Чувствовать твоей кожей

      До отправления поезда остается три часа, но у меня еще ничего не собрано, поэтому я бешеной белкой ношусь по комнате и пытаюсь сложить все необходимое на диван. С Никитой мы договорились встретиться на вокзале и параллельно со сборами активно чатимся. Он, чтобы успокоиться, потому что явно нервничает, я — чтобы проконтролировать степень его готовности и отследить перемещение по городу. Я обещал Ярославу присмотреть за младшим братом и уже приступил к своим обязанностям.       Пока набираю очередное сообщение Никите, мобильный в руке вибрирует входящим звонком. Лада. Отвечаю и, зажав трубку между плечом и ухом, продолжаю собираться.       — Привет! — щебечет Лада радостно, подпуская в голос томной игривости.       Угукаю в ответ, отмечая, что мне приятно слышать ее голос таким мягким. После последних совместно проведенных выходных, когда мне удалось-таки загладить свою вину, Лада — сама кошечка. Еще бы. Я старался.       — Я не вовремя? — спрашивает она вкрадчиво.       — Немножко — да. Пытаюсь тут собраться, — отвечаю я, придирчиво окидывая взглядом выросшую на диване кучку вещей и продумывая, каким образом впихнуть это все в рюкзак.       — М-м-м. И куда?       Ладин голос заставляет меня вынырнуть из раздумий.       — Эм. В Питер же. Поезд через… — бросаю взгляд на часы и уточняю: — два с половиной часа.       — Что-то новенькое. Ты не говорил, что собираешься в Питер.       Замираю на месте. Твою мать! Неужели я забыл сказать Ладе, что уезжаю на все выходные? За все десять дней, что я планировал эту поездку?       — Правда? Слушай, замотался, наверное, вылетело из головы… Там это, музыкальный фестиваль проходит, Никита будет выступать.       — Никита?       — Да, ты же помнишь…       — …разумеется, помню! — перебивает она и делает судорожный вдох. — Жень, что происходит?       — Ты о чем?       — Ты внезапно срываешься в Питер с едва знакомым парнем и даже не считаешь нужным поставить меня в известность! Почему?       — Лад, Ладушка… — начинаю оправдываться умоляющим тоном. — Послушай, я согласился поехать, потому что Никитин брат не мог, а одного его не отпускали, понимаешь?       — И что? Тебе приспичило проявить геройство и понянчиться с избалованным инфантильным мальчишкой?       — Никита совсем не такой… — бубню я. — Ты его совсем не знаешь.       — А ты, значит, знаешь? Жень, тебе не кажется, что ты слегка увлекся? — В голосе появляются металлические нотки, и я устало опускаюсь на край дивана.       — Да нет же…       — По-моему, этого Никиты становится слишком много в твоей жизни!       — Ну, мы подружились, да. Мне с ним интересно, он же музыкант…       — А до этого тебе было интересно с баристой из «Сонаты»!       — Что? — Не понимаю, к чему она вспомнила славного Димку из любимой кафешки. — Он помогал мне записывать треки для ролика! Одно из самых просматриваемых видео получилось, между прочим!       — А тот парень из соседнего цеха? Руслан, кажется?       — Рустем… Да, в общем-то то же, что и с Димкой. У них же швейное производство, там такие ритмы…       — Артур?       Открываю рот, чтобы привести очередные доводы, и… закрываю. Потому что с Артуром мы ничего не записывали. Сразу вспоминаю крупные карие глаза в окружении пушистых ресниц, крохотную родинку под губой и тонкие ловкие пальцы. К Артуру, флористу из пафосного цветочного бутика, я ходил просто потому, что мне нравилось наблюдать за его работой. Как бы я ни прислушивался, находясь рядом с ним, никак не находил, какие звуки можно было записать — слуховые рецепторы там отдыхали, давая возможность проявиться зрению и обонянию. А поскольку другой причины для своих частых визитов я придумать не мог, уходил от Артура я, как правило, с очередным букетом для Лады. И да, тот период запомнился обилием секса: Лада решила, что меня вдруг пробило на романтику, а я… Я, вбиваясь в мягкое тело, почему-то представлял карие глаза и тонкие пальцы, изящными движениями складывающие цветы в искусную композицию для моей девушки.       