Чувствовать твоей кожей

      Ногти мягко царапают кожу на затылке, отчего по телу бегут мурашки.       — Почему мы раньше никогда не говорили вот так? — спрашиваю я и, повернув голову, смотрю на Ладу снизу вверх.       Я лежу головой на ее бедре, и с поворотом ее пальцы перетекают мне на шею и скользят за ухо. Щекотно и приятно одновременно. Лада вздыхает:       — Потому что ты всегда такой скрытный был.       — Разве?       — Да, прятался вечно от меня со своей музыкой!       — Я думал, тебе это не интересно.       — Ну, если помнишь, я несколько раз пыталась вникнуть, только ты, как ревнивый муженек, даже приблизиться к своим видосикам не давал!       Почему сейчас Лада кажется совсем другой? В этих растянутых домашних штанах, в майке с каким-то пятном на плече. С волосами, небрежно собранными в пучок на макушке. И в очках. Я вообще не в курсе, что у Лады плохое зрение, потому что за почти два года наших отношений впервые вижу ее в очках. Неужели она так отчаянно хотела выглядеть для меня идеально? Только ирония в том, что с изъянами и без прикрас, без этого вечного макияжа, тщательной укладки и безупречно выглаженной одежды она нравится мне гораздо больше. Кажется уютной и совсем родной. Впрочем, последнее может быть эффектом от пережитой мной истерики, которую я со всеми подробностями вывалил на Ладу, едва переступив порог ее квартиры. Я мало соображал в тот момент и все ждал, что она разозлится и выгонит меня, но она только вздохнула и предложила чай, чем окончательно сбила с толку.       — Когда ты поняла, ну, про меня?       Лада переводит руку мне на грудь и ненадолго задумывается.       — Эм… На Руслане?       — Рустеме, — поправляю и почему-то улыбаюсь. — Почему ты не бросила меня тогда?       — Надеялась, что ты в очередной раз переболеешь.       — Лад?       — М?       — Мы ведь не любили друг друга?       — Нет, — подтверждает она, даже не задумываясь.       — Зачем тогда?       — Ты хоть знаешь, как тяжело найти нормального парня?! — жалуется она. — Не алкоголика, не наркошу какого-нибудь. А чтобы с образованием, работой, перспективами… С тобой я хотела построить семью.       — Думаешь, у нас могло бы получиться?       — Не знаю. Мы наверняка пришли бы к какому-то компромиссу, если бы были друг с другом честными. Иногда и на одном расчете крепкие семьи создают. А уж если есть уважение и хотя бы минимальный интерес друг к другу, то все точно может получиться. От тебя, кстати, детки были бы замечательные.       — Что?       — Ну что? — смеется Лада, явно довольная тем, что сумела меня смутить. — Ты умный, симпотный.       — Господи, перестань! — Всплескиваю руками и поднимаюсь. Сажусь лицом к Ладе и прижимаю ладони к горящим щекам, когда она продолжает:       — Ты хорошо воспитан. Заботливый, хоть и не всегда внимательный. Отличный друг и брат. Талантливый музыкант. С тобой нелегко тем, кого ты не подпускаешь, но если человек попадает в твой близкий круг, то он, считай, сорвал джекпот.       — Боже… — Смотрю на ее грустную улыбку и не могу не спросить: — Ты себя внутри моего близкого круга не ощущала?       — Нет.       — Прости, — шепчу я, осознавая, что для Лады стал разочарованием тем, что частично разбил ее мечты и помешал осуществиться планам. — Парнем я, видимо, оказался не очень… Я правда не хотел, чтобы все получилось… так.       — Знаю, — отвечает она. — К сожалению, мы не всегда получаем то, что хотим, верно?       — Да уж, — сникаю я, возвращаясь мыслями к Никите.       — Что думаешь делать? — спрашивает Лада, явно чувствуя, о ком я снова думаю.       — Ему девушка понравилась, Лад. Ну что тут можно сделать? — Вздыхаю и обнимаю себя за плечи.       