — Да тут… Недопонимание небольшое. Антона снова обдает стыдом. А ведь он изменил Ире. В помутненном или нет сознании, но это же измена. И вот он сидит и прямо при ней переписывается с непосредственным участником этого гнусного действа. Которого, кстати, не шибко смущает ни наличие жены, ни детей. «А ты сам особо не сопротивлялся» На этот раз мгновенного ответа не следует. Более того, не следует никакого. Антон фыркает в телефон и возвращается к завтраку. Внезапная вспышка гнева перекрывает вину и даёт время на передышку от собственного самоуничижения. *** «Ладно, возможно, я задолжал тебе извинения. Я не буду врать, что жалею об этом, но мне действительно жаль, что ты сейчас так себя мучаешь» Вроде как ответ Арсения, прилетевший уже в такси через два часа, должен был успокоить Антона, но тот злится ещё больше. Извиняется Арсений как девчонка — вроде и прощения попросил, а вроде и раскаяния ноль. «Так не пойдет. Я даже не понимаю, за что ты толком извиняешься, вроде моя инициатива имела место быть, хотя я в упор не понимаю, как до такого дошел. Я же девушке своей изменил, а я очень верный!» Зачем Антон это пишет, он сам не знает. Признает свою вину и тут же пытается навязать её Арсению. Выходит как-то по-идиотски, даже Антон, который не очень шарит во всяких разговорах по душам, это понимает. Зато добавляет отчаянное: «Я никогда не запоминал, какие у людей цветом глаза!» «А тебя это больше всего напугало? :)» И следом: «Ладно, я понял. Я тебе всё расскажу. Вечером наберу» Антон, выпучив глаза, смотрит в диалог. Чего Арсений собирается ему рассказать? «Слишком интригующе» «Да ты вообще охуеешь.» Антон как бы уже только от этого короткого сообщения. *** — Врать, что у меня тут распыляют какие-то психотропные вещества, которые на новых людей действуют необъяснимо, нет смысла? — Нет, я уже тест крови сделал, ничего там психотропного не найдено. — М-м-м-м, не диагностируется через кровь? Эффект пропадает уже через два часа? Антон нервно ёрзает на кровати. Он этого звонка полдня как на иголках ждал, а теперь должен хуюточки эти слушать? — Не, ты уже спалился, что это враньё. — Досадно, — наигранно вздыхает Арсений в трубке, будто его и впрямь это огорчает. — Арсений. Я с воскресенья решил, что схожу с ума. Всерьёз. Потому что помнить что-то о себе и не ощущать с этим никакого родства это пиздец как страшно. И если у тебя правда есть этому объяснение, я бы очень хотел его узнать. Арсений продолжает вздыхать. — А ты уверен, что тебе оно надо? Неплохо же время провели, бывает. — Не бывает! — Антона прорывает. В конце концов Арсений сам предложил созвон, а теперь ломается как школьница. — Я никогда не начинаю флирт с пустого места! Я не смотрю как извращенец на чужие жопы и не мечтаю как пубертатный подросток их обмацать! Я не бросаюсь в постель с бухты-барахты, тем более натрезвую! И я молчу, что это всё с мужиком! — о накатившем в выходные чувстве влюбленности он не упоминает, чтобы не прослыть совсем двинутым. Арсений уже знакомо фыркает. — Как лестно. — Арсений, сосредоточься! Я делюсь реально серьёзными опасениями. Я вел себя так, как никогда не веду в жизни. И если у меня правда проблемы с психикой, я должен… — Ой, да успокойся, нет у тебя никаких психических проблем. Просто это не так легко объяснить и ещё сложнее поверить, — голос Арсения вдруг становится уставшим и каким-то грустным. — Легко потерять и невозможно забыть. Давай, жги уж. Антон уже минут пять наворачивает круги по комнате — сидеть от внутреннего напряжения становится нереальным. Нога, словно снова синхронизировавшись с состоянием организма, начинает отчаянно ныть. — Короче, это моя вина. Я, ну, как сказать-то… проклят, что ли. Антон зависает около окна, глядя вдаль на проезжую часть. Загораются первые фонари. Как он устал от этих выкрутасов. — Ага, а я маг-полицейский. Арсений, пожалуйста, я… — Да не шучу я, — голос становится раздражённым и жёстким. — Говорю, не так легко в это поверить. Да я сам не сразу понял и смирился. Это вообще не то, во что веришь на раз-два, а я всю жизнь был скептиком и на все эти битвы экстрасенсов и Кашпировских только плевался. Просто в какой-то из дней понял, что кадрить парней мне не составляет никакого труда. Сложнее от них становится избавиться. — Не думаю, что у тебя бы могли быть проблемы со съёмом, — Антон не знает, зачем поддерживает этот диалог про проклятие. Абсолютно точно, что это хуйня из-под коня, только вот Арсений продолжает пудрить мозг, а Антон, зачем-то, ему подыгрывает. — Не без этого, — Арсений польщенно хмыкает, как тогда, когда хвастался, как долго он искал такой дом на отшибе. — Но я видел грань. Я не лез к натуралам, к занятым или тем, кому я определенно не по нраву. А тут все двери стали открыты. — Ну и радовался бы. — А я и радовался. Первое время. А потом начал замечать, что история мутная какая-то. Женщины липли даже после прямого отказа, уверяли меня, что нам суждено быть вместе. Парни после ночи хотели остаться чуть ли не жить со мной. А на следующий день могли матом слать и говорить, что их бес попутал. — Не такая уж страшная история. Арсений в очередной раз вздыхает. — Ты же почувствовал это. Сам сказал — словно изменённое сознание. Ты все понимаешь, делаешь по своему желанию. Никаких несостыковок, всё логично. Тебе кажется, что я идеальный — смешной, красивый, уникальный и неповторимый. Самый сексуальный, предел твоих фантазий. — Нескромно, — слабым голосом бормочет Антон, потому что Арсений перечисляет все то, в чем Антон не сознаётся ни ему, ни себе. — А я самый обычный, Антон! — в голосе Арсения сквозит отчаяние, и кажется, будто он давно уже хотел это выплеснуть, но не мог