in nomine lapsus

      Двадцать страниц свидетельских показаний приводят её в замешательство.       Зачитанные буквы въелись в склеры, разношерстные и более чем пустословные ответы едва задевают мыслительные механизмы. За время ожидания все листы были изучены не меньше двух раз, информация проанализирована со многих сторон и не нашлось ничего дельного и полезного, что помогло бы разобраться с сущим кошмаром.       Веки тяжелеют, глаза болят от изнурительного чтения. Вики закрывает папку, решив, что на этом достаточно. Трёт лицо, мечтая о холодной ванне и чае со льдом. Кондиционер не справляется с выматывающей духотой, тонкий слой пота облепил всё тело, принося дискомфорт. Сиденье кресла удобное, высокая спинка позволяет откинуть голову и задержаться в бессмысленной и короткой дрёме несколько минут. Она ждёт слишком долго для человека, у которого каждая минута на счету у Адмирона. В приемной мало света, шум нажимаемых секретаршей клавиш скользит по всем стенам. Усердно и безотрывно печатает, даже не смотрит на Вики, всё щурится и поправляет съезжающие на кончик носа очки.       За пятнадцать минут её купленный блокнот пополнился несколькими записями. Вдобавок приклеены фотографии, аккуратно сложенные досье на подозреваемых. Буквально один листок с краткими сведениями для быстрого ознакомления. Более подробные характеристики лежат в снятой квартире, куда Вики добралась с департамента за двадцать минут и где соседи беспечно делали вид, что её не существует. Маленькое помещение, меблированное по вкусу хозяйки, фактически подходило за демократичную цену, если не учитывать переизбыток винтажа на каждом квадратном метре.       Эта несуразица поначалу развеселила её. И это жилье ей подобрали в Бюро, не согласовав с ней до отъезда. Потолки не столь высокие, деревянные стены выкрашены в молочный, ободранные половицы скрипят, дверные петли неприятно заедают. Всё чересчур светлое, кажется просторным и мягким. И в этом пространстве ей предстоит прожить не меньше месяца в лучшем случае. Она не проверяла кровать, диван и душевую, посчитав, что наткнется на ещё более дерьмовые вещи. Мельком заглянула в обеденную зону на радость с широким столом и, взяв ключи, отправилась в офис к Бонту, психотерапевту, по совету Геральда.       Он внёс её номер в свой список контактов и теперь отправлял нелепые сообщения. Вики целенаправленно игнорировала их, не доставая телефон. Всё ждала, пока её пригласят, и взялась за изучение материалов дела, не стесняясь девушки напротив. Увидеть запечатленные ужасы на фотографиях все равно бы не смогла, а вот подкрасться и напугать её резким словом вполне. Вики частенько забывала об окружающем мире, теряясь в своих размышлениях.       Девушка перестает печатать, снимая трубку со стационарного телефона. — Вы можете войти, — обращается она к Вики, прижав щекой трубку к плечу. — Мальбонте готов вас принять.       Уокер невольно хмурится, слыша его имя. Геральд говорил совершенно другое, не раз назвав его Бонтом при ней. Вероятно, в тягость выговаривать имя целиком, и сокращает не от злого умысла.       Её захватывает странное предчувствие при входе. Дверь, украшенная замысловатой резьбой, кажется порталом в ад. Эта мысль ошпаривает хуже кипятка. Вики тянется к ручке, едва открывает, как легкие обжигает запахом табака и кедра. Вдыхает медленно, размеренно, переступает порог, оказываясь в давящей тишине.       Света не так много. Включены настенные светильники, окна зашторены, в плотную ткань упирается солнечный свет, стремясь попасть в комнату. В углу на старом виниловом проигрывателе крутится пластинка, и тихо, почти неслышно звучит джаз, вероятно 50-х годов.       Посередине два кресла, друг напротив друга на расстоянии двух метров. На кофейном столике живые цветы, — нарциссы и лаванда разбавляют мрачность интерьера яркими красками. За столом, обставленным книгами, восседает тот, кто ей нужен. Она проходит вглубь кабинета, становясь перед рабочим столом. Исподлобья осматривает документы на краю стола, подмечая размашистую подпись Адмирона в самом низу. — Виктория, верно?       