Чувствовать твоей кожей

      — Ну смотри, расклад такой, — говорит Фил и, чуть подавшись вперед, упирается локтями в колени, — в принципе, часть работ можно перенести на следующий год. Состояние у вас пока не критическое. Только все равно придется ждать лета, ну или самое раннее — конец апреля-начало мая, когда уже подсохнет немного. По сырости работать — деньги на ветер. Тебе в другой фирме могут предложить осенью, но, в натуре, это будет банальный развод.       Сергей, один из владельцев водно-спортивного комплекса, сначала внимательно слушает, потом хмурится и встает из-за стола. Подходит к окну и задумчиво смотрит на залив, словно со второго этажа сможет разглядеть и проблемы с опорами береговой дорожки, и подгнивающие настилы. Воцаряется чуть гнетущая тишина, и я кошусь на Фила, соображая, не пережал ли он. Тот только подмигивает и спокойно откидывается на спинку стула.       У меня нет причины не доверять Филиппу в деловых переговорах. При своей безалаберности в личных отношениях все, что касается бизнеса, он ведет мастерски. Знает, где поднажать, и чувствует, когда необходимо ослабить давление. Самое главное, — он никогда не врет клиентам и не пытается развести на лишние траты. Все четко, по делу и с выгодой для обеих сторон. Клиенты ценят это и возвращаются к нам сами или рекомендуют знакомым. Так что наш медленный, но однозначный успех достигнут в большей степени за счет умения Фила обеспечить каждого заказчика индивидуальным подходом. Качество и сроки исполнения они видят по факту и, как правило, оказываются приятно удивлены. В ином случае мы не продвинулись бы настолько всего за три года существования нашей фирмы.       Сергей, скрестив на груди руки, стоит у окна спиной к нам. Выражения его лица не видно, поэтому сложно предположить, о чем он думает, но пауза явно затягивается. Чувствую, как Фил начинает нервничать. Он уже собирается сказать что-то, как дверь в кабинет резко распахивается, и в него врывается вихрь. Из-за доходящих до плеч светлых волос я поначалу принимаю его за девушку, пока не слышу:       — Сереж, быстро-быстро-быстро! Мне нужно утвердить вариант на вечернее меню, продегустируй-ка, — сказанное торопливым, но однозначно мужским голосом.       Парень, не замечая нас, подскакивает к Сергею и, едва тот оборачивается, тычет чем-то ему в губы. Сначала из одной руки и следом — из другой.       Сергей послушно пробует оба варианта и довольно мычит.       — Ну? — поторапливает парень, и в следующий момент меня просто выносит, потому что он протягивает к Сергею руку и ласково проводит мизинцем по его нижней губе, видимо, стирая крошки.       От этого простого, но такого интимного жеста у меня внезапно простреливает в паху, а к лицу приливает кровь. Испытываю необъяснимый трепет, как бывает, когда становишься свидетелем чего-то слишком личного, но при этом настолько заворожен, что не можешь заставить себя отвести взгляд. Кошусь на Фила и замечаю, что он впечатлен не меньше моего: таких круглых глаз я у него давно не видел.       Сергей переводит взгляд на нас и выразительно прокашливается. Парень резко оборачивается и, заметив нас, замирает с поднятыми вверх руками, в которых зажимает остатки того, чем только что кормил Сергея. Тихонько ойкает, а я отмечаю, что его и правда легко спутать с девушкой, и дело не только в волосах.       — Это Валентин, — представляет Сергей, нарушая молчание, — мой…       — …племянник, которого ты взял на практику, мы поняли, — перебивает Фил и трясет кистями, словно отгоняя надоедливую мошкару.       Так-так. У Филушки налицо когнитивный диссонанс, и своим забавным предположением он, видимо, пытается нивелировать нанесенную им психологическую травму.       «Племянник» фыркает и оборачивается к Сергею:       — Так какой?       — Давай второй, — отвечает тот с улыбкой. При этом смотрит с такой нежностью, что меня накрывает по второму кругу.       На улице, когда мы с Филом производим замеры, я автоматически прислушиваюсь к звукам вокруг: о настил плещется вода, из корпуса базы раздаются голоса, со стороны ресторана доносится музыка, а над заливом жужжит подвесная лебедка, прокатывающая спортсменов по круговому маршруту. Делаю мысленную пометку в следующий раз приехать сюда с камерой и записать все для, возможно, нового ролика.       Перевожу взгляд на здание ресторана. Директорский кабинет находится на втором этаже, и не уверен на сто процентов, но мне кажется, что в его окне мелькают силуэты двоих. В голове тут же вспыхивает картинка, на которой Валя аккуратно чиркает мизинцем по губам Сергея. Не понимаю, почему этот жест произвел на меня такое впечатление, вроде бы он должен был вызвать неприязнь, но, похоже, только распалил мой интерес. Думаю о том, что по виду Сергея никогда бы не догадался о его ориентации. Впрочем, мои представления о геях слишком стандартны — этакие манерные мальчики в розово-блестящем. Ни Сергей, ни даже Валя при его весьма андрогинной внешности под это описание не подпадают. И это сбивает с толку.       Закончив с замерами, возвращаемся к оставленному на парковке пикапу. Обычно мы используем его только для рабочих целей — для повседневного перемещения по городу он слишком прожорлив. В нагретом на солнце кузове стоит привычный терпкий запах древесины, и я вдыхаю его полной грудью. Фил заводит машину, открывает окна и, упершись ладонями в рулевое колесо, замирает. Кошусь на него и пытаюсь уловить его настроение.       — Филь? — зову осторожно, но он так резко вздрагивает, что я от неожиданности вслед за ним подскакиваю на сиденье.       Фил стартует пикап и пробирается к выезду.       — Никогда бы не подумал, что Серега — из этих! — ворчит он, съезжая на дорогу.       — То есть, версия с «племянником» тебя уже не устраивает? — подстебываю я.       — Бля, Жек! Не беси! — гавкает он, бросая на меня мрачный взгляд. — Вот какого хрена, скажи?! Мы ж с весны общаемся, у него баб всегда дохуя было! С какого он на парня-то полез?       Его слова почему-то цепляют.       — То, что он, возможно, — выделяю я последнее слово, — спит с парнем, делает его меньше мужиком, что ли?       — Ой, вот только не надо мне тут речи про толерантность толкать, ладно?! — закатывает он глаза.       — Может, у тебя и принципы какие-то появились? — не унимаюсь я. — И ты теперь не станешь с ним работать, м?       Фил зыркает на меня почти испуганно: этот заказ нам реально нужен.       — Ой, да пусть спит с кем угодно, — бубнит он и после нескольких минут молчания тихо добавляет: — Я просто не понимаю… — И на этот раз в его голосе звучит больше растерянности, чем осуждения.