найти, на кого. — Обычный мужик, уже не первой свежести, с мешками под глазами, капризный, высокомерный, эгоистичный и чаще всего недовольный всеми и собой. Нет во мне ничего уникального, но это проклятие, или как это назвать, заставляет людей видеть во мне этот идеализированный образ, в который они со временем — очень скорым временем — влюбляются. Ты же тоже это ощутил? Будто у тебя появились ко мне чувства. Будто тебе хорошо со мной так, что не хочется расставаться. Будто у нас есть будущее. Будто вообще существует это «мы». Антон потрясённо молчит, Арсений заканчивает совсем уже на истеричной ноте. Не верить в бред про проклятие становится всё сложнее. — И откуда оно взялось? Ну… Проклятие это. Со стороны Арсения что-то шумит, и Антон искренне надеется, что тот не прячет за рукой какие-нибудь другие звуки. Например, шмыгание. — Да чёрт его знает. У меня есть предположение, но оно им и остаётся. Это не суть важно, все способы от него избавиться не сработали. Я ведь даже до бабок в глуши дошёл, такой хуйней занимался, ты бы знал. И я нашёл этот дом. Уехал сюда. Ушёл из театра, снял все анкеты на модельных сайтах, уволил агента, что мной занимался. Сдал квартиру в Питере. Занялся удалённой работой. Стал отшельником. Всё ещё думаешь, что я тебя развожу? Антон сглатывает ставшую вязкой слюну. Он сегодня нажрётся, плевать, что вторник. — Нет, Арсений, не думаю. Хотя поверить всё равно чертовски сложно. Но почему тогда мне ты позволил… Ну то есть подобрал меня, зная… Как бы, — Антон пыхтит и шумно выдыхает, но нужная формулировка так и не приходит. Но Арсению она и не нужна. — Ты же меня не знаешь совсем. Каким я был до приезда в поселок. Ты вот раз пять упомянул, какой я интроверт и затворник, а это не так. Я жил обществом. Я питался обожанием поклонников, ухажёров, уважением друзей, тусовками. Я обожаю секс до одури. А здесь я сижу как в клетке. Два года как в тюрьме. А тут ты. Жалкий, как обосравшийся корги. Забавный такой. Вцепился мне в руку, бормотал без остановки, в глаза заглядывал. Прости меня за эту слабость. Я правда понимаю, что не имел морального права влиять на тебя. Я-то знал, как всё работает, а ты нет. Но всё равно позволил. Антон проглатывает сравнение с собакой-буханкой, постепенно проникаясь печалью своего собеседника. — То есть ты с самого начала… — Ну не с первой минуты. Но дома уже да. Ты обнимался с упаковкой брокколи, а я оформлял доставку еды и презервативов. Так что твоей вины тут нет, как и инициативы. Всё было предопределено. Повисает неприятная тишина, которую срочно хочется разорвать. Антон нервно теребит штору, около которой так и завис. Вроде же услышал, что хотел? Ты, Антоха, не псих и не виноват вообще. Заставили, демоны, заманили. Ведь так? — Чего тогда мозги делал, фильм этот, игры в недотрогу? — это самое глупое предъявление, которое можно было выдать в данной ситуации. Но Арсений не спешит на него реагировать, только тяжёлое дыхание в динамике и отсчёт секунд доказывают, что абонент всё ещё на связи. И всё-таки Арсений словно сдаётся и выдавливает из себя. — Мне тоже хочется нормальных отношений. Забыть, что меня хотят ввиду каких-то космических сил, а не просто потому что. Хочу свидание. Хочу посиделок у телевизора. Поругаться из-за посуды. Бухтеть, что занимают ванну. Ложиться в кровать и прижиматься к тёплому телу, а не к подушкам, — Арсений в очередной раз затихает, а Антон задерживает дыхание. — Поэтому я и писал тебе, что ни о чём не жалею. Поэтому и не спрашивал, есть ли у тебя жена, и как ты относишься к сексу с мужчиной. Потому что мне было всё равно. Потому что я дерьмовый человек и всегда им был. Мой поступок далёк от благородного, но я смогу пережить эти муки совести. Антон сегодня точно нажрётся. *** Утопить сознание в алкоголе Антону не удаётся. Он всасывает две бутылки пива за полчаса и обессиленно падает на постель. В нем борются недоверие, возмущение и… Жалость? Естественно, Антон сразу примеряет на себя амплуа проклятой принцессы. И приходит к выводу, что ему не нравится. Это как знать, что тебе врут в лицо и не иметь возможности человека в этом уличить или добиться правды. С другой стороны… Может, Арсений утрирует? Ну потёк Тоха как кран в деревне, может, у него внутри всегда была предрасположенность именно к голубоглазым брюнетам с красивыми задницами? Просто до тридцати лет не попадались такие. Антон проговаривает это внутри и сам понимает, что это чушь. Он даже сейчас никакой предрасположенности к Арсению не чувствует. Забавный он? Да. Красивый? Ну, наверное. Жалко его? Безусловно. Достаточно этого, чтобы залезть в койку и делать предложение? Определённо, нет. Но проклятие? Серьёзно? Антон, в отличие от Арсения, скептиком себя не считает. Он абсолютно точно уверен, что потусторонняя жизнь существует, Несси бороздит дно озера, на перевале Дятлова было чудовище с зубами и когтями, а читать мысли — удел избранных, которые точно есть. Но чтобы вот так? Прямо рядом? На расстоянии вытянутой руки, рядом с Антоном, прям вот в Москве (Подмосковье, вообще-то, но не суть)? Почему-то именно в это верится с трудом. С выходных прошло уже два дня, и воспоминания о них начинают понемногу притупляться. Совсем засыпая, Антон думает, что, возможно, он преувеличил свое помешательство и всё было не так уж загадочно и необъяснимо. Эта версия гораздо жизнеспособней проклятий. *** Вопреки истине в первой инстанции, пропетой Эльзой из «Холодного сердца», Антон так нихрена не отпускает и не забывает, а продолжает катиться по воображаемой воронке. Сидит на работе, нервно дёргает мышь, уже полтора часа потратив на поиск нужной локации для клиента с результатом в целый один