Когда пауза затягивается, Лада вздыхает и произносит:       — Знаешь, это ведь даже на увлеченность не тянет. Ты как будто одержим становишься очередным парнем.       — О чем ты?       — Мне так надоело быть твоим прикрытием, — говорит она сипло. — Это, в конце концов, унизительно.       — Лада, я не понимаю…       — Хорошей поездки, Жень. И реши уже все для себя сам.       В трубке раздается щелчок и вакуумом повисает тишина. Неподвижно сижу, пытаясь понять, что это только что было, как телефон в руке вибрирует сообщением: Никита «Я готов, выезжаю» 21:44       Подрываюсь с места и, схватив с пола рюкзак, начинаю без разбора запихивать в него вещи. Как ни странно, влезает все, и я, последний раз пробежав взглядом по комнате, высматривая, ничего ли не забыл, вылетаю на улицу.       Когда приезжаю на Комсомольскую, Никита с братом уже на месте. Ярослав быстро изъясняется жестами, видимо, раздавая последние инструкции, но Ник, заметив меня, отвлекается. Встретившись со мной взглядом, он закатывает глаза и тут же получает тычок в бок от брата.       — [Я. Все. Видеть], — показывает он сердито.       Никита притворяется, что испугался, но уже через секунду улыбается и тянется, чтобы обнять брата. Резко отстраняется и, не дав мне приблизиться к ним, хватает за локоть и тянет к выходу. Я только и успеваю, что обернуться на ходу и махнуть Ярославу рукой.       От Никиты веет позитивом, и я заряжаюсь им, чувствуя, как подпорченное Ладой настроение выходит в плюс.       Наблюдаю, как Ник с интересом осматривается в купе, трогает все подряд, заглядывает в дорожный набор и пружинит на сиденье. Делает селфи и отправляет его брату. Он напоминает впервые оказавшегося в поезде ребенка, хотя я наверняка знаю, что это не так. Но когда состав дергается и начинает плавное движение, я замечаю в его глазах такой восторг, что просто радуюсь вместе с ним. В груди разливается тепло от того, что рядом со мной Никите настолько комфортно, что он позволяет себе открыто транслировать свои эмоции.       В купе кроме нас оказывается еще один пассажир, мужчина средних лет, но он почти сразу забирается на верхнюю полку и утыкается в телефон, а потом и вовсе засыпает, и мы спокойно располагаемся внизу. Никита занимает место по ходу движения поезда, я соглашаюсь на — против.       Привычно прислушиваюсь к звукам и, прежде чем готовиться ко сну, достаю камеру и начинаю записывать все, что кажется мне интересным. Шорох плавно отъезжающей в сторону двери купе. Стук чайной ложки о стенки граненого стакана и мелкое дребезжание железного подстаканника. Скрип лесенки на второй ярус. Шуршание шторки на окне. Щелчок выключателя. И на фоне всего этого — мерный стук колес. Когда весь свет гаснет и в купе становится темно, я сажусь к окну и направляю объектив на проносящиеся за стеклом уличные фонари и здания. Никита, все это время молча наблюдавший за мной, двигается ближе, прижимается сбоку и, прислонившись щекой к моему плечу, следит за тем, что отображается на небольшом экране камеры.       Слышу его дыхание. Ощущаю тепло тела. Знакомую терпкую смесь парфюма и личного запаха. Его волосы щекочут мне шею, и от этого сенсорного переизбытка я зажмуриваюсь. Никита отстраняется, я открываю глаза и, повернув голову, встречаюсь с ним взглядом. Мы синхронно улыбаемся друг другу, и в этот момент я понимаю, что счастлив.