***

      Открываю чат с Никитой и набиваю ему сообщение:

«Чем занимаешься?»

20:20

      Ответ приходит незамедлительно: «Собирался порепетировать немного» 20:20

«Ты сейчас у «Пингвинов» в

подвале?»

20:20

«Да» 20:21

«Можно приехать послушать?»

20:21

«Ты правда хочешь? Приезжай, конечно!» 20:21       Быстро переодеваюсь, взлохмачиваю чуть влажные после душа волосы и кидаю в рюкзак все необходимое: видеокамеру, запасной аккумулятор и карту памяти, бутылку с водой, которую после случая с голубем я теперь всегда таскаю с собой, и выдвигаюсь из дома.       Пока еду в метро, вспоминаю тот день после клуба, который Никита провел у нас.       Я показываю ему свои ролики, которые он и без меня все пересмотрел, но на этот раз пытаюсь объяснить ему звуки, из которых нарезаны треки. Я очень четко отслеживаю момент, когда общаться с ним становится совсем легко. Мы почти не переписываемся в чате — Никита объясняется жестами, а я за ним повторяю. Если что-то не понимаю — он показывает буквами, и уже потом изображает жест снова. Этот язык вызывает восторг своей образностью, но построение жестовых предложений сильно отличается от привычного мне речевого. Мне интересно, как у Никиты получается так легко переключаться с одной языковой логики на другую и какую из них считает «родной», и спрашиваю его об этом. Жестов не хватает, поэтому я прибегаю к помощи телефона. Никита прочитывает сообщение и ненадолго задумывается, потом вскидывает руки — я уже давно сассоциировал этот жест с тем, как говорящий человек, прежде чем что-то сказать, набирает в грудь воздух, — и опускает их снова. Смотрит на меня растерянно, а потом набивает: «Никогда об этом не задумывался. Просто Яр рано научил меня читать и заставлял прочитывать много-много страниц, чтобы я умел думать, как говорящие люди. Я правда читаю и пишу лучше, чем многие глухонемые. Но для меня язык жестов все равно понятнее. Он проще. Выразительнее. Не знаю, как объяснить» 16:17       Никита выглядит взволнованным. Понимаю его и… восхищаюсь еще больше. Только сразу вспоминаю вчерашний эпизод с наркотой. Я еще ничего не говорю, но Никита, словно почувствовав перемену в моих мыслях, втягивает голову в плечи и настороженно следит, как я набиваю:

«Никит, пообещай, что никогда

больше не притронешься к

наркотикам»

16:19

      Он читает и, подняв на меня виноватый взгляд, кивает. Тянусь к его макушке и треплю по волосам. Он, словно пес, трясет головой и сбрасывает мою руку. Улыбаюсь. А он, поняв, что я не злюсь, тихо смеется. Я снова не успеваю записать этот странный смех, зато снимаю, как Никита вытрясывает что-то нереальное при помощи найденных у меня маракасов. И я снова не понимаю, как у него получается создавать нечто волшебное из таких простых инструментов.       Я на десять минут оставляю его одного, чтобы по-быстрому сходить в душ, а когда возвращаюсь, — в комнате его уже нет. Зато из кухни слышен набирающий обороты скандал. Фил и Тайка, ну конечно. И чего они снова сцепились? Ведь еще утром вроде на мировую пошли. Осторожно подбираюсь к полю боя и застываю в проеме кухни: лучший друг и младшая сестра поливают друг друга смачными эпитетами, а Никита… Никита сидит на диване, скрючившись в какой-то немыслимой позе, и тискает замлевшую Муську. Кажется, что он не только не слышит, но и вообще не замечает ничего вокруг.

