Be well

Ощущение поднимается с кончиков пальцев. Ацуши как раз подносит к губам кружку с кофе, когда снова начинается. Сначала распадается контур. Затем все, что внутри него – фарфоровая стенка с кофейными разводами, завиток ручки между пальцев – выцветает. Становится серовато-белым, как дешевая бумажная страница. И на месте кружки остается только идея о ней. Темные символы сыпятся Ацуши в ладонь. Знакомые и незнакомые иероглифы, латиница, буквы, которые он не узнает. Их много, и они просачиваются сквозь пальцы, и на коже от них остаются чернильные следы. Ацуши не пытается их удержать. Ацуши всегда разжимает руку. Беспечно вытирает следы чернил о брюки – все равно стирать. Блеклое страничное пятно висит перед ним в воздухе и тает. Затягивается медленно, как глубокая рана. Кажется, что должен остаться шрам. – Что, опять? Это Танидзаки – вернулся с обеденного перерыва и стоит теперь, с тревогой глядя на замершего Ацуши. Ацуши натянуто улыбается в ответ. – Это была моя любимая кружка, – он опускает взгляд. – Ну, случается. Это не звучит как: что это только что было, ты видел? Видел?! Это скорее: жаль. И кофе был неплохой. Танидзаки тяжело с этим смириться. Ацуши знает, что если поднимет глаза, то натолкнется на его испуганный, затравленный взгляд. Честное слово, думает Ацуши, упорно пялясь на клавиатуру ноутбука, лучше бы ты просто делал вид, что ничего не происходит, как твоя сестра. Пока это еще можно игнорировать. Пока пропадают мелочи. Кружки, карандаши, стопка распечаток прямо у Куникиды из рук – надо было видеть его взгляд в тот момент… Но приходят и тревожные вести. Ацуши пропускает заметки в газете и сюжеты в новостях сквозь себя: про исчезающие машины, расселенные общежития, заброшенные горные деревушки. Ацуши не вникает. Следит только за одним: не появились ли сообщения о том, что исчезают люди. Тогда начать паниковать будет можно. Хотя поздно, конечно. Ацуши думает – что, если чернила впитываются под кожу, вливаются ему в жилы? Может быть, прямо сейчас в его теле начинаются необратимые процессы распада. Что-то выше, чем человеческая биология, может прямо сейчас запускать обратный отсчет до момента, когда от Накаджимы Ацуши останется только идея. Потом не станет и ее. Мысль об этом не пугает. Ацуши прислушивается к себе, но чувствует лишь легкую тревогу. И, может быть, печаль. Такое бывает, когда хорошая книга вот-вот подойдет к концу. Со временем учишься отпускать ситуацию. Стадии принятия сокращаются с пяти до двух: шок-смирение. Ацуши прислушивается к себе очень чутко, но так и не находит сил на драматичное заламывание рук. Ты просто сделал недостаточно – шепчет злой голос в голове, и Ацуши думает – да. Иногда ты делаешь все, что можешь. Выкладываешься на полную. И следующая страница твоей жизни оказывается чистой. – Дазай не приходил? – Нет, – Харуно отвечает заторможено. Внимательно смотрит на Ацуши. – У вас же рабочие места рядом… – Просто уточнил, – Ацуши поднимает руки и неловко улыбается. Пробирается к выходу, пока Харуно смотрит ему вслед. Он чувствует ее взгляд между лопаток, словно снайперский прицел. Времени заглянуть на работу Осаму не нашел, но Ацуши знает, где его искать. Вечереет, на фоне рыжего неба загораются рыжие уличные фонари. Ацуши не спешит. Заходит в первый попавшийся на пути комбини и берет пару банок приторного охлажденного кофе. С разноцветной жестянки ему бессмысленно улыбается полосатый кот-маскот. Осаму оказывается на месте. Сидит на поваленной на бок ржавой бочке во дворе общаги, щурится на солнце и ждет. Люди называют такое ментальной связью. Ацуши кажется, что это только сила привычки. – Хорошо, что я тебя отучил от переработок! Еще полчаса ожидания и я бы пустил тут корни. – И тебе привет, – устало отвечает Ацуши. Плечо Осаму, на которое он опускает руку, теплое и крепкое. Он чувствует складки рубашки под тонким тренчем. Они сидят рядом, бедром к бедру. Смотрят на закатное небо и цедят кофе. Когда Ацуши шел, ему казалось, что слова наконец пришли – важные и сложные слова, посмотри, Осаму, все разваливается, нам нужно что-то делать, умоляю, просто скажи, что мне делать. А теперь он здесь, и мысли у него вязкие и тяжелые. Он все-таки рассказывает Осаму про утреннюю кружку и напуганного Танидзаки. Рассказывает, как Куникида-сан и Фукудзава-доно сортируют поступающие в Агентство заявки и пишут отказы тем, кому уже нельзя помочь. – Иногда люди забывают, зачем обращались, – говорит Ацуши, и голос у него почти не дрожит. – Естественно. Ты сам помнишь, что у тебя пропало, скажем, неделю или две назад? – А ты? – Не всегда, – признает Осаму. – Приходится восстанавливать собственные воспоминания. Вот и пригодился детективный опыт. Он пытается иронизировать, но насмешка в его голосе вымученная. – Эй, Ацуши. Хочешь, покажу фокус? У Ацуши дергаются плечи. С некоторых пор фокусы ему не нравятся. Осаму вытягивает вперед руку – рукав тренча задирается вместе с рукавом рубашки, под откинутым запястьем расходятся полоски бинтов, и между ними проглядывает кожа. Что-то блестит у Осаму в другой руке – нож, лезвие. У Ацуши хватило бы реакции, чтобы сбить пулю на лету, но сейчас его словно парализует. Осаму режет быстро, будто конверт с письмом вскрывает, а не вспарывает собственную руку. Ацуши ждет, пока порез и ткань вокруг него набухнут красным. Этого не происходит. С запястья Осаму течет чернота. Ацуши зажимает чужую рану быстрее, чем успевает сообразить. Пытается убедить себя, что это капли, а не иероглифы. Он убирает руку, и ладонь у него в пятнах от чернил. – Фу, Ацуши. Йосано-сан не рассказывала тебе про сепсис? – Что за черт. – Интересно, да? – Как ты узнал? Осаму пожимает плечами. – Порезался, когда брился. Ацуши смотрит на его обманчиво расслабленное лицо и не знает, что сказать. В груди клокочет злость на внезапную выходку, в горле ком. Хочется то ли зарычать, то ли заскулить. – Я ничего не чувствую. Ничего необычного. Оно просто есть, – говорит Осаму негромко. Когда Ацуши берет его за руку, в чужих пальцах чувствуется мелкая нервная дрожь. – Даже забавно. Только Осаму не смеется. Осаму боится тоже, но страх его отличается от обычного. От человеческого. Он ближе к отчаянному бессилию стратега, перебирающего проигрышные варианты, один за другим. И никакой позитивной альтернативы. Ацуши приваливается к его боку. Утыкается лбом в плечо. Ладонь липкая и, честное слово, никогда Ацуши не хотел так сильно, чтобы это была кровь. – Это все из-за Книги. Все, все из-за нее. – Нет, – гудит голос Осаму совсем рядом. Он усмехается – и тоже передергивает плечами. – Это из-за того, что все истории заканчиваются.