***

      Раннее утро в Питере встречает нас удивительным теплом. Сначала мы заселяемся в простенькую гостиницу, забронированную для нас организаторами. Одна комната, две кровати, тумбочка, стол, два стула. Санузел и встроенный шкаф в коридоре. Ничего особенного, но мы и не собираемся проводить здесь много времени. Спускаемся вниз, решив позавтракать в ближайшей кафешке, и я придирчиво выясняю у официантки состав каждого блюда. Мы долго обсуждаем возможное наличие того или иного ингредиента и в итоге останавливаемся на блинчиках с клубничным вареньем. На клубнику же у него аллергии нет, верно? Поворачиваюсь к Нику и натыкаюсь на скрещенные на груди руки и чуть насмешливый взгляд.       — [Что?] — спрашиваю я, сбитый с толка этой улыбкой.       — [Ничего], — отвечает он и закатывает глаза, а потом дергает рукой, мол, продолжай.       Не знаю, каким жестом изображают клубнику, поэтому тычу пальцем в меню и спрашиваю:       — [Можно?]       Никита, пробежав глазами по названию, кивает, и я делаю заказ. Пусть сколько угодно фырчит и закатывает глаза — я взял на себя ответственность и собираюсь вернуть Ярославу его брата в сохранности. Разумеется, я заранее погуглил, что делать в случае анафилактического шока, но применять эти знания на практике как-то не спешу.       После завтрака мы выбираемся гулять: начало фестиваля в пять вечера, и хоть Никиту и попросили приехать заранее, у нас еще полно времени, чтобы успеть насладиться летним днем в северной столице.       Не помню, когда я в последний раз так много ходил. Мы с Никитой удивительно совпадаем в наших желаниях и, кажется, обходим все каналы и мостики. Передвигаемся какими-то немыслимыми зигзагами и в итоге оказываемся у Петропавловской крепости. Огибаем ее по дуге и углубляемся в сквер. Заваливаемся на одну из свободных лавочек возле Планетария и вытягиваем гудящие ноги. Никита достает бутылку с водой и жадно пьет, а я всерьез начинаю изучать расписание сеансов на ближайшей афише. Понимаю, что времени у нас не так много, но не успеваю погрузиться в сожаление, как мое внимание привлекает типичный скрежет колес о рельсы. Оборачиваюсь и провожаю взглядом проезжающий трамвай. В голове зарождается идея, и, вдохновленный ей, смотрю на Никиту. Он уже напился и, съехав по лавочке вниз, откинул голову назад — кажется, это его любимая поза для отдыха. Шлепаю его тыльной стороной ладони по животу и, когда он вздрагивает, киваю назад. Никита оглядывается, но трамвай уже проехал, и он переводит на меня вопросительный взгляд. Я не собираюсь объяснять ему, что задумал, и, встав, настойчиво тяну за ладонь. Он хватает свой рюкзак и послушно идет следом. У выхода из сквера замечаю подъезжающий к остановке трамвай и срываюсь на бег. Мы едва успеваем до того, как закрываются двери, и только оказавшись внутри, я осознаю, что все еще держу Ника за руку. Выпускаю его ладонь, оплачиваю проезд кондукторше и, подталкивая Ника в спину, веду его в самый конец вагона. Мы занимаем свободные места, и наконец я получаю логичное для данной ситуации:       — [Куда. Мы. Ехать?]       Пожимаю плечами:       — [Не знаю.]       Никита смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, потом отворачивается к окну и, прижавшись к нему лбом, закусывает губу. Одна его рука лежит на стенке под окном, вторая свободно обхватывает лежащий на коленях рюкзак. Я не знаю, какой маршрут у этого трамвая, и понятия не имею, в какую сторону мы вообще едем. Все, что для меня в данный момент важно, — расслабленная улыбка на губах Никиты, его чуть подрагивающие пальцы и мое желание снова обхватить эти пальцы своими.       Пока Никита ловит свой дребезжащий кайф, я достаю телефон и по приложению городского транспорта все-таки отслеживаю движение вагона. С удивлением обнаруживаю, что мы едем в сторону нашей конечной цели — к месту проведения фестиваля. Судя по всему, если выйти через пару остановок, то останется только пройти немного пешком, чтобы добраться до расположенного на месте бывшей фабрики культурного центра.