дом, который он сам оценивает на слабую четвёрочку из десяти. Сдавшись, обращается к любимому советнику современности — гуглу. Признаёт поражение уже через час, впитав в себя массу информации, самой объективной из которой вычленяет, что Арсений — суккуб. Или инкуб. Только вот Антон не чувствовал себя высосанным до предела в выходные. Даже наоборот, лопался от воодушевления, как перекачанный гелием шар. Так что теория и тут разбивается в прах. Арсений предсказуемо молчит в диалоге, вчерашний разговор закончился как-то смято, будто один из них спешит и обещает перезвонить попозже, только вот никто никому ничего не обещает на самом деле и перезванивать не собирается. Засим всё, поучаствовали в эксперименте, поставьте галочку о прохождении квеста и идите домой жить свою жизнь. В четверг Антон ловит заявку на просмотр домов в том самом посёлке и принимает это за знак. Смысл мучить себя и мозг, когда можно просто приехать и во всем разобраться? Сейчас, зная о проклятии (боже, ну какая же дичь человеку в голову пришла!), он осознаёт, что уже будет отдавать отчёт о своих действиях, а значит, убедит Арсения в том, что его страхи надуманы. Может, это принесёт успокоение и антоновской голове, которая не устаёт мусолить эту тему уже четвертый день как в помешательстве. Антон даже расправляет плечи и довольно пыхтит, словив долю экстаза и радости. Часто ли выпадают такие нестандартные ситуации в жизни и вообще происходит что-то любопытное? У него уж точно нет. *** Почти вся пятница уходит на просмотр домов. Клиенты — взбалмошная Катерина, явно главная в семье, и её уставший муж Алексей, который всегда с ней соглашается так, что она вынуждена поставить решение под сомнение. «Да, дорогая, двор чудесный, большой. Представь, сколько времени потребуется, чтобы его засадить, облагородить, а потом ухаживать за ним круглый год!». На четвертом таком аргументе у Антона уже дёргается веко, а Катерина категорически отвергает второй дом, и они всем своим табором идут в последний третий дом. То, что ни один из них не придётся чете по вкусу, Антон уверен примерно на сто два процента, но работу свою выполняет ответственно. Он вообще делает вывод, что Алексей не особо жаждет жить в частном доме вдали от Москвы и просто ждёт, пока жена утратит энтузиазм в поиске их любовного гнёздышка. Работать с такими людьми сложнее всего, потому что цели расходятся в корне — Антон хочет продать хоть какой-нибудь дом, а клиент не хочет покупать никакой дом в принципе. В итоге это уже третий поселок, который они посещают, подобранные дома соответствуют всем запросам, которые клиенты предоставили, но результата от этого ноль. Ещё и щиколотка снова ноет — Антон сел за руль после четырёх дней на такси и теперь ловит вьетнамские флэшбэки. Отпустив пару домой (естественно, с договорённостью, что отправит им ещё варианты на выбор, а они тщательно обдумают просмотренное сегодня), Антон отгоняет машину к местному магазину и с удовольствием закуривает. Внутри рождается волнение, поэтому Антон не спешит ехать в конец посёлка, где рядом с заброшенными участками стоит дом, в котором он хотел остаться навсегда ещё на прошлой неделе. Антон ещё раз сверяется с собой. Посёлок как посёлок, пределом его мечтаний не является. Жить с Арсением он не хочет. Прыгать к нему в кровать тоже. Всё нормально. На этой ноте он садится в машину и резво выворачивает с парковки в сторону леса. Знакомое крыльцо, увитое цветами, так же не навевает никаких романтичных чувств, и Антон окончательно смелеет, выпрыгивает из машины на всю мощь своей травмированной ноги и вдавливает пупку звонка. И тут же отшатывается, потому что дверь открывается мгновенно. На пороге стоит одетый и обутый Арсений, который с не меньшим удивлением рассматривает неожиданного визитёра. — Антон? Какими судьбами? — Привет. Я в гости. Предлагаю нормально провести время. Я тебя не люблю, видишь, — выпаливает Антон на одном дыхании. Что сказать Арсению и как объяснить свое тут присутствие, он так и не придумал, поэтому импровизировал от души. И вроде ничего вышло! Может, Антон прирожденный импровизатор? — Прелесть какая, каждый день бы такое выслушивал, — кисло ухмыляется Арсений и выталкивает Антона с крыльца, закрывая за собой дверь. — Мы же вроде всё обсудили. Или всё-таки не поверил мне? — Ну, как бы и поверил, но и… — Но как бы и приехал проверить. Понятно. Я на озеро, хочешь, иди со мной. Антон ещё с секунду хлопает ртом как рыба, но в итоге улыбается и двигается за Арсением. Озеро — это хорошо. И нейтральная территория без ненужных напоминаний, и плюс изучение местности для работы. Всю гениальность этой идеи Антон понимает минут через десять — нога явно не была готова к продолжению прогулки после дневной беготни по посёлку. Проклиная собственную тупость, он только ещё плотнее сжимает зубы и старается аккуратно наступать в следы Арсения, чтобы не скатиться по еле видной тропинке куда-нибудь в заросли папоротника. Сам Арсений напряжённо молчит (или это Антону чудится напряжение в его идеально ровной спине), проскальзывая через кусты в самую гущу леса. Антон старается засунуть свои предубеждения насчёт этого леса куда-то подальше, тем более что они всё идут и идут, и уже нет никаких тропинок, и жаловаться поздно. Прогулка окупается с лихвой, как только они выходят на берег, который начинается так же внезапно, как и всё в этом грёбаном скоплении деревьев. И тут Антон готов проглотить любые комментарии и нелестные выражения, в очередь скопившиеся в его уставшем мозгу. Озеро небольшое и словно укутано деревьями и травой со всех сторон. Очередной закат, встреченный Антоном в этом посёлке, едва пробивается через