Считая звёзды

      Глеб не знал, что мир так полон звуков.       В последнее время возможности побыть одному у него не было — да и не особо хотелось. Викторов личность социальная, разговорчивая, эмоциональная. Странно и страшно испытывать эмоции в полном одиночестве. Слишком много мыслей (даже порой лишних), что противными ветвями разрастались где-то внутри головы и не давали покоя. Эти ветви прорастали в глаза, что часто смотрели никуда и наполнялись слезами; в горло и рот, заставляя кричать то ли от злости, то ли от отчаяния; в уши, от чего постоянный звук свиста. Мысли никуда никогда не девались, но сладко приглушались, когда Глеб находился не один.       И ему бы не хотелось именно сейчас находится одному.

Глебоба 19:43 Серафим, ты где?

      Часы приёма в больнице, куда уехал Мукка, закончились чуть менее часа назад, а Серафима дома так и не было. Глеб просто сидел в пустой чужой квартире с выпитым мартини, не имея возможности выйти за добавкой. Дверь была закрыта, да даже если бы и была открыта, ключей от домофона не было, а в этом случае навряд-ли кто-то захотел бы пускать в подъезд пьяного и растрёпанного незнакомца.       Закурив одну из последних сигарет в пачке, при этом назло Серафиму не включив вытяжку, Глеб начинает листать списки контактов в поиске номера Андрюши Пирокинезиса, что был непонятно как записан. Когда Викторов вводил имя Пиро, то телефон ничего не выдавал.       В голове всплывает история про то, как одна из подруг Пирокинезиса обвиняла Глеба в том, что он её насиловал и не выпускал из квартиры. Андрей тогда ей усердно верил и прекратил все контакты с Викторовым.       Мысль. Довод. Вывод.       «Чёрт ебанный» — стучит по клавиатуре телефона Викторов и появляется контакт с фотографией Андрея на аватарке. То что надо.       Далее томительные, неприятные гудки. Но всё-таки Глеб был рад, что в разгар конфликтов показательно переименовал контакт, а не стёр номер подчистую.       — А? — Слышится с той стороны трубки.       — Слушай, а Серафим где? — Глеб открывает окно, высматривая подъезд будто надеясь на то, что его друг сейчас где-то там покажется.       — Я абсолютно не знаю.       — Абсолютно не знаешь?       — Абсолютно не знаю.       — Ладно, извиняюсь. Здоровья тебе, что ещё сказать.       Глеб кладёт трубку и тут же со злости бьёт кулаком куда-то в угол окна зная, что ответ ему никто не даст. Викторова прожигали непонятные эмоции — то ли злость, то ли грусть. Но скорее вперемешку со всем этим страх.       Самая сильная агрессия — это агрессия, вызванная на почве страха. Сейчас Глеб испытывал что-то подобное, не имея возможности подправить своё состояние. Даже алкоголя нигде не было.

