Считая звёзды

      Стены бледно-мятного цвета лишь давили, не было и намёка на успокоение. День был хмурый, затянул небо тучами, что издалека напоминали кудри какого-то божества. Погода уже мало походила на летнюю, Питер решил вернуться в свой мрачный репертуар. И как это обычно бывало, слова в голове полезли наперебой, хлынули через край, но это никак не выражалось на лице у Пирокинезиса, что просто проклинал весь мир на свете.       Андрей молча сидел на больничной койке, уперевшись подбородком в новые костыли и безжизненно наблюдая за стеной, что была напротив. От неё веяло холодом по всем показателям — цвет, материал, что не задерживал в себе тепло, само настроение этой стены. Казалось, что эта стена смотрела на музыканта с ехидной ухмылкой, словно насмехаясь над его положением. Возможно, в этом мог бы быть даже смысл.       Больничные стены не могут быть весёлыми, но если подумать, то это можно было бы исправить — раскрасить их в яркие, пёстрые цвета, чтобы они больше не давили своей серостью. Но ведь в больнице всё должно быть спокойно.       — Ну как? — Дверь в палату с тихим скрипом открывается и за неё показывается Деля, что как всегда была при параде — кажется, она никогда не выходила куда-то без косметики и без тщательного подбора украшений.       — Надо ждать анализы, — Андрей не отводит взгляда от стены. Голос его хриплый, до ужаса низкий.       — Артрит всё-таки? Подагра? — Девушка закрывает за собой дверь и делает пару аккуратных шагов, присаживаясь на кровать рядом с другом.       — Да. Я умираю. Подагра меня убьёт, — Андрей немного поворачивает голову и упирается в костыли уже щекой, поймав зрительный контакт с Делей. По интонации Пирокинезиса никогда нормально нельзя было сказать, шутит он или нет — серьёзные вещи он мог говорить хохоча, а околесицу нести и без долек эмоций.       — Кому завещаешь свой компьютер? — Аделина усмехается, пытаясь как-то разбавить атмосферу.       — Определённо Плакину. Я бы хотел его увидеть перед своей смертью, — Андрей отпускает взгляд вниз и тяжело выдыхает, пытаясь поджать правую ногу. — Ёбанная подагра меня убьёт.       Далее невесомый бытовой диалог, что отскакивал от холодных стен палаты и птичьим щебетом переговаривался с звуками, что доносились из открытого окна. Стало слышно, как о карнизы ударялись редкие капли воды. Видимо, начинался дождь. «Ну и пусть шумит» — пронеслось в голове у Андрея, пока тот внимательно слушал свою подругу.       — Хотя, знаешь, — Андрей ставит костыли, опирает их о больничную койку и уваливается назад, прижав спину к мятной стене, — смерть это не страшно. Я уже неоднократно был в раю — кисельные реки, пивные горки, все дела. Ну понимаешь.       — Да не смерть страшна, а состояние твоё, — Деля грустным взглядом окидывает друга, еле заметно сведя брови к переносице.       — Это самое сладкое, — Андрей расплывается в улыбке, подобной Чеширскому Коту, огаляя зубы и сладко журя глаза, — ты слышишь мой голос? Какой прекрасный сексуальный голос. Я вылезу из этой больницы и отрежу себе палец.       — Зачем?       — У меня прекрасный голос, когда я на пороге смерти. Хочу таким голосом записать альбом.       Аделина неловко смеётся. Ей было сложно поддерживать сейчас речи Пирокинезиса, ибо сама она в подобном состоянии не была и вообще не знала, что человек может ощущать. Но, казалось, что этого вовсе и не надо было — Андрей выпалиливал фразы на одном дыхании, по нему не было видно того, что он нуждался в поддержке или вроде того. Это просто был Андрей Пирокинезис.       — А если я выживу, — Андрей перестаёт улыбаться и выдерживает драматичную паузу, — то заводим кота.       Тут уже в улыбке расплывается Деля, что наконец была счастлива согласию соседа по квартире, который всё не соглашался на то, чтобы завести питомца. Но у всего есть предел — наступил предел несогласия Андрея и пределу стоило перейти в другую форму, чтобы не образовалась константа.       — Обещаю тебе.