макушки высоких сосен и тонкой нитью струится по глади озера прямо им под ноги. Вода спокойна настолько, что кажется, будто каменистое дно накрыто стеклом. И тишина. Просто оглушающая. Антон в жизни не подумал бы, что тишина может так заложить уши. И в жизни не видел таких озёр, только на красивых стоковых картинках о местах, которые точно не рядом. Нидерланды, Япония, Канада. Где угодно могут быть такие места, но не в ста пятидесяти километрах от Москвы. Наверное, вся палитра эмоций настолько легко читаема на его лице, что Арсений только хмыкает. — Нравится? Антон может только кивнуть. Ему кажется, что его посвятили в какое-то таинство, показали сакральное место, а Арсений снова встаёт на одну ступень с колдунами. Не бывает таких волшебных озёр в жизни! Не в его точно. — Погоди, ты чего делаешь? — выпадает из блаженной неги Антон, обращая внимание на Арсения, когда тот стоит уже голый по пояс. — Хочу искупаться. Предпочитаю делать это раздетым. — Разде… Чего? Арсений, погодка, конечно, шепчет, но конец мая, какие купания? Арсений уже разувается и стягивает лёгкие хлопковые штаны. — Присоединиться не зову? — ехидно комментирует он ошалевший взгляд Антона. — Ты рехнулся. Ты этого не сделаешь. — Забьёмся на отсос? — Арсений подмигивает и вдруг громко хохочет, запрокидывая голову. Антон немедленно начинает краснеть, он прямо чувствует жар своих щек и шеи. Арсений и впрямь скидывает всю одежду, оставаясь в бежевых боксерах. На мгновение зависает и снимает и их тоже. Антон только и успевает отвернуть голову. — Чего ты там не видел, — картинно цокает Арсений и двигается к воде. — Ты специально это делаешь? — Антон рассматривает небольшую лужайку с мелкими красными ягодками, но глаза уже начинают косить в сторону Арсения, который в несколько шагов рассекает воду и начинает реально плыть. — Ну извини, я тебя не ждал и запасное бельё не брал. А идти обратно с голой жопой в светлых штанах — вообще хуйня какая-то, — он кричит, стремительно удаляясь от берега, а у Антона аж в носу свербит и мурашки по плечам, как только он представляет холодину озера. Он даже подходит к кромке воды и опускает пальцы на дно. Реально холодная. Не Байкал, наверное, но точно не такая, чтобы в мае в неё лезть. Ещё и без трусов. Тёмная макушка едва различима в золотых всполохах, Антон даже начинает нервничать, когда теряет Арсения из виду. Но тот возвращается и довольно быстро. — Достань полотенце, в сумке, — хрипит он, а в его голосе больше нет игривости и бравады. — Ты отбитый, ей-богу, отбитый, — Антон начинает причитать, мгновенно находит свёрнутое полотенце в сумке-почтальонке, которую Арсений сюда припёр. Тот уже выходит на берег и, кажется, его немного колотит. Антон набрасывает полотенце на плечи горе-пловца, оценивает дрожащие немного синие губы и снимает свою ветровку, накидывая ее поверх. — Замёрз всё-таки, показушник. Арсений сжимается в полотенце и куртке, растирая плечи, и хмуро поглядывает из-под мокрой чёлки. — Не рассчитал немного. Я в прошлом году тут в мае плавал до сентября, нормально было. И отчаянно чихает. Антон не думает, прижимает к себе дрожащее тело и выжидает, пока Арсения перестанет так колотить. Напряжённая спина потихоньку расслабляется, и вот уже вместо благородной миссии по спасению замерзающих Арсениев, Антон осознаёт, что просто обнимается с голым мужиком на берегу безлюдного озера. Классно он контролирует ситуацию. Пушка. Отстраняется всё-таки Арсений и начинает спешно натягивать бельё, штаны и футболку. Подумав, ещё и Антонову куртку. — Пиздец. Зуб на зуб не попадает, — зло цедит он, плюхаясь прямо на полотенце, явно раздосадованный. Антон вспоминает слова из истеричного монолога, что Арсений вечно собой недоволен. — Раньше ты столько не матерился, — замечает вдруг Антон. Арсений, действительно, словно открывается с другой стороны, где за маской высокородного графа-обольстителя вдруг оказывается недовольный пацан. — Да и вообще как-то по-другому себя вёл. — Все мы хотим казаться лучше в первую встречу, — философски отвечает Арсений, глядя куда-то на противоположный берег, где только и виднеются что ёлки да золотой просвет. — А сейчас уже не хочешь? — Антон присаживается рядом прямо на траву, у него джинсы тёмные, пофиг вообще. — А сейчас уже не хочу. Капли воды всё ещё сверкают в волосах Арсения как маленькие бисеринки и затекают за воротник, оставляя влажные дорожки на светлой ткани. Снова повисает тишина, а время и пространство вокруг словно замирают. Антон внезапно понимает, что не хочет, чтобы хоть кто-то ещё знал про это место. *** Арсений всё ещё недоволен — мокрое полотенце ожидаемо пропитало штаны насквозь, в связи с чем тот притопил до дома с удвоенной силой, а Антону только и оставалось, что игнорировать боль в ноге, едва поспевая, и в очередной раз созерцать упругую мокрую задницу перед глазами. Арсений не спрашивает, будет ли Антон заходить и не предлагает ему расположиться. Он резко скидывает обувь, снова чихает и начинает раздеваться на ходу. — Я в горячий душ, — бескомпромиссно говорит он, оставляя Антона наедине с собой в коридоре. Интересно, это намёк? Если да, то Антон стойко держится. Ему совсем-совсем не хочется идти сейчас в душ за злым Арсением. Он прекрасно себя контролирует и отнюдь не влюблён в этого очаровательно нахохлившегося воробушка. Чтобы как-то себя занять, Антон садится на стул в кухне-столовой, стягивает носок и рассматривает свою стопу. К счастью, боль поутихла, а нога только немного отекла. По крайней мере хуже, чем утром она не выглядит. Без хозяина помещение выглядит как-то незнакомо, Антон как в первый раз осматривает гарнитур, холодильник-шкаф, фотографии на