Низкий голос обманчиво мягкий, приветливый. Острая линия челюсти, чувственные пухлые губы, взгляд тёмных глаз, кромсающий на кусочки. Он отрывается от чтения клиентских анкет, поднимает голову, прислонившись к спинке кожаного стула. Не прячет руки под столом, смотрит на неё долго, въедливо, словно на объект искусства в музее. — Вам должны были доложить о моем прибытии. — Прошу прощения за то, что заставил вас ждать. Не хотел появляться перед вами в дурном настроении. Рад познакомиться с вами.       Мальбонте встает, приближаясь к ней. Вики же наблюдает разницу в росте. Вглядывается в очертания его высокого стана. В то, как идеально белый медицинский халат сидит на его плечах, не образуя ни одной складки.       Ладонь протягивает решительно, улыбаясь краешком губ. Вики отвечает на рукопожатие, кивнув. Кожа у него тёплая, шершавая из-за шрамов, пальцы длинные и широкие. — Агент ФБР. Я здесь по поводу психологической оценки жертв и предполагаемого преступника, — отходит на полшага назад, чувствуя, как вместе с рёбрами сжимается сердце в неизвестном чувстве.       Не симпатия. Не увлеченность.       Страх. Нарастающий, поглощающий, отравляющий.       Вот, что сидит в ней, подобно заразе. — Как давно вы подключены к этому делу? — Не имеет значения.       Её нежелание делиться он воспринимает, как плохую шутку. Однако, не акцентируется на этом, подхватывая со стола запечатанный большой конверт с пометкой «конфедициально». Передает ей, снова касаясь девичьих костяшек и взглядом выедая в ней дыру. Тьма на его фоне меркнет. Превращается в что-то незначительное. — Советую просмотреть содержимое при мне. Так, если у вас возникнут вопросы, вы сможете задать их. Я не всегда отвечаю на электронную почту. — Хорошо, учту.       Она присаживается на одно из кресел в центре, поджав ноги. Разрывает конверт, выуживая заполненные бумаги. Мальбонте остается стоять у стола, сцепив руки за спиной. Всё в нем кричит об уверенности, власти и безропотной силе. Всё в нём соткано из безмолвной таинственности, окропленной тихим безумством.       Вот, каким он кажется ей. И вот, о чем думает Вики, перелистывая его отчеты. Написаны его рукой, почерк ровный, фигуристый, убористый. Никаких зачеркиваний и исправлений. Безупречный порядок. — Каково ваше мнение об этой ситуации? — портрет пятой пропавшей заставляет её задать этот вопрос. — Думаю, мы имеем дело с взрослым мужчиной с социопатическими чертами. В нём все ещё есть совесть и сочувствие, но они заглушены более сильным чувством. Таким, как например ненависть, жажда мести. — Вы не думаете, что складывать одежду жертв в аккуратную стопку и смывать с них кровь не слишком подходит под профиль безжалостного маньяка?       Вики кладет на столик фотографии. Всматривается в чистые, вымытые тела девушек, в их уложенные аккуратными волнами волосы. Но ничто из искусственно-сделанной красоты не перекроет телесных ран, выделяющихся своей жестокостью. Они глубокие, уродливые, смертельные. И смотреть на них тяжелее всего. — Ритуал искупления, — голос Мальбонте едва слышный по сравнению с ревущими мыслями. — Отмывая их, он просит прощения за причиненную боль. Вероятно, он был ребёнком армии. Отсюда и такое бережное отношение к вещам. Привычки берут своё. — Или же дисциплина в воспитании родителей была наравне с армейскими порядками. — Вполне возможно, что один из родителей был военным, — соглашается Мальбонте. — Но тогда назревает вопрос: как родители, усердно следящие за воспитанием ребёнка, упустили моменты его детской жестокости. — Какие-либо еще психические расстройства, помимо социопатии? — Тяжело назвать, не зная другой информации. Вам стоит искать в ближайшем окружении девушек. Этот некто знал их. Посмотрите на расположение трупов. Во всех случаях лицо опущено в землю. И почти не тронуто за исключением нескольких старых царапин. Он боялся смотреть им в глаза.       