***

      Серафим остановился после небольшой проходки по Невскому проспекту. Справа от него на углу была очередная местная булочная под своим номером, чуть дальше — дорога над протоком Невы (или это была очередная река, что по итогу в Неву впадала). Нева, Нева, Нева, её вечные упоминания и это слово всегда мелькало в разговорах, ползая из темы в тему у жителей города на Неве. Сидорин уже начал уставать.       Мукка оглядывается и на доли секунды видит своё отражение — толстовка с накинутым капюшоном, мокрая от прошедшего дождя, тёмные очки и ссутуленная к земле спина. Он и правда выглядел уже как наркоман.       А куда он женщину поведёт в таком виде? Даже очки нигде не снять — вроде как это было неприлично. Женщину ли он вообще куда-то ведёт? Просто извиняется же вроде.       Серафим приподнимает очки и усталым движением потирает переносицу, пальцами переходя на глаза, чуть шикнув от наступившей боли, когда случайно задевает роскоши былой ночи и драки на ней. АДТСА 20:01 Я с Невской только вышла, скоро буду.       Сообщение Сидорин получил с десяток минут назад, попутно ещё у него висело непрочитанное от Глеба. Возможно, поступает некрасиво. Вроде бросил, вроде неправильно, но что сложно — он не знал, будет ли хуже, если Серафим ответит другу и объяснит всю ситуацию.       На улице пахло дождём, небо оставалось затянуто тучами. Дул лёгкий ветерок. Серафим прекрасно помнил те моменты, когда его совершенно не волновала ответственность и всё спускалось с рукавов, когда он не думал о последствиях и в принципе ему было всё равно на всё. Сейчас не то чтобы он испытывал какую-либо ответственность перед той девушкой, но что-то тяжким грузом давило куда-то вниз, заставляя съёживаться, зажиматься и горбиться.       А может, что просто прохладно. И трясти начинает. Говорят, что наркотики сильно влияют на человека, но что уж говорить, когда с ними настолько хорошо, что даже самая главная гнида под препаратами может показаться хорошим человеком. Ну, или в противоположную сторону (тут уже из крайности в крайность).       Но всё-таки, несмотря на лето, надо одеваться теплее.       Например, как Алиса, что нашла навстречу неторопливым шагом, укутанная в лёгкий шарф и большого размера ветровку. Из-за одежды даже и нельзя было предположить, насколько эта девушка худая — сдавали её только торчащие из-под рукавов тонкие запястья.       — Выглядишь улётно, — со смешком оброняет слова Алиса, не боясь оценить внешний вид Серафима. Сидорину вообще казалось, что страха или подобных эмоций и чувств у девушки не было. Но самое главное, что для него сейчас было — Алиса не являлась одной большой галлюцинацией, которую мозг Серафима мог бы проецировать в какие-то тяжёлые для него моменты.       — Заебись, спасибо, — Серафим неловко смеётся, пожимая плечами. Прячет руки в сквозной карман худи, цепко ухватывая свои же пальцы.       — Ну рассказывай, куда, — Алиса делает пару шагов, встав сбоку от Серафима, отчего он словно на автомате начинает идти наравне с ней.       — Есть предпочтения?       — Вольчек, — девушка кивает в сторону нумерованной пекарни, около который Серафим её ждал непродолжительное время.       — Булочная?       — Ну, слушай, «заебись» это не значит ресторан, — Алиса ловким движением вскакивает на ступеньки, проводя знакомого внутрь здания. Пройдя через кофейню, они оказались в тесной пекарне, где стояли ещё заполненные выпечкой витрины — до времени «час до закрытия» ещё оставалось время, поэтому на скидки никто не налетал.       Серафим оглядывает помещение, утопая в витающем аромате. Наблюдает за медной макушкой, что петляла от витрины к витрине. Руки до сих пор в карманах, поправляет перстень на указательном пальце заледеневшими руками.       — Кусочек шарлотки, пожалуйста, — слышится её голос, обращенный к работнику, — два кусочка пирога с грибами и мясом и… булочку с корицей.       — Коричневую булочку?       — Да-да, — Алиса разливается в кратковременном смехе.       — Оплата нал, безнал?       Девушка вопросительно смотрит на Серафима, что выдавив скупое «а» подошёл к кассе. Алиса с явным облегчением выдыхает, не спуская с глаз бережно упакованной продавцом выпечки.       — По карте, и ещё такой-же набор, пожалуйста, — Сидорин роется в карманах, находит телефон и оплачивает покупку, принимая несколько крафт-пакетов с выпечкой. Поворачивается к Алисе: — тут сядем?       — Какое тут, ты чего, — девушка хмурит брови. — Сейчас в «etlon» за кофе.       — А, ага, — речи Серафима скупы, он не знает, что говорить и как себя вести. Делает шаги в сторону выхода.       — Хорошего вечера! — Добродушно прощается сотрудник, незаметным движением отряхивая ладони о фартук и улыбаясь на прощание.       На улице за несколько минут, на удивление, ничего не изменилось — ни одна туча не сдвинулась. Алиса передвигалась настолько невесомо, как будто витая над землей, что на некоторое время Серафим всё-таки сомневался в своей трезвости.       Трезвость.       Сегодня ни грамма, ни капли, ничего. А хотелось бы исправить, но непонятно зачем.       — Сейчас по Мойке, тут недолго идти, — Алиса уверенно идёт в известном только ей направлении, пока Серафим только успевал за ней.       Шли молча. Изредко девушка что-то говорила, а Сидорин неловко и односложно отвечал. Было ясно, что встреча их была не первая, но в трезвом состоянии Серафим находился впервые. На пьяную голову легче разговаривать и слушать. Как-то по-другому всё воспринимается. Но как это — по-другому? Впервые за долгое время Сидорин задумался о своих состояниях, отчего и те редкие речи Алисы стал пропускать мимо ушей.       Далее свернули на улицу со смешным названием — Гороховая. Девушка весело успела это подметить.       — Всё, прям совсем немного осталось, честно.       Серафим лишь кивнул (чего Алиса не заметила), крепче сжимая уже слегка намокшие от влажности пакеты с выпечкой.       Взяли по кофе, вышли к каналу Грибоедова, найдя место, где можно спуститься поближе к реке и сели на ступеньки, уместив два стаканчика с кофе между собой и по очереди открывая пакеты с едой.       — Ты так и будешь молчать? — Алиса вновь свела брови к переносице, следом откусив пирог с грибами.       — А я не знаю, что говорить, — Серафим решил не врать и не лукавить, смело обозначив, что понятия не имеет, что происходит.       — Ну как же, — девушка делает паузу на пару секунд. — Зачем торчишь?       — Да легче как-то, типа, не знаю, — Сидорин жмёт плечами, рассматривая кусок пирога, что держал перед собой. — Не ебу, честно. Приехал, сорвался, понеслось, сейчас всё идёт.       — Легче с ебалом разукрашенным ходить? — Алиса вновь заливается смехом, успокоившись, мягко щебечет: — забавные вы, не могу прямо. Легче, нравится, мысли другие. А потом не помните нихрена. И вытаскивай вас таких, несчастных.       Серафим опешил от подобных речей, передумав откусывать пирог, что собирался сделать в этот момент. Он поджал под себя ноги сильнее, проводив взглядов проплывающий мимо катер, на котором компания людей громко кричала какую-то музыку, что сейчас засела в топ-чартах. Сидорин помнил, как только после переезда в Санкт-Петербург пару раз слышал «девочка с каре», что громко играла из динамиков суден, а люди, что решили устроить себе прогулки по воде, громко подпевали. Как-то раз по пьяне Серафим им подпел, стоя на невысоком мостике над рекой.       — А нахуй вытаскивать? Тебя же не просят, — резко обозначает своё мнение Сидорин, наконец откусив пирог. Вкусный.       — Лучше попробовать вытащить, нежели потом по приезде ментов помогать фиксировать факт смерти от передоза.       — Ты меня к какому ответу сейчас склонить пытаешься?       — Ни к какому, как будто мне это нужно, — Алиса словно показательно отворачивает голову, начиная рассматривать ряд домов, что находились на противоположном берегу.       — Ты так уверено просто начала эту… — в кармане что-то начинает вибрировать, заставляя Серафима не договорив фразу взять пирог в одну руку, второй нащупать телефон и увидеть на дисплее телефон Глеба Викторова. — Блять… Эту тему.       Сидорин за пару секунд взвешивает все «за» и «против», берёт трубку и в эту же секунду слышит знакомый голос в трубке:       — Я думал ты там блять сдох, Серафим, — голос Глеба дрожит, голос приглушают непонятные звуки шебуршания, что ловит динамик. — Серафим, Серый, Мукка блять.       — Говори, — мягко просит Серафим, подразумевая свои слова не как прямое указание, а как какое-либо начало разговора.       — Я ебал тебя в рот, говорю я, Серафим! — Голос Глеба срывается на крик, но тут же притихает: — Серафим, мне так хуево, так хуево. Я не могу, ты где блять, Серафим?       Голос Глеба становится больше жалобным, несколько скулящим, завывающим на гласных, противно протягивающий их. Викторов спотыкался о свои же слова, не удерживая свою речь в равновесии.       — Скоро буду, — Серафим начинает нервно колотить пальцами по телефону. Всегда он нервно колотит пальцами, невозможно было избавиться от этой привычки.       — Молю, купи выпить, Серафим.       — Хорошо.       — У тебя же есть, блять, гитара? Просто ебучая гитара.       — В углу за стеллажом посмотри, там на подставке должна быть.       — Серафим, молю, купи выпить.       — Я помню.       — Быстрей, Серафим, блять, пожалуйста, Серафим.       Сидорин, не выдержав, бросает трубку. Он понимал, что если сейчас этого не сделает, то будет бессмысленный разговор, который, как и всегда, ни к чему не приведёт. В таком состоянии с Глебом разговаривать бесполезно.       — Это который «три дня дождя»? — Алиса за разговор успела управиться с пирогом с грибами, приступив к шарлотке.       — Он самый.       — Пиздец, — девушка поджимает губы, делает глоток кофе. — Легче вам в таком состоянии, да?       — Так он бухой, — Серафим, не глядя и вовсе неаккуратно кладёт телефон рядом с собой, зло откусив пирог.       — А разница-то какая? То ли обкуренный, то ли закинутый, то ли бухой. Суть одна.       Далее опять молчание, что уже не казалось некомфортным. Серафим с Алисой сидели, пили уже почти остывший кофе, попутно поедая выпечку. Становилось ещё холоднее, еле заметно капал дождь, заставляя Серафима каждый раз протирать очки. Сидел как дебил при дожде в очках.       Наконец, Алиса нарушила тишину, доев «коричневую» булочку:       — Что-то не так?       — Да всё так, — Серафим кивает сам себе, следом смотрит на телефон, где иногда всплывали уведомления от Глеба, что были спрятаны под упавшими с неба каплями. — За Глеба переживаю.       — Переживаешь, — Алиса смеётся. Хрипло, выдавливая смех. — За тебя также переживают.       — Ага, — Сидорин допивает кофе и встаёт, собрав пакет из-под выпечки в комок и закинув в карман. — Пойдем?       — Могу поехать с тобой, чисто на приколе, — Алиса смотрит на Серафима снизу-вверх, так и не встав со ступеньки. Серо-голубые глаза словно отражают небо, что зависло над городом в этот вечер.       — Ну, если Глеб не разъебёт, то можно.

***

      Серафим тихо открыл дверь и также бесшумно зашёл в квартиру, пропуская Алису. С комнаты доносились звуки расстроенной гитары и крик Глеба. Когда Викторов был пьян, то все его вокальные данные терялись, это можно было заметить и на прошедшем днём ранее концерте.       — Отпускай, чужие голоса, — кричал Глеб, совершенно не попадая под свою игру на инструменте.       — Это уже классическая стадия, — шёпотом комментирует Серафим, скидывая обувь и снимая очки, положив их куда-то на прихожую.       Алиса видит лицо Сидорина и незаметно от него округляет глаза, оценивая всё искусство, что он успел заполучить путём ударов ночью. Она это всё видела и обрабатывала, но не знала, что синяки нальются такими яркими цветами. Половина лица была прилично опухшая.       