огромной пробковой доске. Он присматривается поближе, и тут Арсений не соврал — с театром его жизнь была связана. По крайней мере фотографии труппы и фрагменты спектаклей тут имелись, так же кнопками-гвоздиками прикреплены буклеты на выступления и корешки посадочных на самолёт. В основном Европа — Милан, Париж, Прага, Афины, Рим, Подгорица. Имелась и пара фотографий самого Арсения, сделанных, видимо, профессионально. На них он широко улыбается, загадочно смотрит исподлобья или вообще стоит спиной под падающей на него водой. И только одна личная фотография — Арсений с бокалом коньяка или виски, видно, что уставший, но глаза блестят, а губы растягиваются в неловкой улыбке. Чёрная рубашка, дорогие часы, очки в тонкой оправе, модно уложенная чёлка, одним словом — пижон. Антон ещё раз оглядывает кухню. Они целовались, наверное, на всех её поверхностях. Антон тогда уложил Арсения на стол и долго-долго облизывал его грудь, пока тот не взмолился и не уговорил Антона поужинать едой, а не им. Смущение накатывает слабой волной. Антон и поверить не может в свою импульсивность тогда, но и не чувствует к ней отношения. Действительно, как вспоминать вчерашнюю попойку. Арсений выходит, укутанный в огромный тёплый халат. В выходные он, помнится, ходил в шёлковой тряпке, которую и халатом назвать язык не поворачивался — тот кончался чуть выше середины бедра. — Б-бля-я-я, я совсем забыл про твою ногу. Сильно болит? Антон так и стоит с носком в руке и голой ногой, увлекшись рассматриванием интерьера и своими воспоминаниями. — На удивление, нет. Хотя ещё утром ныла и после дороги. Арсений мычит что-то неопределённое, всё ещё поглядывая на ступню. — Голодный, наверное. После рабочего дня. Сейчас придумаю что-нибудь, вроде оставались продукты. У Антона создаётся стойкое ощущение, что пока в доме нет гостей, Арсений питается солнечным светом. В Москве ему приходится ходить в магазин примерно каждые два дня. — Если тебе не сложно. — Хуёжно. Так расскажешь, чего приехал? Мне казалось, у тебя там жена. — Девушка, — поправляет Антон, абсолютно уверенный, что не мог по отношению к Ире сказать «жена». У него были друзья, которые в серьёзных, но не зарегистрированных отношениях уже использовали эти ярлыки, но сам точно не был в их числе. — Девушка, — легко соглашается Арсений. Он достает из холодильника сыр, мясную нарезку, овощи и выкладывает на столешницу. Скептически оглядывает и добавляет к набору яйца. — Итак? — Да как бы нет особой причины, — юлит Антон, потому что поездка, как и многое в его жизни, спонтанна и подпитываема только наитием. — Показалось, будто ситуация не завершена, внутри мучает, как-то так, — совсем тихо признается он. Арсений стучит ножом и шумит водой, его молчание как бы предполагает продолжение ответа. — Ты так легко рассказал про это… Проклятие. Ну я и… — Я не делаю из него тайны. Понятное дело, первому встречному с ходу не расскажу, но если ситуация уже случилась, не вижу причины утаивать. Я не ведьма из Зачарованных, радостью этой меня наградили против моей воли, — Арсений зависает с помидором в руке и вдруг начинает им активно жестикулировать в воздухе. — В начале, конечно, изгалялся, врал, делал вид, что это не моя проблема и пытался перевесить вину на других. Потом вообще перестал заморачиваться. — Но всё равно уехал. — Уехал, — повторяет Арсений, укладывая помидор обратно на доску и разрубая пополам. — Но скорее из-за собственного эгоизма. Мне не нравились эти эмоциональные качели. Сегодня в жопу целуют, завтра на хуй шлют. Повисает тишина, разрываемая только стуком ножа. Антона она напрягает. В прошлые выходные они разговаривали не меньше, чем целовались, о глупостях и мелочах всяких, и такая неуютная тишина не возникала. — Ты говорил, что знаешь, откуда проклятие… Арсений сметает всё нарезанное в миску, отправляет бутерброды в микроволновку и только после этого разворачивается, оперевшись на стойку руками. — Да не знаю толком. Был у меня парень, я ему нравился сильно, он мне… Тоже, может, но в долго и до смерти не верилось совсем, собственно, так я ему и объяснил. Он обвинил меня в бесчувствии и эгоизме, сказал, что я поплачусь за это. Арсений снова замолкает. — Серьёзно? И всё? — у Антона даже бровь взлетает к чёлке. — Ну он вроде эзотерикой занимался, фильмы мистические любил, вечно комментировал их, что там всё неправильно показывают. Но я не вникал, насколько глубоко он в это упал. — И что он сказал, когда ты спросил у него про проклятие? — А я не спросил. Он меня избегал, потом вообще переехал, номер сменил. А соцсетей у него не было, говорю же, не от мира сего парень. — То есть единственный человек, который может дать ответ на вопрос, исчез, и ты просто смирился? Арсений жуёт нижнюю губу, словно студент перед преподавателем на экзамене. — Ну как… Я искал, поспрашивал общих знакомых, но ниточки оборвались, а его я не нашел. В любом случае я был больше заинтересован в том, чтобы снять эту хтонь, а не мстить или выяснять отношения. Да и говорю, это только мои подозрения, потому что картинка яркая такая, «ты поплатишься за это», а так, наверное, много было людей, которые меня ненавидят. Может, кто из них постарался. Не знаю, Антон. А когда природа неизвестна, все эти чудо-заговоры да нашёптывания оказываются бесполезными. Арсений возвращается к готовке, а Антон с сочувствием смотрит на его неожиданно сгорбленную спину, и это демотивирует ещё больше. Он медленно встаёт и со спины обнимает Арсения, перехватив поперек груди. — Хочешь, я тебе помогу? Арсений застывает в объятиях как статуя. — Чем ты мне поможешь, Антон? — вдруг ласково спрашивает он. — Не знаю. Поищу тоже бабок каких. Или дедок. С