***

      Серафим открыл глаза только ближе к вечеру — с Божьей помощью добравшийся под утро в свою студию. С Божьей, потому что Сидорин не помнил абсолютно ничего из пути домой — ни как вызывал такси, ни как ехал, как вообще поднялся на этаж и как нашёл ключи от квартиры где-то в своём рюкзаке.       Где-то над бровью саднило, нос сильно то ли болел, то ли ныл, как и в принципе всё тело.       Спросонья Серафим открывает телефон, заходит в свой телеграм канал — ничего с ночи нет, последняя запись — «Питер вы ебанутые». Далее листает чаты — тоже пусто, ни одного сообщения кому либо, внимание лишь привлекает сообщение некому контакту «АДТСА» с текстом «ебать я».       Сидорин хмурится, переваливается на другой бок потянув за собой одеяло за одно из углов. Сон моментально проходит. В памяти начинают мелькать яркие образы вчерашнего вечера, которого он никак не мог вспомнить — так далеко назад они обычно не уходили. Мукка мог помнить людей, атмосферу, чем вообще занимался, он мог помнить даже своё состояние передоза, но на это утро не было ни одного чёткого воспоминания. Вместо попытки воспоминаний Серафим услышал шуршание у себя в квартире, что исходило откуда-то с пола. Далее тихий стон и ворчание.       — Опохмел… — слышится голос, что больше походил на загробный. — Надо…       Это был голос Глеба Викторова, что еле как поднял растрёпанную голову. Серафим увидел глаза друга, которых на лице не было — вместо этого две еле заметные щелки. Вслед за этим веки подрагивали, как будто парень пытался открыть их шире. Казалось, жить ему оставалось всего пару секунд. Затем веки окончательно сомкнулись, а голова упала обратно на пол.       — Брат, куда дальше то. — Серафим укутывается от сквозняка в одеяло, терроризируя взглядом экран своего телефона, пока там не появляется новое уведомление. Андрюша Пиро 16:32 ну это пизда подагра я умираю и хочу вписать тебя в завещание но я ебать как сильно хочу дописать альбом ты бы слышал мой голос брат ты бы охуел приезжай к старику в больницу если сам живой       Серафим несколько раз прочитывает залп сообщений и мысленно материт Пирокинезиса за вечное отсутствие запятых в его текстах. Интересно, как он пишет в заметках треки, так же без запятых?       — Я уверен, что у тебя есть алкоголь для меня, Серафим, — Глеб собрав всю свою волю в кулак всё же присаживается, показывая что-то кроме своих щелей именуемых глазами и растрепанных волос — помятая черная рубашка, что была расстегнута чуть ли не до пупка, порванные на коленях спортивные штаны, ссадина на подбородке.       Викторов некоторое время рассматривает Серафима и на его лице проскакивает удивление — такое искреннее, что даже стали виднется карие глаза.       — Серафим, пизда твоему лицу. Просто пизда.       — А? — Сидорин присаживается и начинает аккуратно прощупывать пальцами все саднящие места, что заболели с новой силой. — Блять, даже в зеркало не хочу смотреть.       — Пока не надо, — Глеб отмахивается рукой и пошатываясь встаёт, еле как удерживаясь на ногах. Неуверенно шагает к кухонному гарнитуру и начинает осматривать содержимое ящиков, пока не находит бутылку мартини — на вытянутой руке поднимает её наверх, оценивающе смотрит, сколько там вообще осталось и увидев наполовину заполненную тару улыбается. — Это победа.       Глеб ловким движением откручивает крышку от бутылки, облокачивается о кухонный гарнитур и слегка поматывает головой в разные стороны, убирая волосы с лица.       — Эту победу, Серафим, я посвящаю тебе, — Викторов кивает и делает пару глотков из горла. Пару капель предательски стекают по губам, поэтому Глеб натягивает рукав рубашки на кулак и проходится им по лицу, вытирая алкоголь. — Ты будешь?       Серафим присаживается, попутно закутываясь в одеяло ещё сильнее и отрицательно мотая головой, думая о сообщениях Андрея и непонятном контакте «АДТСА». Как будто вчера точно было что-то не так и сегодня будет так-же. Как будто вчерашний день не закончился и густой массой перетекает событиями на сегодня.       