Чувствовать твоей кожей

      Утром Никита, сверкнув своими крыльями, скрывается в ванной. А я делаю глубокий вдох, досчитываю до десяти и скатываюсь с кровати. Мысли тяжелые, но препарирование собственного мозга решаю отложить до более удобного времени: сегодня у Никиты важный день, и я планирую собрать фокус своего внимания на нем. Не то чтобы он проявляет хоть сколько-нибудь нервозности по поводу предстоящего выступления, кажется, он больше волновался, пока собирался в дорогу, но я хочу быть собранным, если ему вдруг понадобится моя помощь.       Он выходит из ванной, и я залипаю на его прикиде: свободная льняная рубашка белого цвета и темно-синие шорты карго придают облику немного хулиганства, но ему неимоверно идет, и я универсальным жестом поднятого вверх большого пальца высказываю свое одобрение, хотя не совсем уверен, что подобный выбор подходит для сцены.       В кафе, ковыряясь с меню, я внезапно задаюсь вопросом, а не переусердствую ли со своими полномочиями — уж выбрать себе завтрак Никита точно в состоянии. Но когда я спрашиваю его об этом, он в удивлении выгибает бровь, потом равнодушно пожимает плечами и отворачивается к окну. Ну ладно. Запеканка так запеканка.       Мне не нравится висящее между нами напряжение, оно отзывается где-то в грудине гудением высоковольтных проводов, но я пока не знаю, как это исправить. Все меняется, когда нам приносят наш заказ. С минуту Никита рассматривает свою тарелку, а затем поднимает голову и окатывает меня испепеляющим взглядом. От его вида мне вдруг становится так смешно, что я начинаю хохотать. Отсмеявшись, передразниваю его пожиманием плеч и принимаюсь за еду. Никита качает головой, и, прежде чем берется за вилку, замечаю, как уголки его губ ползут вверх.