***

      С Юрием Петровичем, преподавателем Ярослава, мы, как и договаривались, встречаемся до начала фестиваля. Он классический такой рокер, с колоритными усами и внушительным пивным пузом, и я как-то сразу подпадаю под его добродушное обаяние. Несмотря на то, что он один из организаторов мероприятия и вообще, видимо, важный здесь человек, держится он просто и дружелюбно: по-отечески обнимает Никиту, сокрушается, что не смог приехать его брат, а меня благодарит за то, что согласился сопровождать Ника — оказывается, его завтрашнего выступления на ксилофоне очень ждут. Петрович уточняет, нужно ли нам что-то, говорит, что мы всегда можем обратиться за помощью к кому-то из организаторов или персонала, и отпускает.       Фестиваль занимает сразу несколько площадок и поначалу кажется слишком хаотичным. После официального открытия идет выступление одного из участников, а потом все разбредаются по разным точкам: кто-то остается в этом концертном зале или уходит в другой, кто-то присоединяется к мастер-классам или слушает лекции гостей фестиваля. Уже час спустя я признаю, что в подобном формате что-то есть. По факту, на каждой из площадок скапливается очень комфортное количество слушателей, что придает фестивалю уютную атмосферу этакого междусобойчика. И в итоге я задумываюсь, сколько на самом деле ушло сил, чтобы организовать все именно таким образом, потому что это чертовски гениально!       Никита сверяется с программой фестиваля и тянет меня в один из концертных залов. Еще на подходе я слышу завораживающие звуки какого-то неземного инструмента, а Никите, чтобы понять, что происходит, нужно подойти почти вплотную к небольшой сцене. Я пробираюсь вслед за ним и из-за его плеча принимаюсь наблюдать за музыкантом. Он сидит на полу, скрестив ноги по-турецки, и выстукивает мелодию из похожей на летающую тарелку сферы. Ханг. Я никогда раньше не слышал его вживую, но, разумеется, видел несколько роликов в сети. Мне сложно сравнить его звучание с каким-то другим инструментом, но если бы меня попросили описать, на что это похоже, я бы сказал, что так звучит игра на водной глади.       Никита, кажется, даже дышать перестает. Вряд ли он чувствует вибрацию ханга — этот инструмент исключительно акустический, и громкость у него не настолько высокая. Мне становится жаль, что Никита не может слышать игру музыканта, и когда концерт заканчивается и мы перемещаемся в другой зал, я осторожно говорю ему о своих сожалениях. Никита останавливается, и на секунду я думаю, что обидел его, но он достает телефон и набирает сообщение: Никита «Знаешь, не обязательно слышать музыку, чтобы понимать ее» 19:27

«Как это?»