В голове мелькают краткие вбросы про боль в ноге от Андрея. Всегда же все думали, что просто ударился где-то.       — У Пиро подагра, — Мукка продолжает просто пялиться в экран телефона. Телеграм показывал, что «Андрюша Пиро» в сети и видел, что сообщения были прочитаны, соответственно и видел, что друг ему не отвечает. Андрюша Пиро 16:38 ты на отходах сегодня?       — Ты его если что спроси, я могу грибов ему привести, аптеку хорошую знаю, — Глеб пожимает плечами, а Серафим понимает, что никаких грибов вообще не надо будет Андрею — ни Викторовских мухоморов, ничего другого, про что он там обычно говорил.       — Не, ты чё, какие грибы, — Серафим подрывается с кровати, быстро накидывает на себя футболку, что мирно висела на сушилке, в это же мгновение схватывает штаны с пола и, натягивая их, мчится в ванную комнату.       — Ты куда? — Глеб немного хмурит брови, поворачивая голову вслед за другом.       — Да погоди ты, — слышится откуда-то из ванны и следом протяжный стон: — ну бля-я-ять…       Далее хлопок двери и еле доносимые звуки журчания воды из-под крана.       Глеб пожимает плечами и оббегает глазами студию Серафима — его от спальной части отделяла барная стойка, за которой на полу лежало белое одеяло и подушка от дивана (классический набор ночёвки Глеба в Питере), незаправленный диван с перевёрнутым постельным бельём, полка с телевизором была украшена пустыми бутылками в которых некогда был алкоголь, в некоторых углах лежала одежда.       Викторов опускает взгляд чуть ниже и замечает перед собой пачку сигарету с пепельницей. Протягивает руку, достаёт одну штуку, быстро подкуривает, следом запрокидывает голову и изящно держит сигарету двумя пальцами, позой будто немного поломав себе запястье. Глеб представлял, как хорошо выглядит со стороны.       — Ну вытяжку хотя бы включил, ты как в первый раз блять, — Серафим щёлкает кнопку на вытяжке, начинает звучать монотонный, не особо приятный звук.       Глеб смеётся и смотрит на друга, попутно затягиваясь — разукрашенный весь, с мокрыми волосами, источающий запах мяты. Под глазом фиолетовый заплыв, над бровью приличное рассечение, лопнутая губа и еле виднеется засохшая кровь внутри ноздри.       — Ты вообще помнишь, кто тебе ебало так набил?       — Вообще нет.       Серафим нервный, движения его рваные, быстрые и неуклюжие. Он собирает вещи в рюкзак, скидывает всё, что мешало его передвижению в углы, напоследок настежь распахивает окно, вдыхая еле заметный запах дождя — мокрого асфальта и травы.       — Ты чего так мельтешишь?       — Я в больницу сейчас поеду, к Андрею, часы приема до семи, — Серафим мажет щекой сетку окна, пытаясь хоть как-то охладиться и собраться с мыслями. Голова гудит, подташнивает, на лбу выступают едва ли заметные капли пота.       Может, таблетку?       Дело даже не в переутомлении, не в усталости. Из-за всей суеты и нервотрёпки ничего кроме тошноты не оставалось. А весь стресс появлялся из-за глупых зависимостей, что сопровождали Серафима с самого переезда в Санкт-Петербург. В детстве его прилично так держали в рамках, банальное и постоянное — в десять вечера быть дома. Вот так это всё и вылилось в безудержное веселье.       Да кто этот «АДТСА»?       — Серафим?       — А?       Мукка оборачивает, глаза его потерянные и стеклянные, на щеке отпечатался рельеф сетки. Руки до побеления в костяшках сжимают край подоконника.       — Ты надолго, говорю, поедешь? И когда?       — Не-не, к семи или восьми точно вернусь, — Серафим промаргивается, чуть закатывая глаза и отрываясь от подоконника. — Такси сейчас закажу и поеду, всё нормально.       — Понял, я тогда спать, вечером что-нибудь придумаем, — Глеб проходит мимо и по-хозяйски падает на диван Серафима, предварительно отодвинув от себя постельное бельё.       Мукка же по привычке захватывает рюкзак, надевать солнцезащитные очки и пулей вылетает из квартиры.