***

      Мы приезжаем в культурный центр к десяти утра, и перехвативший нас на входе Петрович сразу тянет Ника в полупустое помещение, служащее не то складом, не то гримеркой. Подводит к установленному на стойку ксилофону, вручает малеты, а я только сейчас соображаю, что свой инструмент Никита не привез.       — Пусть порепетирует, если надо, — говорит Юрий, обращаясь ко мне, и уходит руководить фестивалем.       — [Ты. Не брать. Твой…] — запинаюсь и указываю пальцем на ксилофон. — [Почему?]       — [У меня нет], — отвечает он, занося палочки над клавишами.       — [Ты. Играть. Я. Видеть. Тебя. Один.] — пытаюсь я сформулировать из знакомых жестов мысль о том концерте на Арбате, когда я впервые увидел его.       Но Никита только мотает головой и начинает играть. Быстро пробегается по клавишам, выстукивая, словно, на пробу, хаотичный ритм, и останавливается. Поднимает голову, замечает, что я все еще жду ответа, и вздохнув, объясняет.       — [Не мой. Брат. Брать. Друг.]       Ладно. Ксилофон друга, ударная установка — брата. Интересно, у Никиты свои личные инструменты есть? Мелькает мысль как-нибудь подарить ему ханг, вчера он его явно впечатлил, и я быстро забиваю в поисковик запрос о стоимости. Мысленно присвистываю и сворачиваю вкладку. Придется ограничиться каким-нибудь бубном.       Никита терпеливо ждет, когда я отлипну от телефона, и уводит меня в выставочную зону — тут не только можно познакомиться с уникальными ударными инструментами, но и приобрести их или сделать заказ на доставку. Еще есть несколько стендов со всякой мелочью, у которых Никита с особой придирчивостью выбирает палочки.       — [Для брата], — поясняет он, и этот порыв порадовать Ярослава почему-то умиляет.       Мы слоняемся по разным залам еще с час, пока не наступает время готовиться к выступлению. Ксилофон уже установлен на месте, в зал постепенно стекаются слушатели, а мы с Никитой стоим рядом со сценой и ждем, пока придет один из организаторов и объявит начало. Я достаю камеру и, проверив все настройки, готовлюсь к съемке.       К сцене наконец пробирается Юрий Петрович и, представив Никиту Журавлева как уникального музыканта с полным отсутствием слуха, подзывает его к себе. То, что он все-таки волнуется, я понимаю по легкой дрожи его руки, на мгновение сжавшей мою ладонь. Но стоит ему, вспрыгнув на сцену, взмахнуть зажатыми между пальцами малетами, как все меняется. Его подвижное лицо отображает все чувства, которые он вкладывает в музыку, и становится понятно, что в данный момент для Никиты не существует ничего кроме этих деревянных дощечек и той вибрации, которую они отдают. После пары композиций Ник меняет палочки и начинает наигрывать уже знакомую мне мелодию. Ставлю мысленную пометку расспросить у него, где он ее откопал, потому что в который раз она заставляет меня закусывать изнутри щеки в попытке сдержать эмоции.       По бурной реакции понимаю, что впечатлен не я один, но Никита только сдержанно улыбается и переходит к последней композиции. Она гораздо легче, и ее задорный мотив вызывает беспечную радость. Отыграв, Никита кланяется и, не задерживаясь, соскакивает со сцены. Петрович перехватывает его у выхода, благодарит и просит меня передать, что гонорар за выступление поступит на счет Никиты в ближайшее время.       Набиваю Нику сообщение, он прочитывает и кивает, и я спешу спросить его про ту мелодию.       — [Это мое], — отвечает он, убирая мобильный в карман шорт.       — Подожди, ты хочешь сказать, что сам это написал? — удивляюсь я, не заметив, что перешел на вербальную форму общения.       Никита скорее догадывается, чем понимает, что именно я сказал, и медленно кивает. А я смотрю на него и… в очередной раз пропадаю. Как, ну как можно быть таким потрясающим? В той мелодии столько тоски и боли, что оно каждый раз прорывается наружу неудержимым потоком, не прочувствовать который невозможно. Но каким образом не слышащий человек сумел оформить все это в звуки, я не понимаю. Это какая-то сверхчувствительность, не иначе.       — [Очень красиво], — показываю я, и снова жалею, что мой запас жестов такой скудный, потому что сейчас хочется буквально дифирамбы петь и Никите, и его таланту.       Никита смотрит на меня как будто оценивающе, и я уже предчувствую, что сейчас он что-то мне расскажет, возможно, про интересующую меня композицию, но он зажимает ладони подмышками и отводит взгляд. Эта поза в его исполнении вызывает ассоциации с поджатыми губами у говорящего человека, который пытается сдержаться, чтобы не сболтнуть лишнего. Знаю, что когда Ник будет готов, он сам мне все расскажет, потому что почти уверен в том, что его доверия я все-таки заслуживаю.