тобой покатаюсь. Буду просто на твоей стороне, вдруг, это тоже немало. Арсений расслабляется в захвате и немного упирается затылком. — Это в тебе проклятие говорит. — Нет! Я в тебя не влюблён, не тащу в кровать, всё под контролем. — Мы обнимаемся, Антон. Ты часто обнимаешься с мужиками? Антон пресекает желание резко отдернуть руки. Как минимум, это невежливо, сам же прилепился. — Это я тебя поддерживаю. Можно обниматься без сексуального подтекста. — Ты так и не понял сути этой херни? Она не заставляет набрасываться на меня в непомерном сексуальном азарте. Не в этом её коварство. Антон чувствует, как теплеет шея от румянца. Не умеет он обсуждать секс вне постели. Не умеет. — Ну со мной же так всё… Произошло. Непомерное это… Азарт. Арсений разворачивается в кольце рук, а Антона прошибает очередным флэшбэком. Снова эта столешница. Снова они лицом к лицу. Как в первый раз. — Мне хотелось, ты был не против. Это нормально хотеть предмет своего воздыхания. А проклятие так и делает — заставляет любить. Не трахаться, Антон. Любить. Нежности, громкие обещания, тихие комплименты, время рядом. Планы на будущее. Пожалуй, если бы всё дело было только в сексе, я бы не сильно запаривался. Этот ответ удивляет Антона. Почему-то он действительно решил, что проклятие сводит с ума исключительно либидо. — А тебе хотелось отношений? — он шепчет, словно раскрывает секрет. — Всем их хочется рано или поздно, — уклончиво отвечает Арсений, отводя взгляд. — Будучи геем и так непросто построить семью в России, а с таким бременем это становится совсем невозможно. Антон сильнее прижимает Арсения к себе и даже неловко гладит по волосам. После их «непомерного сексуального азарта» эти жесты кажутся Антону топорными и убогими. — Мне жаль, Арсений. Правда, мне так жаль. Арсений не отвечает, цепляет руками рубашку на спине Антона и вжимается лицом ему в плечо. *** Они больше не разговаривают. Словно все слова уже сказаны, переговоры проведены, осталась только трапеза да глупые светские реплики. Когда начинает темнеть, Арсений не предлагает Антону остаться, скорее интересуется, собирается ли он это делать. Чем руководствоваться, Антон не знает, поэтому в очередной раз поддаётся импульсу — за окном накрапывает дождь, угрожая перерасти в ливень, а тут тепло и кормят. Арсений выдаёт ту же футболку и шорты, что и неделю назад — чистые и похоже даже отпаренные. Спать идти ещё рано, Антон предлагает снова засесть в кинотеатре. Арсений дёргает плечами и соглашается. Здесь они не занимались сексом, но Антон помнит адреналин в каждой клеточке тела, когда он прижимал Арсения к подлокотнику. И, кажется, Арсений тоже это помнит — он нервно елозит в углу, словно пытаясь уменьшиться в размерах. Вся эта неловкость Антону надоедает. Да, их близость не была результатом долгих метаний и высоких чувств. Но она была, и глупо делать вид, что они случайные знакомые, которые сидят на соседних креслах в автобусе. Антон закидывает руку на плечо Арсения и привлекает к себе. Тот достаточно быстро устраивается у него на груди и расслабляется. Почти весь фильм поза остаётся нерушима, разве что Антон иногда опускает нос к тёмной макушке и вдыхает запах волос. В прошлые выходные он Арсением надышаться не мог. Сейчас всё спокойно. Приятный запах шампуня. Мягкие волосы. Антон не замечает, как засыпает, убаюканный сюжетом фильма, который выбрал, естественно, Арсений, и, естественно, это оказывается психологическая драма. Арсений в современных экшонах вообще не шарит. Покачиваясь на волнах дрёмы, Антон чувствует дуновение ветра в волосах и тихий ласковый голос, который пробивается как через толщу воды. Ему кажется, что так уже точно было, когда-то давно, когда и деревья были зеленее, и дни длиннее, и мамины объятия ещё ежедневны. Это лето, потому что очень тепло, и потому что только летом природа словно обнимает тебя как может — солнечным светом, свежим ветерком или прохладной водой озера. Антон раскрывает глаза, впереди лишь тёмный квадрат с белыми буквами титров. Проекция завалена набок, и Антон понимает, что лежит на чьих-то коленях. Ну как «на чьих-то», вариантов не слишком много. Арсений поглаживает его по волосам, пропуская кудряшки между пальцев, а сам мурлычет под нос: — На кухне мышка уронила банку. Спит моя малышка, ей сейчас теплей. Поистерлись струны хипповской коммуны, Но сохранилась песня земляничных полей… Все мы помним песню земляничных полей. Антон слушает, стараясь дышать равномерно и не выдавать свое пробуждение. Сделать это несложно, потому что сознание его точно находится ещё на грани с летом и волнами, он периодически проваливается обратно, выцепляя отдельные слова и дослушивает про детей рок-н-ролла, сюрреалистичное кино и смолкшую тальянку, что бы это ни было. В следующий раз Антон просыпается от жары, в комнате темно, но все тело будто горит. В преддверии лета май решил затопить ночь духотой, а Антон до сведённых плечей прижимает к себе Арсения, который кажется ужасно маленьким в этом водовороте одеял и рук. Антон аккуратно расслабляет хватку, освобождая Арсения и давая доступ воздуху к горячей коже, мгновенно покрывшейся мурашками. Арсений легко вздрагивает и тут же открывает глаза. — Всё-таки разбудил, — разочарованно тянет Антон. Арсений продолжает хлопать ресницами, приходя в себя. — Ты меня не отпускал, пришлось с тобой лечь, ты уж извини. Антон вглядывается в темноту вокруг. — Это твоя спальня. — Я не успел в твоей постелить бельё, — Арсений словно оправдывается, и это выглядит так мило, учитывая, что это Антон заявился без приглашения, навязал свою кандидатуру, выбрал вид отдыха и отключился на чужих коленях. — Как мы вообще сюда попали? Мы же