***

      За тонированным окном такси виднелась центральная часть Санкт-Петербурга — узкие дороги, дом за домом, отсутствие воздуха и возможности куда-то свернуть. На фотографиях Питер выглядит свободнее и… шире?       А перед глазами открыт чат с одиноким сообщением «ебать я». Серафим бесконечно смотрел в этот чат, будто заставляя силой мысли человека написать ему. Он несколько раз открывал аватарки — два изображения с какими-то чёрно-белыми артами, достаточно абстрактными, но в моменте читающимися картинками. Что-то вроде пейзажей, но это не факт.       Мукка не понимал, почему так зацепился за этот чат. Он много кому писал по пьяне, его это обычно не интересовало, но сейчас он как-будто смотрел в чат с человеком, что ночью его чем-то зацепил. Но Серафим ничерта не помнил кроме образа квартиры Феди Букера.       — К главному входу подъезжать? — Спрашивает таксист, встретившись взглядом с Серафимом через зеркало заднего вида.       — Да, — кратко отвечает Сидорин, дожидается остановки машины и выскакивает из салона.       Далее небольшой парк больницы, пару тропинок, главный вход и пробежка по лабиринтам здания до нужного отделения.       — К кому?       — А-а… — Серафим слегка тупится, нервно пробарабанив пальцами по стойке. — Федорович Андрей.       — Тринадцатая палата, — тучная, большая женщина в воздушном белом халате машет рукой в нужную сторону.       Мукка проходит еще с пару десятков шагов, заходит в нужную палату и видит то, как бы он мог представить себе палату Андрея Пирокинезиса — на вешалке пару кастомных одежд, на тумбе чёрная книжка с серебряной надписью имени автора — Жиль Делёз (очередной философ, похоже, что французкий), на столе нетронутый ужин, у койки лежит пара костылей, а на самой койке Андрей обнимает изгиб гитары, ловко перебирая пальцами по струнам, пока напротив сидит Деля, что устало смотрит в экран телефона.       — Я на секунду забыл твою фамилию, — Серафим неловко улыбается в проходе и в знак приветствия кивает Андрею с Аделиной.       — За отчество её не принял и то хорошо, — Андрей улыбается в ответ, вытягивая другу руку для рукопожатия — возможности встать не было. — У меня сегодня спросили, откуда у такого молодого парня деньги на личную палату.       — И как? — Серафим жмёт руку, забирает стул у стола и присаживается на него.       — Пришлось скромно признаться, что я суперзвезда.       Мукка смеётся, понимает, что сидеть ему неудобно. Встаёт, ставит спинку к ребятам и садится обратно словно всадник, сложив руки на спинке стула. Глупая привычка — неправильно сидеть на стуле. Серафим бесконечно бьёт подушечками пальцев по стулу, попутно отбивая ногами знакомые только ему ритмы. Наконец, ему удаётся замереть на какой-то момент времени.       — Ты вообще как? Ничего не надо? — Серафим немного подаётся вперёд.       — Да нормально всё, Господи, — Андрей аккуратно убирает гитару, ставит её рядом с костылями. — Ты почему как дебил какой-то в очках?       Мукка молча поднимает очки, усадив их в волосы.       — Пиздец… — тут взгляд уже поднимает Деля. Она медленно выпускает телефон из рук, укладывая его рядом.       Далее тяжёлая, томящая тишина. Серафим сидел с разукрашенным лицом под лучами заходящего, оранжевого солнца. Помимо синяков под глазами на лице танцевали тени от ветвей деревьев за окном. Мукка видел, как эти тени облепляли все стены палаты, превращаясь в страшные образы из детских кошмаров. От этих мыслей взгляд снова стекленел.       — Завязывай, Серый, — вдруг слышится голос Андрея, что вновь потерял какой-либо эмоциональный окрас. — Ты помнишь, что случилось?       — Да нихуя я не помню, — уставший уже от этого вопроса выпаливает Серафим и жмурит глаза, чтобы отвлечься от всех теней вокруг.       — Ты помнишь, чтобы тебя снимали?