***

      Ник сидит на какой-то низкой тумбе и зажимает между голых колен дарбуку. Ударяет большим пальцем то по центру мембраны, то по самому краю, и со знакомым сосредоточенным выражением лица «ловит» звук раскрытой левой ладонью.       Рядом отирается Берк. Турок, который через час после Ника ловко отыгрывает зажигательный концерт на дарбуке и давуле. И в дуэте с дудуком у него получается что-то запредельное. Сложный ритм и пробивающая до мурашек духовая партия влюбляют меня бесповоротно. На протяжении всего его выступления почему-то хочется плакать. Может, от ощущения глубочайшей грусти, навеянной мелодией, а может, — от теплой ладони, лежащей у меня между лопаток: весь концерт Никита прижимает руку к моей спине и пристально всматривается в мой профиль. Я помню его слова о том, что музыку можно понять по выражению лица музыканта, но сегодня он, видимо, решил почувствовать ее через призму моего восприятия. И это так… интимно, что я едва сдерживаю судорожные вздохи.       Когда турки уходят со сцены, мы с Ником, не сговариваясь, отзеркаливающим движением поворачиваемся друг к другу, и его рука плавно соскальзывает вниз. Но не отстраняется полностью, а задерживается на запястье. Большой палец давит точно на точку пульса, и мне почему-то становится неловко оттого, что Никита считывает, как быстро сейчас мое сердце гонит по венам кровь. Он осторожно изучает мое лицо, а потом показывает:       — [Спасибо.]       За что именно он благодарит, я понимаю сразу: я позволил ему прочувствовать музыку через себя, и он это оценил.       Не отпуская моего запястья, он тянет меня в «свободную зону», где музыканты общаются в неформальной обстановке. Никиту узнают, хлопают по плечу и улыбаются, но он высматривает кого-то конкретного, и уже через пару минут осваивает дарбуку, а чрезвычайно темпераментный Берк кружит рядом и, ослепительно улыбаясь, восклицает:       — Relax your palm! — Оборачивается ко мне и беспомощно просит: — Jenya, tell him!       «Женья», блин… Не успеваю я объяснить Никите, что от него хотят, как Берк берет его за запястье и тихонько встряхивает. Ник прикусывает кончик языка и лукаво улыбается, а потом понимающе кивает. Убейте меня, если это не флирт. Во мне волной поднимается раздражение, и я признаю, что его причина в банальной ревности. Руки бы оторвал этому турку, чтобы не трогал… В попытке сдержаться до скрежета стискиваю зубы и отступаю на несколько шагов назад, пока не упираюсь спиной в стену. Достаю телефон и набираю Тайку. Не отводя взгляда от счастливой улыбки, приветствую ее и тут же спрашиваю:       — Помнишь, ты мне как-то навизуализировала идеальную девушку?       — М-м-м… Это которая должна быть с ангельским характером?       — Ага. Слушай, а что там еще было? А то я только эти крылышки и помню.       — Так… Я сказала, что это будет…       — Это будет знойная брюнетка! — Тайка покатывается от смеха на мой скептический взгляд и с категоричной уверенностью добавляет: — С яркими глазами!       Рассматриваю темные волосы и блестящие глаза, а внутри все холодеет.       — Там что-то про имя еще было, м? — спрашиваю я и сам удивляюсь, как сипло звучит мой голос.       — Ах, да! — восклицает Тая. — Там имя было такое…       — …победное, да!       Откидываю голову на диван и снизу вверх рассматриваю ее перевернутое лицо.       — Виктория, что ли? — выдаю я догадку.       — Ну почему сразу Виктория?! Может быть, Ника!       — Ой, погоди! — выкрикивает сестра, грубейшим образом выдирая меня из воспоминаний о том дне. — Только не говори, что встретил там какую-то брюнетистую Викторию!       — Почему не Нику? — спрашиваю я, еле ворочая языком от абсурдности совпадений.       — Ну-у-у, — тянет Тайка. — Может, и Ника.       «Ника, — повторяю про себя. — Ник. Никита».       Так разве бывает? С чего Тая вообще выдала тогда эти случайные данные? Почему именно их? И почему оно сбылось только сейчас и в таком извращенном варианте? «Никита. Жгучая брюнетка с яркими глазами и ангельскими крыльями». Когда начинать смеяться?       Понимаю, что в трубке повисла тишина, и включаю старшего брата:       — В универ звонила?       Тая уже получила от меня нагоняй за выходку с учебой и обещала найти вариант с переводом в столичный ВУЗ. С коротким фырком она бубнит в ответ:       — Жень, сегодня суббота.       — И? Вчера была пятница! — Теряю терпение, потому что внезапное распиздяйство сестры выводит из себя.       — Ладно, не кипишуй. В понедельник все улажу.       — Давай, Тайка. Серьезно, не тяни с этим. — Слышу в трубке смиренный вздох и меняю тему: — С Филом там еще не перегрызлись?       — Да нет. Даже сказала бы, что наоборот.       — Ок. Привет ему.       Отключаюсь и только спустя минуту задумываюсь, а что, собственно, значит это «наоборот».