Чересчур близко после безопасной дистанции. Вики замирает, видя Мальбонте вблизи кресла. Он указывает пальцем на один из снимков. Опирается рукой в чёрную обивку спинки, возвышается, нарочно не садясь в другое кресло.       Запах одеколона вбивается в носоглотку. Она сглатывает, инстинктивно оборачивается, видя его острый, выточенный из мрамора профиль. Кедр, табак и мускус. Её рассудок силится вытеснить этот аромат из мыслей. — Могу я позвонить вам, если найду что-то конкретное? — хрипло, безотчетно спрашивает. И только затем вспоминает то, что он сказал ей ранее. О том, что не всегда может ответить на звонки или электронные письма.       И он опережает её нелепое извинение. Проговаривает коротко: — Разумеется, — взглядом царапает, нависает, закрывая собой мрак комнаты и тот редкий блеклый свет светильников.       Он сказал ей достаточно. Предоставил свои отчеты, разрешил звонить, не указав, в какое время суток это стоит делать. У неё на руках есть всё необходимое.       И когда Вики встает, намереваясь уйти и вдохнуть полной грудью свежий воздух на улице, залитой солнечными лучами, Мальбонте окликает её.       Произносит её имя размеренно, подхватывает со столика оставшуюся фотографию Миранды Линч, последней пропавшей девушки. Вертит её в пальцах, растягивая с последующими словами. И она ждёт совсем так же, как в самом начале. Терзается мыслями, ожиданием травится и не может просто взять и уйти. Потому что невесомо держат её за протянутую веревку, что к запястью привязана.       Ручка двери под её пальцами становится влажной. Мальбонте поправляет халат, движется к ней поступью твёрдой, медленной. Отдает фотографию, улыбка настораживающая, во взгляде лёд, перемежаемый с слабым пламенем интереса. — Я думал, что вы разглядели это сразу же, но промолчали и побоялись обсудить. — О чём вы? — недоумевает она, прижав к груди конверт и ежедневник.       Он не спрашивает разрешения, когда осторожно забирает ежедневник и тут же достает из него фотографии. Выверенными и точными действиями прикладывает к двери два снимка, на которых крупным планом изображены две убитые девушки. — Они похожи на вас, мисс Уокер, — внезапно замечает Мальбонте, не спуская с неё глаз. — Если не вглядываться в отдельные черты, то сходство с вами есть. Не считаете это определенной загвоздкой в нашем деле?       Едва услышав, берется тщательно исследовать внешность, всматриваясь в каждую из жертв. Вики не верит ему, считая произнесенное чушью. У неё не такой волевой подбородок, не столь пышные волосы и родинок куда меньше.       Потому она качает головой, нервно засмеявшись. Само подозрение на эту мысль бессмысленно. — Бред какой-то, — Вики не верит его словам, отмахнувшись, — они похожи друг на друга, это прослеживается сразу. Но причем здесь я? — Всего лишь копии, снятые с образца, — Мальбонте не считает нужным объясниться. Прячет фотографии между страниц, отдает ежедневник обратно и сам открывает дверь. Её время кончилось. — Звоните в любое время. Я здесь обычно до четырех часов.       Девушка, сидящая на её месте в приёмной, откладывает книгу. Волосы рыжие, миловидное лицо, взор устремлен на Мальбонте. Она стремительно встает, не поправляя смятой рубашки. Кивает Вики в знак приветствия, выглядит мечтой, сотворенной руками мученика.       Она прекрасна. И смотреть на неё, яркую, в окружении скучных тонов, высшее наслаждение. — До свидания, Вики. Надеюсь, что я не напугал вас предположенной теорией, — он кладет ладонь на её плечо, слегка сжимая.       Не напугал, но озадачил. Перед тем как уйти Уокер неосознанно представляет девушку, названную Сарой, мёртвой. И воображение кусается, содрогается, сбивая с ног.       Вики повидала много жертв. И неожиданно для самой себя понимает, что не хотела бы видеть Сару в списке жертв сиэтловского маньяка.