были в кинотеатре. — Я привёл. Ты шёл сам, но вроде спал. Бормотал всякое. Антон поднимает брови, не уверенный, что в темноте этот пассаж будет оценён. — Это что? — Что-то про лето и мышей. Антон смеётся. Кажется, ему что-то снилось. Арсений подхватывает улыбку. — Я пойду, постелю тебе… — уже было начинает Арсений, но Антон за руку возвращает его обратно. — Переживу. Мы уже спали в одной кровати, смысл делать вид, что это неловко. Арсений возится, немного отодвигаясь и просовывая одеяло между ног. — Вообще-то и впрямь неловко. — Да ты брось! — Антон игнорирует уползание Арсения, отлавливает его в ворохе одеял и прижимает как есть. — Знаешь, мне кажется, я за этот вечер узнал тебя лучше, чем за те три дня и недельную переписку. — Узнал, что я матерюсь? — И это тоже. А ещё, что ты недовольная бука. И оторва, купающаяся в холоде и ждущая признания. И романтик, который хочет любви. И очень милый. Арсений продолжает елозить в коконе рук и одеяла. — Я тебе такого не говорил. — А это и не говорят вслух. Это можно разглядеть, если снять с тебя, как с луковицы, все скрывающие слои. И графскую особу твою, и экстремала, и буку это… И вот, сплошная нежность. Откровенно говоря, Антон ждёт, что ему прилетит в лицо или кулак, или хлёсткая саркастичная фразочка. Но Арсений снова удивляет — молчит, пыхтит в плечо, словно подбирает слова и не получается. В итоге он просто обнимает Антона за пояс, упираясь коленями ему в бёдра. — Странно, что у тебя не было серьёзных длительных отношений. Тебя же так и хочется забрать себе и ютить до победного. — Я не говорил, что у меня не было длительных серьёзных отношений. — А были? Очередная пауза. — Не было. Антон снова прячет нос в тёмную макушку, ловя себя на мысли, что ведёт себя так, будто Арсений пушистый кот, в которого хочется зарыть лицо по самые уши и пальцы по костяшки. Задняя мысль тонким писком возвещает, что этим он уже занимался на прошлой неделе. — Прелесть… Арсений, ты прелесть. Как ёжик, который наконец-то показал свой мягкий животик. — Прекращай, — вдруг выстанывает Арсений, но в его протесте все мольбы мира. — Мягонький, шёлковый животик, который можно целовать, опускаясь ниже, очерчивать носом, — Антон понимает, что его несёт, но реакция Арсения такая искренняя и очаровательная, что он уже не может остановиться. — Я же так и не поцеловал тебя внизу, постеснялся… — слова о стеснении звучат так нелепо в контексте того разврата, что устраивал ему Арсений, но сейчас всё совсем иначе, словно перезапуск. Ведь неделю назад Антон был под влиянием проклятия, а сейчас он словно заново изучает это тело, эти реакции. Он никуда не торопится, не вытряхивает Арсения из одеяла и белья, чтобы овладеть с животной страстью. Сейчас они просто два человека, которые нашли друг друга в моменте нежности и открытости — и пошли навстречу. Арсений тихо стонет и ещё сильнее сводит колени, превращая одеяло в тонкий блин с пушащимися буграми по обе стороны. Антон отпускает захват, ласково гладит по оголившимся спине и бокам, пытаясь освободить из одеяльного плена. Температура снова поднимается — их тела слишком близко, предлетняя ночь слишком душная. — Антон, — Арсений и пыхтит так, будто задыхается. — Нежнятина, — шепчет Антон, вжимая свое имя в арсеньевские губы. Арсений словно другой — ласковый, мягкий, согласно принимает на себя всю артиллерию поцелуев, послушно постанывает и теребит Антоновы кудри, когда тот спускается к животу. Происходящее столь неспешно, что впору задуматься, а хватит ли им всего времени мира. Но Антон думает только о том, что сейчас ему гораздо проще руководить процессом, позволяя Арсению изображать из себя подушечную принцессу. Легко выбирать позу, поворачивая Арсения на бок и подгибая ему ногу в колене, легко согреть смазку в ладони и, покусывая загривок, мягко ввести сразу два пальца. Арсений мнёт простыню в руках, прогибаясь синусоидой под касаниями, и в голове Антона долбит бесконечное «нежностьнежностьнежность». Чужой член в руке ощущается как родной, особенно в сочетании с тугими сжимающимися мышцами, охватывающими его собственный. Смазка — вишнёвая и природная — позволяет скользить по удовольствию как по волнам, и Антон предпочитает оставаться в этом моменте времени примерно навсегда — так ему комфортно и хорошо. Влажная от испарины спина, подрагивающие плечи, прижатая вплотную поясница — это его Арсений на сегодня. Хрипы и стоны как признания. *** Проснуться раньше Арсения — это, пожалуй, что-то на невероятном. Но Антон минут пять созерцает расхристанного и укатанного хозяина спальни, прежде чем её, собственно, спальню покинуть. В планах завтрак и выходные на свежем воздухе. Может, даже на озеро это рискнёт дойти, просто потупить в водичку и понежиться на солнышке. Арсений появляется на кухне, когда Антон уже раскладывает всё по тарелкам и разбирается с кнопками кофеварки одновременно. — Класс, хотел идти тебя будить, а ты сам. — Я думал, ты сбежал, — Арсений неестественно хихикает, а на его лице и впрямь облегчение. — С чего бы это? — машина запускается и выдавливает из себя какой-то жмых. Антон вообще не любит кофе, но его любит Арсений, так что победа над этим чудом техники — дело чести. — Ты вроде как чётко обозначил границы, но вчера мы всё равно… — Арсений задумчиво наблюдает за кофеваркой, почему-то не торопясь помогать, — переспали, — всё-таки заканчивает. Антон разворачивается на пятках и в два шага преодолевает расстояние до кутающегося в плед встрёпанного Арсения. Видимо, действительно, заволновался, даже мимо ванной прошёл. — Арсений, — Антон берёт его лицо в ладони и бупкает по носу большим пальцем, — тебе не кажется, что всё, что было