Серафим бросает тихое «разувайся, проходи» и сам проходит по небольшому коридору, открывая дверь в свою единственную в студии комнату.       — Ты с хуя ли мне не сказал, что с Дашей опять разошёлся? — Мукка ставит на кухню рюкзак, в котором предательски звонкнуло стекло. Серафим хмурит брови и растягивает рот в непонятной гримасе — такую обычно строили, когда что-то шло не по плану.       — А чё, где-то кто-то спизданул уже об этом? — Глеб прекращает играть, отложив гитару в сторону.       — Да ты «отпускай» орёшь, очевидно уже блять, — Мукка откидывает с головы капюшон, запускает руку в мокрые волосы, слегка потряхивая головой.       — Я столько пою про это отпускаю, а сам не могу, — Глеб облокачивается о стену, положив голову себе же на плечо.       — Привет, — в проёме показывается Алиса, что там же и застревает под взглядом Глеба.       — А, Серафим, то есть ты бабу решил привести? Ты, блять, серьёзно? — Викторов театрально вскидывает брови и тут же поднимает голову обратно.       — Да не баба это, успокойся, — прерывает негодование друга Сидорин, тут же себя осекая: — ну, в плане, женщина это. Не баба. Не еби мозги, старый.       — Мне хуево, а ты кого-то приводишь? — Глеб подаёт корпус тела в сторону пришедших, сжимая кулаки и ведя себя как гопник у подъезда, что решил взять у кого-то «позвонить». Голос его истерично разлетается по комнате, ударяется о стены и выводит хозяина квартиры из себя.       — Так, нахуй, — басом вскрикивает Серафим, тут же заставляя Викторова вжаться в спинку дивана. Алиса дрогнула под рёвом своего нового никудышного знакомого и повторяя за Глебом, тоже вжалась в стену, стараясь хрупкими плечами продавить стены квартиры.       Далее молчание. Некомфортное. Возможно, Глеб и правда не имел права что-либо высказывать в сторону этой непонятной женщины, что Серафим привёл вместе с собой. Молчание говорило намного больше, нежели если сейчас бы что-то, да обсуждались. Да и сказать сейчас было нечего — оставалось ждать только следующих слов Серафима, который молча достаёт два стакана из кухонного ящика и ставит на тумбу. Далее достаёт из рюкзака бутылку виски, что с очень громким звоном ставится рядом со стаканами. В рюкзаке также оказываются бутылка колы и пару бутылок гаража.       — Глеб, если тебе что-то не нравится, ты знаешь, где выход из моей квартиры, — уже более спокойно выдаёт Сидорин. Когда молчание прервалось, Алиса с Глебом заметно расслабились — выдохнули затаённый воздух из груди и начали часто моргать глазами. До этого даже моргать было некомфортно.       — С одной стороны если посмотреть, Глеб прав, — вкрадчиво выдаёт Алиса и встречается взглядом с Викторовым, что тёмно-карими, округлёнными глазами уставился на девушку.       Во взгляде так и читалось немое «ты меня не осуждаешь?». Несмотря на агрессивные выпады Глеба его агрессия и правда, кажется, была на почве страха. Глеб боялся остаться одним, боялся остаться непризнанным, боялся, что все будут против него. Викторов по факту был просто зашуганным и преданным, отрицая эти эмоции и вываливая их в крики и ругань.       — Ему плохо. Он меня не знает, а хотел возможно по душам с тобой поговорить. А ты приводишь чужого человека, как будто наплевав на его состояние. Понимаешь? — Алиса переводит взгляд с Глеба на тучную спину Серафима, что замер на момент её речи.       Спина и правда у Серафима была тучная и напряжённая. Сгорбленная к низу, с вдавленной в плечи шеей.       — Рассказывай, старый, что у тебя опять случилось, — Сидорин кидает в руки Глебу бутылку гаража. Викторов же не растерявшись ловит, натягивает рукав рубашки себе на ладонь и открывает бутылку, жадно делая глоток. — Алис, на диван можешь падать.       Серафим берёт один стакан виски с колой и ставит его на тумбу рядом с диваном, второй же ставит на пол и садится рядом с ним, лицом к паре людей.