***

      Пока по навигатору иду от метро к ДК, звонит мама.       — Ну что там наша истеричка? — спрашивает она без приветствий.       Да, наши с Тайкой родители — те еще токсики.       — Мам, ну зачем ты так? — спрашиваю осторожно, пытаясь во-первых, сообразить, куда сворачивать дальше самому, а во-вторых, — как побыстрее сворачивать разговор, не допустив до монотонного перетирания косточек моей сестрище.       — Как — так?! Ты в курсе, что учудила наша… неформальная?       — Эм… Нет, мы еще не обсуждали.       — Она забрала документы из универа, Жень! — взвивается мама, и я резко торможу на месте.       — Она — что?! — вскидываюсь уже я, заранее предвкушая разговор с сестрой.       — Да-да! А ради чего — сам догадаешься?       — Ну? — тороплю я, потому что играть в угадайку желанием не горю.       — Она сказала, что хочет стать пирсинг-мастером и открыть свой салон.       «Бля-я-я, — тяну мысленно, проводя рукой по лицу, — Тая, ну что ж ты за долбоебина такая…»       — Последний год, Жень! Ей оставалось отучиться всего лишь год! И диплом микробиолога был бы у нее в кармане! Вот скажи мне, мы с отцом так много от вас просим? Вырастили, выкормили, образование дали! Да доучись ты, получи диплом, а потом — хоть к капоту «Теслы» себя привязывай да на Марс пиздуй цветочки выращивать!       На этом моменте вспоминаю, какая… уникальная у нас мать. Подозреваю, что в молодости она отжигала похлеще Таськи. Вздыхаю и понимаю, что вроде как нужно успокоить родительницу.       — Мам, я поговорю с ней, ладно?       — Уж поговори, — соглашается она и меняет тему: — Как сам? Денег хватает?       Усмехаюсь. Меня отпускали в «вольное плавание» тоже со скандалом. Потому что согласился на предложение Фила открыть столярную мастерскую. В столице. А я со своим экономическим дипломом ну никак не укладывался в представление родителей о плотниках. Зато теперь, когда мы встали на ноги — все мило и чудесно. И вот это дежурное «денег хватает?» от обоих.       Интересно, я буду таким же долбанутым родителем?       Прощаюсь с мамой и оказываюсь перед зданием ДК. При вечерних сумерках оно выглядит еще более убого, чем ночью, когда мы были здесь на afterparty «Пингвинов». Тяну на себя тяжелую металлическую дверь и с порога впечатываюсь в очередной скандал. Да что ж за день-то такой? Меркурий в ретрограде?       — Я сказал, никуда ты не поедешь! — рычит Ярослав.       Осторожно заглядываю в репетиционный зал и замечаю, как у Никиты, стоящего спиной ко мне, ходуном ходят плечи и лопатки — так быстро он изъясняется жестами.       — Нет! — припечатывает Яр.       Ник, толкнув его в грудь, резко разворачивается, замечает в дверях меня, замирает на секунду и, гневно сверкнув синими глазами, проносится к выходу на лестницу, где мы с ним отсиживались в прошлый раз. Не знаю, насколько уместно лезть в разборки братьев, только Ярослав, все еще полыхая яростью, упирает руки в бока и вместо приветствия выдает:       — Он в Питер собрался! Прикинь?       — Эм… И в чем трагедь? — развожу руками я.       — Один! Потому что я с ним поехать не могу — у нас концерты!       — Все еще не понимаю.       — Блядь, Жень! Я не отпущу его одного.       — Почему? Нет! — останавливаю я собирающегося возразить Ярослава. — Объясни мне, что в этом такого?! Он взрослый парень! Чего ты с ним вечно возишься? Он же так не повзрослеет никогда!       — Взрослый, говоришь? — шипит Яр. — Да что ты о нем знаешь, м? — Распаляется он. — Думаешь, пообщался с ним пару недель, и все — разбираешься во всем этом дерьме?       — Я просто не понимаю, почему ты так его опекаешь, — бубню я, сбитый с толку его агрессией.       — Потому что, блядь, он глухой! Глухой, сечешь? Он в шесть лет под машину попал, потому что не слышал, как та сигналила! А потом четыре месяца в больнице пролежал, где ему кость по кусочкам собирали. Там шрам на пол ноги остался! А в том году он чуть не сдох, когда его какие-то отморозки избили. Он, блядь, просто не услышал, когда они за ним пошли, и не смог вовремя сбежать. А потом валялся в подворотне, полудохлый почти, и на помощь позвать не мог, потому что у него телефон украли, а вслух он не может! Понимаешь теперь, а? А когда я его в последний раз одного в другой город отпустил, он, блядь, на поезд опоздал, потому что отправление проебал. Ну? Мне продолжать?       — Твою мать, — шепчу я, осознавая вдруг весь масштаб проблемы.       — Ну вот и я о том же, — сбавляет обороты Ярослав.       На какое-то время мы погружаемся в молчание. Яр вроде как окончательно успокаивается, но ощутимо грустнеет, а мне становится интересна причина, по которой Никита собрался в Питер.       — Эм… А он поехать хочет — почему?       — Да там фестиваль будет, перкуссионный, я бы и сам поехал, а мне — ну никак сейчас не вырваться. — Ярослав проводит рукой по голове, и я чувствую его искренне сожаление. — И самый пиздец, знаешь в чем? Его ведь туда играть позвали.       — В смысле?       — Там один из организаторов — мой бывший препод по ударным, он Никиту знает, ну, и ему в голову идея пришла, типа глухой музыкант, феномен, бла-бла-бла. Он ему в программе место выделил. С ксилофоном. Ну, ты сам слышал, как у него получается. А тут… Черт… Там еще мастер-классы будут, этнику со всего мира свезут.       — Когда, говоришь, фестиваль? — спрашиваю я, сам еще не веря в то, что готов сейчас предложить.       — На следующей неделе. Вечер пятницы и вся суббота, — вяло отвечает Яр.       — Ты бы отпустил его со мной?       — Ты серьезно?       — Да, почему нет? Для Никиты это важно.       — А для тебя? — Яр прищуривает глаза и сканирует меня с долей подозрительности. — Тебе-то это нафига?       — А я давно в Питере не был. Ну и материала-то там сколько отсниму, прикинь?!       Ярослав хмыкает, смотрит на меня еще с минуту и наконец кивает.       — С ним тебе придется следить за херовой тучей вещей, — говорит он уже деловито. — Режим сна, никакого алкоголя, и тщательно выбирать меню. У него аллергия на некоторые продукты.       — Арахис, креветки, мед, редиска и что-то там еще, — вспоминаю я список из сообщения Никиты. — Я в курсе, прослежу.       Ярослав приподнимает брови и уважительно покачивает головой.       — Сам ему сообщишь, или мне предоставишь честь? — спрашивает он, окончательно расслабляясь.       — Сам, — бросаю я и иду к выходу на лестницу.       Там, как и в прошлый раз, почти темно и пахнет сыростью. Никита стоит, прислонившись к стене, руки на груди скрещены, а голова опущена так низко, что лицо занавешено волосами. Дверь за мной закрывается, и бледная полоса света, ненадолго осветившая кусок пола, исчезает. Знаю, что Никита заметил мое появление — не услышал, конечно, но отследил перемену в освещении и, возможно, почувствовал вибрацию от хлопка тяжелой двери. Но на мое присутствие он никак не реагирует. Вздыхаю и подхожу ближе. Осторожно касаюсь перекрещенных предплечий, и он, дернув головой, отводит ее в сторону, избегая смотреть мне в глаза. Скорее всего, ему стыдно за сцену, свидетелем которой я стал. Вряд ли ему приятно, что все считают его беспомощным подростком, которого постоянно нужно опекать.       — Эй, — произношу я и осторожно кладу ладонь ему на щеку. Разворачиваю голову к себе и заставляю посмотреть в глаза. — Я еду с тобой. Ярослав разрешил.       Никита смотрит на мои губы. Хмурится, но расцепляет руки и показывает:       — [Что?]       — [Я. Ты. Вместе. Ехать.]       — [Правда?] — Никита отлепляется от стены и, когда я киваю, бросает взгляд на ведущую в подвал дверь. — [Брат?]       — [Все хорошо. Он. Говорить. Да.]       Никита смотрит на меня с долей недоверчивости. Даже в темноте я вижу, как у него блестят глаза и от волнения часто вздымается грудь.       — [Спасибо], — показывает он и в следующий момент подается вперед и, закинув руки мне за шею, крепко обнимает.       Инстинктивно обхватываю его за торс и слегка покачиваю из стороны в сторону. В мозг хлещет информация от сбрендивших рецепторов: в нос бьет терпкий мужской запах, подушечки пальцев осторожно вжимаются в крепкие мышцы спины, до уха долетает сбитое дыхание, а грудь ощущает жар чужого тела.       И только когда Никита отстраняется, я понимаю, что мне слишком сильно нравятся эти ощущения.