***

      Серафим чувствовал абсолютное счастье, которому не было предела. Распластавшись в полусидячем положении в еле освещённой комнате, обнимая диванную подушку и весело улыбаясь.       Он общался с девушкой, что казалась миражом — он не мог представить того, чтобы такие люди существовали в реальной жизни. Он не помнил её черт лица или во что она была одета — но помнил тихий, успокаивающий голос и еле заметные ноты её парфюма, что слышался по всей комнате. Что-то пряное, но до одурманивания свежее.       Разговор лился как вода из-под крана в квартире человека, что не боялся увидеть потом счета за коммунальные услуги. Серафим не помнил, что он вообще говорил в разговоре и говорил ли вообще, он банально не помнил, какие темы поднимались.       Далее ощущение в естественной нужде — пришлось встать, по пути пошатнувшись и снеся рукой непонятную мягкую игрушку с дивана. Сходил в уборную, далее попал в зал, где кто-то из знакомых (не факт, но Серафиму казалось, что он знал всех) банковской картой отточенными движениями выстраивал дорожки на журнальном столике.       Далее стандартный вопрос — «Будешь?». Пара мгновений и Серафим склоняется над столиком. Имя хорошо на него работало — все знали Мукку, а значит, все всегда предлагали. Если бы Сидорин резко потерял все деньги, ему всё равно бы было, что употреблять.       Ещё через пару мгновений резкая вспышка, срабатывающая у кого-то на телефоне случайно.       Еле притронувшись к дорожке, Серафим не думая и секунды просто налетает на человека, выбивая у него телефон из рук. Сжимает ворот его футболки, бьёт в лицо, забывая отпустить ворот, падает вместе с незнакомым парнем на пол и не сдерживая себя начинает колотить наотмашь, пока его не переворачивают, садятся сверху и начинают давать в ответ.       Серафим слышал издалека крики Андрея и Феди, что оттащили незнакомого парня. Кричали они в лицо Серафиму, грубо поднимая его ворот одежды и спрашивая, что он вообще творит.

***

      — Ладно, я, кажется, помню, — Серафим стыдливо смотрит в глаза Андрею, перебирая рукава своей кофты.       — Алису помнишь? — Андрей специально ничего не рассказывает, а даёт наводки. Он хотел, чтобы голова его друга хоть немного начала работать.