***

      Фестиваль подходит к концу, но, как и вчера, расходиться музыканты не торопятся. Уточняю у Никиты, хочет ли он остаться, но тот мотает головой, и мы решаем проститься с Палычем и идти гулять по ночному городу. Юрий обнаруживается в гуще участников. Увидев нас, он тянется к Нику, обнимает его по-отечески и треплет по волосам. В ответ Никита мило краснеет и благодарит организатора коротким поклоном.       — Well, his performance was very impressive, — слышу за спиной и, обернувшись встречаюсь взглядом с голландцем.       — Yes, he did great.       — I seriously recommend you, guys, to think about studio recording.       — We'll discuss it. Thank you for your opinion.       — So-o-o, — тянет Даан и, потерев кончик носа, переводит взгляд на Никиту, который при помощи телефона пытается общаться с Берком. Онлайн переводчик они, что ли, используют? — Your friend looks happy with all the attention.       Я смотрю на стоящего ко мне боком Никиту, и мне совсем не нравится крупная ладонь турка, скользнувшая ему на поясницу. Ник улыбается, забивает что-то в телефон и показывает Берку, а тот, прочитав, вскидывает большой палец вверх. Стискиваю кулаки и хмурюсь, а Даан продолжает жужжать на ухо:       — Oh my God, you are actually jealous!       — Fuck you! — взрываюсь я и, резко развернувшись, натыкаюсь на насмешливый взгляд.       — In fact I don't mind at all, — говорит Даан, вздернув бровь, и я не сразу понимаю, о чем он. — But I am pretty sure I got no chances here.       Он подмигивает и отходит, а я хватаю ртом воздух, чтобы переварить тот факт, что мне вроде как только что прилетел намек на секс. От парня. Провожаю его взглядом и чуть не подпрыгиваю, когда моего плеча осторожно касаются.       — [Все в порядке?] — спрашивает Никита озабоченно. — [Что. Он. Говорить?]       — [Ничего], — привычно отмахиваюсь я, пытаясь выбросить из головы слова голландца. — [Ты. Маленький. Для. Это.]       Никита сводит брови к переносице и возмущенно всплескивает руками, а я тороплюсь успокоить его, набив сообщение:

«Он сказал, что ты очень

талантливый и тебе всерьез

нужно подумать о студийной

записи»