вчера, несколько отличалось от спонтанного подросткового желания близости или волшебной благости? Я вот почувствовал, что мы словно на одной волне. Неловких заигрываний, внезапной нежности. Мне хотелось заниматься с тобой любовью — я это сделал. Людям свойственно меняться и менять своё мнение о других людях, понимаешь? К концу тирады Арсений вообще перестает дышать, поэтому выпускает весь задержанный воздух протяжным свистящим выдохом. — А теперь помоги мне с чёртовой кофемашиной. Из неё вышло что-то неприличное. — Я просто забыл её помыть, а фильтр старый, наверное, — отвечает Арсений и вовлекается в приготовление напитков. Уже за столом Антон озвучивает свои утренние размышления. — А как звали того парня, на которого ты думаешь? — Слава Чепурченко. А что, хочешь сам найти? — Фамилия редкая. Может, и найду, — немного с вызовом говорит Антон. — А к каким экстрасенсам ты уже обращался? Арсений пускается в длительное перечисление всех своих похождений. Не сказать, что это история увлекательная, потому что на десять магов-волшебников приходилось девять однозначно распиаренных идиотов, которых после «Битвы экстрасенсов» стало как грибов с глазами после радиоактивного дождя. На каждого десятого ещё возлагалась какая-то надежда, потому что им удавалось пробить что-нибудь личное о самом Арсении или природе его проклятия, но вот разобраться с ним так и не удалось. Антон, конечно, скептически спросил, а не уверен ли Арсений в случайности таких «фактов», на что тот только пожал плечами. — Если всё-таки эта дурь на мне существует, значит, и существуют реальные экстрасенсы, как бы они себя ни называли и где бы не прятались. Боюсь только, они могут не оказывать платных услуг. Тогда я в жопе. На самом деле, именно такие мысли посещают и Антона, но в отличие от Арсения, у него они даже вызывают энтузиазм. Джеймс Рэнди создал свой фонд с премией в миллион баксов тому, кто докажет существование всякой паранормальщины, а Антон наблюдает её перед собой. А значит, целый мир невероятных возможностей живёт рядом, только руку протяни. И жутко, и завораживает. День действительно проводят в ленивых прогулках по лесу и до озера. Антон даже привыкает к безмятежности этого места и уже не испытывает ужаса городского мальчика перед матушкой-природой. Во второй раз озеро уже не производит такое колоссальное впечатление, но остаётся таким же волшебным и красивым. Антон щелкает пару пейзажей себе на телефон. На одной из фотографий попадается спина Арсения. И Антон легко представляет, что так и может проходить его жизнь. В спокойных прогулках, в тёплых вечерах дома с вьюгой за окном, мокнуть под ливнем не в каменном лабиринте города, а на заднем дворе. И, конечно, всё это было бы бесполезно, если бы рядом так легко не врисовывался Арсений, как недостающий пазл его жизни. Арсений, который тащит в лес, чтобы топить в ледяной воде озера, кутает в одеяло и заваривает чай под завывание ветра, подставляет лицо каплям дождя, танцуя в насквозь мокрой футболке под несуществующую музыку. А летом сажает розы и улыбается так ярко, что все времена года и чудеса погоды меркнут. *** Арсений не выходит его провожать. Желает удачной дороги, и, словно поддавшись порыву, обнимает за шею и вдумчиво медленно целует, жарко проводя языком по губам, после чего ненавязчиво подталкивает к выходу. Антон только смеётся. — Будто на войну отпускаешь. — Поцелуй точно прощальный, — грустно ухмыляется Арсений, складывая руки у себя на груди. Антон обволакивает его собой и тихо шепчет. — Ну чего ты? В этот раз всё по-другому же. Мы уже знакомы, изучили друг друга поближе за эти дни, считай, пару свиданий перекрыли. Совсем не как в первый раз. Не беспредельная взрывная любовь, но нормальный здоровый зародыш симпатии, разве нет? Арсений поднимает на него пылающее лицо, а его ладони сгребают рубашку Антона на груди. — Я знаю, что это неправда, — только вот на этом самом алом лице у него написано совсем другое. Антон снова тепло смеётся и прижимает того к себе. — Приеду — позвоню. Попробую по Москве поузнавать про экстрасенсов, потом приеду за тобой. Дождёшься? Арсений не отвечает. Не верит. — Арсе-е-ений. Ты чудо, ты знаешь это? — ласково продолжает Антон. Ему хочется оставить кредит нежности до их следующей встречи. Кто вообще знал, что Арсений совсем другой, чем казался в начале, такой задиристый и такой трогательный одновременно. Нога уже почти не напоминает о себе, Антон усаживается за руль с удовольствием. Надо ценить маленькие позитивные моменты — вести машину без боли, кайф же? И выходные удались. Кажется, Антон нашел ответы на свои вопросы и смог угомонить совесть. Выйти совсем на иной уровень с Арсением. И даже поставить небольшие цели на будущее. Пусть это будет увлекательным квестом, а не довлеющим проклятием. В мыслях об экстрасенсах и всём, что он мог знать о проклятиях, пролетает дорога, Москва приветливо встречает почти летней духотой. Антон паркуется во дворе, радуясь, что есть свободное место, и расслабленно закуривает, разглядывая редкие облака в тёмном небе. Сейчас бы в одеяло и сразу спать. Только надо набрать Арсения, он обещал. Сигарета замирает в руке. Антон бездумно смотрит в небо, куда тонкой вьющейся струёй уходит дым. Лёгкие сдавливает от задержанного в них никотина. — Привет. Я дома. Арсений, это, слушай… — Антон старается звучать непринуждённо, но отсутствие подходящих слов окончательно хоронит эту идею. — Что такое? Зародыш симпатии неожиданно кончился? — бойко и весело отвечает Арсений. Антон делает финальную затяжку и шумно выдыхает в трубку. — Прости… Арсений заливисто смеётся в динамике, а Антону слышится в этом смехе плохо скрываемая истерика.