***

      — У меня конечно есть синдром спасателя или как это сейчас по модному называется, но здесь уже повторяющаяся история, это ненормально, — девушка с медными волосами стоит напротив Серафима, что сидит с идеально выпрямленной спиной на бортике ванны, руки по швам, упираются куда-то в ноги, не отрывая взгляда смотрит на действия девушки, что открывает ящики ванны в надежде найти хоть что-то, чем можно было бы обработать лицо Мукки       — Я эту историю уже пару лет наблюдаю, — Андрей стоит сзади, скрестив руки на груди. Он, может, тоже хотел упороться уже чем-нибудь, но главным тормозом для него служил его же лучший друг.       — Так говорите, будто я совсем уж наркоман-забулдыга конченный, — тихо проговаривает Серафим, после чего получает тяжёлые взгляды двоих на себе. Молчание было лучшим ответом. Пытаясь как-то спасти своё неловкое положение, Сидорин цитирует Есенина: - пускай бываю иногда я пьян, зато в глазах моих прозрений дивных свет!       Андрей лишь показательно вздыхает.       Девушка находит перекись, поджимая губы только от мысли того, как она сейчас будет щипать. Так же находит марлю и небольшие лейкопластыри, что были лучше, чем ничего. Она сама не осознавала, как вообще по воле случая вторую вечеринку подряд спасает какого-то непонятного наркомана-музыканта, что видимо мечтал попасть в клуб 27 (по крайней мере, все его действия говорили об этом). Несмотря на образ жизни, Серафим казался беззаботным и постоянно витающим в облаках, но как же было страшно и неловко смотреть на стеклянный взгляд в никуда, когда попутно парень улыбался на одну сторону, слегка приоткрывая рот.       — Голову запрокинь, — роняет слова девушка, упираясь указательным пальцем в лоб Сидорина и помогая ему понять направление, в которую стоит наклонить голову.       Тощая рука надавливает на пластиковую упаковку перекиси, которая тонкой струйкой начинает сочиться на лоб Серафима. Рана над бровью начала шипеть, кровь, что успела заляпать половину лица, покрывалась еле заметной пенкой.       На лице Сидорина не дёрнулось и мышцы.       Девушка воздушными движениями проходит марлей по лицу, стирает пятна крови, пытается как-то зафиксировать лейкопластырем рассечение, чтобы хоть как-то его прикрыть.       — Извини, я пойду, мне пора домой, — слышится голос Андрея сзади, что поджимает правую ногу и стиснув зубы чуть-ли не вываливается из ванны. Опять ногу прихватило, частый случай.       — Тебе не стыдно? — Девушка брезгливым движением откидывает марлю в мусорку под раковиной, открывает кран и начинает тщательно мыть руки.       — Как с ребёнком прям, ужас, — Серафим же сползает с бортика ванны и усаживается на холодный кафель, чувствуя покалывание в конечностях и тепло внутри. Ни капли боли, правда. Физическая боль уже не приносила дискомфорта со времён школы, когда Сидорин начал любить драки и утопал в них с головой — это была его самая первая любовь.       — Тебя по-другому потому что никак не воспринимать, — девушка опирается о стенку, стряхивает с костлявых пальцев капли воды, поправляя следом кольца.       — Алиса же? Как в яндексе?       — Да, ты абсолютно прав.       — Алис, а можно твой телеграмм?

***

      — Алиса, прямо как в яндексе, — Серафим кивает, его лицо не выражает и эмоции.       А внутри целый шквал эмоций, что словно разливался по всему телу — зарождаясь где-то в голове, перетекая в грудь, а потом и в конечности, ощущался покалыванием на кончиках пальцев. Вот и загадка контакта «АДТСА». По ошибки включенный капс-лок, пару опечаток и максимально сумбурно напечатанное сообщение в чат.       — Ты заебал вчера всех с этой фразой, — тут Андрей пробирается на смех, от чего Сидорин заметно расслабляется.       — Так, всё, Андрей, не обо мне, — Серафим смеётся, стучит ладонями по стулу в знак завершения темы разговора. — Рассказывай, чё вообще врачи сказали, как жизнь. Я, блять, давно тебя не слушал.

***

Серафим МУККА 19:03 блять, это бред полный, ты прости меня я могу как-то сказать спасибо?

АДТСА 19:04 о, ого, проснулся? авхавх что ты имеешь в виду?

Серафим МУККА 19:04 ты не подумай ничего такого только хочешь заебись поужинать? я правда не знаю чего предложить

АДТСА 19:05 ну давай либо сегодня, либо вообще не стоит