22:37

      Никита читает и вместо ожидаемой радости, наоборот, сникает. Дернув плечом, разворачивается к выходу, а я подрываюсь следом. Не понимаю этой реакции. Это больная тема? Что-то слишком много у Никиты таких тем… Но сейчас мне хочется не докапываться до истины, а подбодрить его. Быстро соображаю, как это сделать, и, оказавшись на улице, забегаю вперед и пытаюсь изобразить трамвай. Поднимаю руки домиком, намекая на пантограф, и пытаюсь скользить ногами, как будто еду на лыжах. Типа рельсы, ага. Никита таращится на меня как на идиота, а потом начинает смеяться. Вот и славно. Правда, я опять не готов к тому, чтобы записать его смех, ну да ладно. Зато он радостно кивает и тащит меня к трамвайной остановке.       Мы доезжаем до метро, на нем добираемся до Невского и выходим в зябкую из-за влажности Питерскую ночь. Гуляем. Рассматриваем вырисованную подсветкой лепнину на зданиях. Перекусываем в какой-то сомнительной забегаловке. Снова гуляем. У меня странное лирическое настроение. Возможно, от усталости и ментального перегруза организм как будто включил режим сохранения энергии, и мозг соображает не очень. Потому что аж до зуда в ладонях хочется взять Никиту за руку и переплести пальцы. Но я ограничиваюсь только не сползающей с лица улыбкой.       До гостиницы мы добираемся к двум ночи. До обратного поезда у нас есть еще половина воскресного дня, поэтому мы не торопимся. По очереди принимаем душ. И когда выходит Никита, я смелею и спрашиваю его о крыльях. Он поясняет, что пару лет назад просто захотел сделать тату и выбор пал на этот рисунок. Прошу разрешения получше рассмотреть татуировку, и он великодушно разворачивается ко мне спиной. Вблизи крылья кажутся ажурными — набито тонко и изящно. Не могу сдержаться и касаюсь левой лопатки указательным пальцем. Ник вздрагивает и делает резкий вдох, но замирает, когда я накрываю крыло ладонью. Из-под пальцев видны лишь кончики перьев, и я почему-то думаю, что подобная татуировка больше подошла бы девушке — своему хозяину она не придает брутальности, а наоборот, будто кричит о его чистоте и ранимости.       Опускаю руку и отступаю к своей постели.       Что мне делать со всем хаосом чувств, которые вызывает во мне этот необычный парень? Я вязну в нем, но не как в болоте, из которого хочется выбраться и забыть. Нет. Никита — как огромный неизведанный океан. И каждый раз хочется только поглубже нырнуть, чтобы обнаружить в его водах очередное сокровище.       В кровать я забираюсь в смятении, но несмотря на рой жужжащих мыслей, отрубаюсь почти сразу.       Не знаю, сколько я проспал, но вдруг сквозь сон слышу не то всхлипы, не то стоны. Открываю глаза и не сразу осознаю, что происходит. И только повернув голову в сторону Никиты, вижу, что он мечется по постели, словно ему снится кошмар. Вскакиваю и осторожно трясу его за плечо, но он не просыпается, только скулит совсем жалобно. Я всерьез пугаюсь, потому что не знаю, что это такое и как с этим справиться. Первое, что приходит в голову — позвонить Ярославу. Он отвечает буквально после второго гудка, словно ждал моего звонка, и я сразу выпаливаю:       — Никите, кажется, снится кошмар, и я не могу его разбудить. Что мне делать?       — Черт-черт, — тараторит Ярослав. — Слушай, такое бывает, когда он перенервничает… Это само пройдет, но обычно помогает укутать его во что-то.       — Во что?       — Типа одеяла и покрывала какого-нибудь.       — И все?       — Ну…       Ярослав мнется, а я, подтыкая под Никиту со всех сторон одеяло, подгоняю его, чтобы уже выкладывал все варианты помощи.       — Можно крепко обнять его, — выдает он после заминки.       Замираю. Смотрю на трясущегося Никиту и моментально принимаю решение: отключившись, ложусь сзади и, тесно прижавшись, обхватываю его за торс поверх одеяла. Еще и ногу сверху закидываю для надежности. Ник действительно затихает и уже через минуту хоть и шумно, но мерно сопит. А я все обнимаю его, не в силах расцепить руки. Так и засыпаю, ткнувшись носом в его затылок.       Просыпаюсь от шевеления рядом и резко распахиваю глаза. Я до сих пор крепко обнимаю Никиту, а тот возится, словно гусеница в своем плотном коконе, и пытается освободиться. Наконец он переворачивается на спину и сонно смотрит на меня. Он как будто совсем не удивлен тем фактом, что я лежу в его кровати. Вытаскиваю из-под его шеи чуть занемевшую руку и показываю:       — [Ты. Спать. Плохо.]       Никита понимающе кивает и благодарит, а я на порыве треплю его лохматую макушку и думаю о том, что просыпаться с ним в одной постели очень приятно. Кажется, у моих чувств к парню наступает стадия принятия. Быстро, однако. Только я все равно не знаю, что мне делать с ними дальше.       За завтраком двигаю меню к Никите и откидываюсь на спинку стула, всем своим видом сообщая ему, что сегодня выбор блюда за ним. Он подозрительно косится на меня, открывает папку и, едва взглянув на перечень, знакомым жестом издает короткий свист и, вскинув вверх руку, подзывает официанта. Приподнимает меню, так что мне не видно, что именно он выбрал, тычет в строку, показывает «два» и с довольным лицом зеркалит мою позу. А когда приносят заказ, наступает мой черед пялиться на тарелку: омлет. Черт. Оказывается, с блюдом я не угадал. Дважды. Ну что ж, зато, наблюдая, как резво Никита расправляется со своей порцией, отмечаю, что именно он предпочитает на завтрак. Хотя, помнится, на моей кухне яичница его так не впечатлила. Возможно, дело было в постклубном синдроме, а может, в том, что готовил я. Повар из меня так себе.       Мы оба слишком разморены едой и отходняком после насыщенных дней, поэтому оставшееся до «Сапсана» время проводим в неспешной прогулке вдоль Невского. Покупаем магнитики и всякие безделушки. Фотографируемся. Записываем разные звуки.       А когда добираемся до вокзала и занимаем в поезде свои места, Никита прикрывает глаза и почти сразу засыпает. Его голова постоянно скатывается набок и упирается в окно, и шея при этом кажется слишком напряженной. Вижу, что ему неудобно. Осторожно поддерживаю за затылок и укладываю головой себе на плечо. Не открывая глаз, он возится, устраиваясь поудобнее, потом просовывает ладонь под мой локоть и двумя руками обхватывает предплечье.       Всю дорогу, пока он спит, я делаю вид, что просто смотрю в окно. А на самом деле прижимаюсь губами к лохматой макушке и жадно вдыхаю запах темных волос.