***

      Он завершает работу ближе к десяти вечера. Усталость чувствуется невесомым грузом, сдавливающим грудь. Вечерний сумрак закрадывается внутрь, через распахнутое окно вместе со звуком проснувшихся сверчков. Свет фонарей тёмный, дуновения прохладного ветра невесомы, как прикосновения младенца.       Замок щелкает, ключ теряется на дне чёрного портфеля среди таблеток, маленьких ножниц и веревок.       Девушки ему улыбаются. Не скрывают намерений, подмигивая и смотря вслед. Тёмно-синий Шевроле припаркован на людной улице, на платной парковке, за которую владельцы требуют три доллара за один час. Свет в окнах горит. Четвёртый этаж, вид выходит на побережье, залитое огнями неоновых вывесок. Пожилые люди — его соседи — заняты игрой в шахматы, распитием яблочного сидра и обсуждением конных соревнований в Нью-Йорке.       Они не замечают его.       Его, сидящего за столиком на уличной площадке одного кафе напротив. Ароматы еды перемешиваются с запахом алкоголя и парфюма. Люди вокруг заняты собственной жизнью, проблемами, болтовней о незначительном.       Вкус у мясной вырезки прекрасный. Белое полусладкое утоляет жажду, ненавязчиво одурманивая самообладание. Расслабляет все мышцы, вынуждает растечься бесформенной кучей эмоций, мыслей, чувств. Официант услужливо подливает ещё, вежливо спрашивая, как ему вкус еды и всё ли его устраивает.       Безусловно, он доволен всем. Единственное, что расстраивает — отсутствие прекрасного создания на другом стуле. Он готов прождать дни и ночи, чтобы увидеть её. Вдохнуть запах знакомого тела, прикоснуться к спутанным прядкам волос и увлечься её сумбурным жизненными рассказами настолько, что весь остальной мир покажется безликой декорацией.       Любовь его безмерна, топит в нём всё хорошее. Чаевые оставляет хорошие, порадовав молодого паренька, бегающего вокруг него весь вечер.       Свет всё ещё горит. Старики разбрелись по домам, дворик пустует, одни шахматы на столике указывают на то, что несколькими часами ранее здесь было коллективное веселье.       Наверняка, зарыта в материалах, бумагах, уликах, не вылезая из груды вещей и выпивая дешёвый холодный чай, чтобы хоть как-то взбодриться. Наверняка, решает, как будет лучше провести группу по новому пути и не наткнуться на неожиданные сложности.       Вот, что в её духе. Идти до последнего вдоха, по протоптанной дорожке, испачканной чьей-то кровью. И он не сомневается, что в её новой квартире душно, вентиляторы не управляются с жаркими вечерами Сиэтла.       Кафе закрылось два часа назад. На улицах пустынно, не считая бродячих бездомных в поиске еды и бесплатного крова.       Специально не спит, боясь, что кошмары одолеют и не позволят проснуться. Он переходит дорогу, останавливается у парадного входа, взвешивая всё за и против. Поднимается по лестнице неспешно, запоминая номера квартир и их расположение. Останавливается на четвёртом этаже, возле её двери, слышит противный скрежет джазовых песен. Слышит её шаги, пение, осязает слабый запах магазинной выпечки.       Протяни руку — и окажешься посреди своей мечты, воплощенной в реальность. Притронешься к ней, непорочной, связанной с ним естеством и покровительством.       Он выдыхает, припадая лбом к холодному железу двери. Жаждет войти, исчезнуть в пороках своих и позволить... позволить себе чувствовать. Проникнуться ею, испить, испробовать и стать живым.       Мир его ограничен её присутствием. Присутствие это укрыто стенами, чужими ушами и глазами. Он неотрывно ведёт по двери острием ножа, аккуратно, ласково, как если бы вёл по её коже. Прикрыв веки, воображает, что под этот глупый джаз она танцует с ним, одетая в платье, обнажившаяся душевно и эмоционально. Её тонкие пальцы бы завладели им, покоренный взгляд облизал бы помешательство его.       Выпил бы снова, до дна осушив бутылку вина. Но в портфеле нет ничего, кроме пустой бутылки воды.       Внизу, в одной из квартир, кто-то громко чихает. Он присаживается на холодный пол, продолжая выводить узоры на двери. Продолжая представлять, как её разгоряченная плоть содрогнулась бы от ледяного лезвия.       Мысли удушающие, сводят с ума. Джаз, глупый джаз стал громче. Она проходит совсем рядом со входом, слышны шаги её босых ступней. Не спит, несмотря на позднее время, силится стать спасительницей, разгадавшей величайшую загадку.       Сердце бьётся в противоречиях. Гоняет пламенную кровь по жилам, затуманивает рассудок. Он бы отдал всё, чтобы войти. Появиться на пороге, взглянуть на неё, не ожидавшую появление гостей.       Тяжело. Он встает с трудом, отрывается с ненавистью от двери, провожая мечту ко сну. К покою, безмятежности и спокойствию.       Скоро рассвет обожжёт пустые улицы. К этому времени он вернётся к себе, где будет изнывать от невозможности осуществить задуманное. Уставится в потолок, обвешанный её фотографиями. И заснёт только с третьей попытки, представив её перед собой.       С теми же шрамами. С той же недоверчивостью. С той же колючей надменностью.