***

      — Я её знаете, знаю вот с такого возраста, — трясущейся рукой Глеб показывает примерный рост маленького ребёнка. Ладонь в треморе, ходит ходуном, пальцы словно сводит.       В комнате уже стемнело. Атмосфера оставалась напряжённой — Глеб ловил истерики, крики, слёзы и ругань на самого себя, пока Алиса пыталась ему что-то сказать. Серафим всё сидел на полу и молчал, ибо он знал, что говорить что-либо в данной ситуации бесполезно. Глеб не в первый раз расходится со своей женой, и не первый раз Сидорин наблюдает его отходняки от расставания. Викторову главное было напиться и устроить многочасовой монолог.       В какой-то момент это поняла и Алиса, молча поглаживая Глеба за плечо, чтобы хоть как-то его поддержать.       — Брат, в рехабчик может? — Серафим на Глеба уже не смотрит — всё его внимание сосредоточено на стакан с виски, внутри которого лёд бьётся о стенки. Сидорин уже не считал, какой стакан пропускает, а Алисин стакан так и стоял нетронутым.       — Серафим, я не хотел становиться таким, — Глеба вновь прорывает на слёзы, отчего он закрывает руками лицо. — Я, блять, не хотел. Мне стыдно перед собой. Я ёбанный и конченный алкаш, я, блять, не могу. Просто не могу. Я себя ненавижу.       Алиса с Серафимом сидят молча.       В какой-то момент Викторов допивает виски (к которому перешёл уже после выпитого гаража) и укладывается на диван, головой от Алисы и вытянув за её спиной ноги. Он мнёт простыни с одеялами, роясь в них и пряча туда свою голову. Спина начинает вздыматься часто и усиленно, дыхание Глеба напоминает вой подстреленной собаки.       Алиса кладёт свою руку на спину Викторова, начиная слегка её поглаживать, от чего Глеб вроде начинает успокаиваться.       — Я ей люблю нахуй. Тысячу и один раз, пиздец как люблю. Я ненавижу себя, ненавижу блять, — мычит куда-то в простыни Глеб, подтягивая к себе ноги и укладываясь в позу эмбриона.       И далее опять тишина. В этот раз комфортная, обозначающая начало покоя. Глеб, вроде, начинал засыпать, Серафим всё также смотрел в свой стакан с виски, гоняя лёд внутри, а Алиса, убрав руку с Викторова, сложила ладони в замок на коленях, молча смотря в стену.       Темно ещё так. Только где-то в углу горел ночник, позволяя еле разглядеть черты лица находившихся в комнате. Хотя, Глебу уже вроде было всё равно на свет, ибо начало слышаться тихое сопение, что наводило ещё больше успокоения. Алиса с Серафимом продолжали молчать.       Девушка тянется к своему стакану с виски с колой и делает глоток, от которого её потряхивает. Делает второй — только жмурится. Далее третий и четвёртый уже идут спокойнее.       — Первые глотки всегда делать так тяжело, — комментирует Алиса, поставив стакан на место. За раз выпила половину.       И вот стоит стакан — то ли наполовину полон, то ли наполовину пуст. Серафим, кажется, был наполовину пустым, и чтобы хоть как-то себя наполнить хотелось что-то принять. Таблетки продолжали лежать в zip-пакете в одном из карманов штанов.       Одиноко там им, наверное. Лежат, света не видят, не открывались уже больше суток, кажется.       Употреблял накануне, а ощущение, что прошли месяца — таких насыщенных дней у Серафима не было давно. И Андрея навестил, а там заодно и Делю, и выпечку поел на берегу реки Мойки, и Глеба успокоил. Ну, как успокоил. Выслушал.       — Лучше, когда употребляешь, — вполголоса говорит Серафим, вспоминая вопрос Алисы про то, почему он торчит. — Правда легче. Типа, блять… грустно, понимаешь? Без употребления всего этого говна. Серотонина, типа, блять, не хватает. Эндорфина, блять. Эмоций, типа, всякого такого.       Сидорин сидел уже прилично выпившим — мат и слова-паразиты медленно стали вместо запятых, но пока ещё не пробелов (это уже следующая стадия).       — Да это основное, из-за чего затягивает, — Алиса смирительно кивает, на удивление согласившись с Серафимом. Девушка тоже за день устала непонятно из-за чего. Сидит ночью на квартире у Мукки и Три Дня Дождя, пьёт виски с колой, профессионально выслушивает других.       — Бля-я, — Серафим смеётся, рукой взъерошивая свои волосы. От широкой улыбки начинает болеть всё лицо из-за ссадин, отчего Сидорин быстро успокаивается. — Слушай, бля, лучше на таблеточках этих весёленьких сидеть, нежели на помощи другим людям.       — Слушай, возможно, — Алиса улыбается, пожимает плечами, допивает виски с колой и сползает на пол, спиной облокотившись о диван. — Можешь налить ещё?       Сидорин округляет глаза, часто кивает и доливает девушке виски с колой, вновь сев напротив неё.       — Ебать, ты соглашаться умеешь?       — А ты чего думал? Я буду такая типа: «ой, да нет, я всё отрицаю» или как? — Алиса вновь смеётся, в этот раз громче, отчего послышался негромкий стон Глеба. Девушка тут же осекается и убавляет громкость голоса: — я всё понимаю, про себя. Понимаешь? У каждого свои зависимости, все дела. Что ещё делать то.       Серафим лишь вновь кивает, в этот раз медленнее и отпустив взгляд в пол. Делает глоток виски, сладко журя глаза. На дне стакана начинает плескаться пару капель и не успевший растаять лёд.       — Бля, ты похожа просто на иллюзию какую-то, — Серафим смотрит на Алису. Он ей не восхищается, не рассматривает её формы (как это часто делал с девушками), в принципе не воспринимает её как настоящего человека.       Он лишь видел перед собой какой-то собирательный образ в голове, её прозрачную кожу и обтянутые ею торчащие косточки. Серафим же торчал на таблетках и собственном любопытстве. Настолько Алиса была невесома, что казалось, что она ненастоящая. Её можно было рассматривать как необычный объект реальности, но никак как человека или женщину.       Честно, Серафим боялся ощутить что-то, что могло бы напомнить разочарование. Он боялся видеть и общаться с Алисой трезвым, чтобы не переставать ощущать от неё ощущение иллюзии. Но девушка его очень интересовала, даже если она была всего лишь реальностью.       — Ты на меня каждый раз, как на призрак смотришь, — подмечает Алиса, отчего Серафим ловит подобие смущения и отводит взгляд.       — На призрака, может?       — На призрак, — настаивает на своём Алиса и вновь тянется за стаканом виски с колой. Вновь выпивает сразу половину. Вновь жмурится от вкуса алкоголя. — Музыка у тебя странная, Мукка.       «Мукка» в её речи разбивается на буквы, отчего псевдоним Серафима звучит тяжело. «М» тянется, ощущается сладко. «У» журчит, воет. «К» сбивает с толку, вторая «к» ставит в ступор ещё сильнее, возвращая в реальность. «А» на конце успокаивает.       — Слышать «Мукка» такая мука, — тихо хохочет Серафим, пробуя свой псевдоним ещё раз. Он интересно крутится и ощущается на языке. — Да блять, простая у меня музыка, понимаешь? У меня все друзья зачем-то выёбываются, чё-то заумное пишут, отсылки, типа, ключи там блять всякие. А мне такое нахуй не надо, понимаешь, типа, о чём я? В пизду эти метафоры, умных песен хватает.       — Да по любому что-нибудь серьёзное когда-нибудь напишешь, это участь всех музыкантов.       — Серьёзное, но простым языком. Нахуй по-другому.       Разговоры тонким ручьём лились ещё некоторое время, огибая валуны, иногда вливаясь в лужи и моря, но темы не кончались. В этот раз Серафим был в состоянии говорить, что ему безумно нравилось.       Когда рассветное небо, как и всегда киселём залило стены, Алиса всё-таки решила уехать, вызвав такси и в пьяном хохоте пытаясь обуться в коридоре. В итоге из квартиры вышла босиком.       В одном из карманов лежал так и закрытый на сегодня zip-пакет в котором было воодушевляющее приёмов на восемь.