19:27

«Иногда достаточно смотреть на лицо музыканта. Оно обычно само по себе отображает все, что он пытается передать через звуки» 19:28       Прочитываю и испытываю растерянность. Иногда мне кажется, что это Никита, несмотря на свою искреннюю непосредственность, старше меня, а не наоборот. У него есть своя жизненная философия и уникальный взгляд на вещи, о которых я раньше даже не задумывался. Понимаю, что отсутствие слуха сделало его намного наблюдательнее и научило доверять своей интуиции. Нахожусь под таким впечатлением, что не сразу замечаю, что Никита уже ушел. Обнаруживаю его в лекционном зале и молча присоединяюсь.       Официально окончание фестиваля — в десять вечера, и к этому времени действительно большинство посетителей покидает здание Культурного Центра, но почти все музыканты остаются и переходят на импровизированную программу. Они собираются небольшими группами и устраивают стихийные джем-сейшны. Абсолютное волшебство.       На время мы зависаем возле расположившегося прямо в холле дуэта: невысокий чернокожий мужчина отбивает ведущую партию на африканском джембе, и вторит ему смуглая девушка на бразильской конге. Получается так зажигательно, что часть слушателей начинает подтанцовывать. Никита прикладывает ладонь к своей груди и, отстукивая пальцами четкий ритм, покачивает головой. Вижу, что эти звуки он чувствует.       Импровизация заканчивается, и Ник начинает озираться по сторонам. Я не знаю, чего или кого он высматривает, только вдруг лицо его светлеет, и он, взяв меня за запястье тащит в сторону перехода в соседнее здание. Там, в окружении полудюжины человек, стоит игравший на ханге музыкант. Инструмент он зажимает на бедре, отчего таз у него оттопырен в сторону и общая поза кажется забавной.       Мы подходим к их группе, и сначала я просто прислушиваюсь к разговору, который они ведут по-английски. Музыкант — на его бейдже я прочитываю, что его зовут Даан Виссер и то, что что он из Голландии, — замечает нас и кивает. Никита скребет меня по запястью и, когда я поворачиваюсь, просит:       — [Я. Играть. Можно?]       Киваю и выжидаю, когда в разговоре образовывается пауза, чтобы обратиться к голландцу:       — Sorry to hop in like this. We really liked your performance earlier, it was amazing. Ehm… — переглядываюсь с Никитой и продолжаю: — My friend here, he is a musician who is deaf and he would like to ask you to let him… how to stay… study your hang.       Пока говорю, Даан мечется взглядом между мной и Никитой, удивленно вскидывает брови и в итоге соглашается:       — Sure. But where?       Мы оглядываемся, и в итоге я пожимаю плечами:       — Right here maybe?       Даан усмехается, кивает Никите и передает ему инструмент. Тот осторожно перехватывает его за бока и опускается вместе с ним на пол. Кладет на сложенные по-турецки колени и для начала медленно проводит подушечками пальцев по поверхности. Я достаю мини-штатив, устанавливаю на него камеру и, начав запись, отхожу к остальным, чтобы не мешать. Даан становится рядом, и вместе мы наблюдаем, как Ник изучает инструмент. Пальцами правой руки он ударяет по каждому из углублений, в то время как раскрытой ладонью левой пытается поймать вибрацию. В этот момент он выглядит очень сосредоточенным, черты его лица заостряются, отчего он кажется как будто старше. И я замираю, зачарованный этой трансформацией.       — So, your boyfriend is totally deaf? — слышу я вкрадчивый шепот.       — Yeah, he doesn't hear a thing. But he is not my boyfriend.       Бросаю взгляд на Даана, не понимая, с чего он вообще взял этого бойфренда, и тот, заметив мое недоумение поясняет:       — Oh… You just look at him so…       Он дергает кистью, видимо, пытаясь подобрать слово, но я, сбитый с толку его предположением, перебиваю:       — No! We are just friends.       А сам пытаюсь понять, как же именно я смотрю на Никиту, что у окружающих возникают подобные мысли.       — I see, — бубнит Даан. — Sorry.       Собираюсь предупредить его, чтобы был поосторожнее с выводами, мы все же не в Голландии, тут за такое и отхватить можно. И только я набираю в легкие воздуха, чтобы толкнуть речь, как Никита шустро пробегается пальцами по всем зонам ханга, будто примериваясь. Он на секунду поднимает голову, чтобы пересечься со мной взглядом, и, широко улыбнувшись, возвращает внимание к инструменту. Взметнув кисти в воздух, он опускает их на сферу и начинает играть.       Застываю. То, что он творит — чистая магия. Мелодия, которую он наигрывает, кажется знакомой, и я вспоминаю, что он выстукивал что-то подобное на ксилофоне, когда я впервые услышал его на Арбате. У меня дыхание перехватывает, а в груди встает ком. От этой нежной и очень грустной музыки становится так больно, что на глаза наворачиваются слезы. А Ник в данный момент кажется настолько бесконечно уязвимым, что мне хочется склониться к нему и закрыть собой. Защитить от всего возможного зла.       Меня придавливает осознанием, что счастье и безопасность Никиты стали как будто важнее моих собственных. Может, именно это имела в виду Лада, когда говорила, что я слишком увлекся? Неужели, я правда настолько погрузился в него, что готов рисковать отношениями со своей девушкой? Мысленно признаюсь, что — да, готов. Более того: очевидно, уже сделал свой выбор. И не в пользу Лады. Но хочу ли я от Никиты большего, чем просто дружба? И пока слушаю проникающую в самую душу музыку, пытаюсь убедить самого себя, что все, что я испытываю к нему, — только замешанное на восхищении уважение.       Да, физический контакт с Никитой всегда приятен. Но он же такой тактильный! Постоянно дотрагивается, когда хочет привлечь внимание, прижимается к боку, когда мы смотрим что-то с одного экрана, берет за руку, хлопает по плечу, прикладывает ладонь к моей груди… и это не считая миллиона неосознанных прикосновений, которыми он награждает меня каждую нашу встречу. Вспоминаю, как в трамвае смотрел на его лежащую на рюкзаке руку и хотел дотронуться до запястья, чтобы потом скользнуть по центру ладони и переплести пальцы.       Да твою ж мать…       И кого я пытаюсь обмануть?       Чувствую, как по спине скатывается капелька пота. Неужели меня правда влечет к Никите? К парню? И все предыдущие «одержимости», как назвала это Лада, — мои неосознанные влюбленности? Да ну, бред же! Я просто не очень контролирую себя, когда увлекаюсь, просто…       Никита заканчивает играть и замирает с поднятыми над хангом руками, давая тому отзвучать. А когда он вскидывает голову и встречается со мной взглядом, я с шумным выдохом… выкидываю белый флаг. Не могу игнорировать свою реакцию на эти блестящие от восторга синие глаза, на смущенную улыбку, которая постепенно сползает с его лица, потому что у меня, видимо, такой охуевший вид, что Никита начинает хмуриться.       — Awesome! — раздается сбоку, и я усмехаюсь тому, с какой иронией это восклицание отображает мое внутреннее состояние. — Does your friend have any recordings? Or social media account where I can find him?       — He will perform tomorrow. Xylophone, at two pm. — отвечаю я автоматически, продолжая пялиться на Никиту так, словно впервые его вижу.       Он плавно поднимается, передает инструмент владельцу и благодарно кланяется. Даан начинает сыпать комплиментами, но я даже не вслушиваюсь — его болтовня вдруг начинает раздражать, хотя я понимаю, что причина, конечно, не в нем. Просто я вот-вот сорвусь в бездну самокопания и поэтому ощущаю себя оголенным нервом. Буквально из последних сил заставляю себя нормально поблагодарить музыканта за отзывчивость. Он приглашает продолжить вечер, а точнее, уже ночь, в другом месте, но я вежливо отказываюсь. Складываю технику в рюкзак и, дернув Никиту за руку, тяну его на улицу.       В такси мы молчим. Я настолько погружаюсь в себя, что едва не подпрыгиваю, когда Никита касается моего колена. Кажется, я пугаю его своей реакцией, но сейчас я и сам в таком ужасе от сегодняшнего откровения, что только и могу, что выдавить из себя жалкую улыбку.       — [Что. Он. Тебе. Сказать?] — показывает Ник.       — [Ничего], — вру я, отмахиваясь. Не признаваться же, что нас приняли за пару!       Моим ответом Ник явно не удовлетворен, но не рискует настаивать и отворачивается к окну. Всю дорогу мы не перекидываемся ни словом, ни жестом, что совершенно на нас не похоже. Но я просто не могу заставить себя переключиться и, достав телефон, начать обсуждение сегодняшней программы.       В номере Ник выглядит еще более растерянным. Он явно не понимает, почему я вдруг отгородился, и только наблюдает за мной исподлобья, бросая печальные взгляды. Я почти уверен, что причиной моего мрачного состояния он считает себя. Злюсь, что не могу поделиться с ним своими мыслями, но мне бы сначала самому разобраться, с чего это вдруг меня так перекосило.       Машу в сторону санузла:       — [Д. У. Ш. Первый. Ты? Я?]       — [Ты], — решает он и отвернувшись, достает телефон. Ну понятно, чтобы отчитаться брату.       Беру из шкафа чистую одежду и сваливаю в душ. Долго стою под обжигающими струями, пытаясь прийти к внутреннему балансу, но во мне слишком много сопротивления: я не могу принять тот факт, что мой интерес к Никите может быть за гранью платонического. Скорее всего, я просто слишком впечатлен его уникальностью. Меня поражают возможности его восприятия несмотря на физические ограничения. И восхищает сила духа и усердие, с которым он познает то, чего был лишен с рождения.       Ну разумеется! Дело исключительно в этом! Я никогда раньше не встречал человека с похожим набором качеств, поэтому и увлекся так сильно.       Выхожу в комнату. Ник лежит на своей кровати, уткнувшись в телефон, но, заметив меня, срывается в ванную. А я начинаю готовить технику для завтрашнего дня: ставлю на зарядку аккумуляторы и проверяю карты памяти. При этом изо всех сил стараюсь не прислушиваться к шуму воды за тонкой стеной.       Когда Ник выходит из душа, я уже вытянулся под одеялом и пролистываю ленту Вконтакта. Чувствую, что он смотрит на меня, поднимаю взгляд и залипаю на голом торсе, потому что из одежды на нем только короткие хлопковые шорты. Мышцы на плечах и груди выделяются рельефом, а живот хоть и без явных кубиков, идеально подтянут. Вряд ли он специально следит за формой. Скорее всего — пресловутая генетика и игра на ударных, но мне, даже с периодическими физнагрузками в цеху, никогда не добиться подобного результата. Спускаюсь взглядом ниже и различаю широченную безволосую полосу кожи, тянущуюся от края шорт до самого колена. Вспоминаю слова Ярослава о послеаварийном шраме на полноги, и это сразу отрезвляет. Сглатываю и возвращаюсь взглядом к лицу Никиты. Он вздыхает и, махнув кистью в сторону лампы на потолке, показывает:       — [Выключить?]       Киваю и слежу, как он поворачивается к стене и шлепает рукой по выключателю. Слышу, как он забирается в постель, а в голове всплывают слова Таи:       — Нет, серьезно! Твоя девушка должна иметь ангельское терпение!       Мы сидим с ней в моей комнате еще в родительской квартире. Тайка с ногами забралась на кровать и во все горло чехвосит меня, а я сижу на полу и методично ловлю отскакивающий от стены теннисный мячик.       — Чего?       Я только что проебал отношения с очередной девушкой и немного не в себе, но Тая не унимается:       — Ты тормоз, говорю! Тебя вынести может только настоящий ангел! С крылышками такими, знаешь? А без крыльев против твоего тугодумия, — она тянется и стучит костяшками пальцев о мою черепушку, — никаких шансов нет, запомни!       Закрываю глаза и пытаюсь переварить тот факт, что у Никиты на спине, а точнее — на лопатках, набиты два аккуратных крыла. Таких, которые обычно рисуют ангелам.