Лада чуть сжимает мое колено. Когда мы встречаемся взглядами, она слабо улыбается. В данный момент мне комфортно рядом с ней, как никогда не бывало раньше. Удивительно, но стоило один раз отпустить себя и поговорить по душам, как напряжение между нами исчезло. Мы как будто впервые показываем друг другу себя настоящих. И в этом ощущается проявление внутренней свободы. Думаю о том, что хочу набраться достаточно храбрости для того, чтобы вести себя так со всеми.       Ее телефон дзынькает оповещением из «телеги».       — О, Филипп спрашивает, не знаю ли я, где ты, — говорит она, прочитав сообщение. — Что ответить?       — Скажи, что я у тебя.       Пожимаю плечами и думаю, что так даже лучше — не нужно будет придумывать отмазку, потому что вроде как я внезапно соскучился по своей девушке и захотел провести с ней время, да же? Разумеется, — нет. Версия беспощадно трещит по швам, и я сомневаюсь, что Фил в нее поверит, потому что, если и существует причина, по которой я сбежал бы с дня рождения Никиты, то Лада на нее не тянет. И друг знает об этом. Но сейчас у меня нет выбора, потому что я не хочу ничего ему объяснять. Не готов.       — Спрашивает, ждать ли тебя сегодня дома? — читает Лада следующее сообщение и, глядя на меня, вопросительно выгибает бровь.       — Ответь «нет», — решаю я быстро, но тут же задумываюсь, удобно ли попросить Ладу остаться на ночь. — Я ведь могу у тебя переночевать? — спрашиваю я и чувствую, как усталость начинает давить на веки.       — Конечно, — Лада отбивает ответ Филу и откладывает телефон. — Принесу тебе одеяло и подушку.       Она стелет мне на диване в гостиной и, пожелав спокойной ночи, уходит в свою спальню. Раздеваюсь до белья и забираюсь под одеяло, но сон не идет. Я боюсь включать телефон, но знаю, что рано или поздно придется. Жму на боковую кнопку, и после загрузки трубка в руке долго вибрирует от входящих оповещений. Задерживаю дыхание и открываю «телегу». Палец зависает над перепиской с Никитой и, пропуская, сдвигается к Филу: Фил «Ты куда ломанулся?» 21:25 «Никита спрашивает, почему ты ушел. Что ему ответить?» 21:27 «Придурок, включи телефон!» 22:52 «Лада, серьезно?» 23:07       Объясняться нет ни сил, ни желания. Филипп наверняка увидит, что сообщения просмотрены, но я знаю, что с расспросами он приставать не будет. Выдыхаю и перехожу к чату с Никитой. Никита «Жень, что-то случилось?» 21:24 «Я сделал что-то не так? Почему ты ушел?» 21:38 «Тебе, наверное, понравилась Соня? Прости, я не хотел обламывать твои планы, сказал бы, я бы подвинулся» 22:01       После этого сообщения мне становится так тошно, что к горлу подкатывает ком. Никита-Никита, ну какого хрена ты такой нереальный, а? Готов плевать на собственные желания ради счастья других. Соня? Да сдалась она мне… «Фил сказал, ты у Лады. Надеюсь, у нее все хорошо. Просто ты так внезапно сорвался. Передавай привет, что ли» 23:09 «Еще раз спасибо за подарок. За оба. Бубен потрясающий. И видео тоже. Ты так много всего слышишь…» 23:15 «Женя, Жень… Почему у меня такое чувство, что случилось что-то плохое? Не могу избавиться от тревожности. Знаю, о таком обычно не говорят, но у меня ощущение, будто я тебя теряю. Что я сделал не так? Ты только скажи» 23:33 Сообщение удалено 23:34 Сообщение удалено 23:35       От стыда умирают? Такое ощущение, будто я задыхаюсь. Никита, добрый чуткий Никита, как всегда все прочувствовал, и я ненавижу себя за невозможность успокоить его, сказав, что причина моего взбрыка не в нем, а во мне. Знаю, что своей трусостью и молчанием заставляю его страдать, но не нахожу в себе сил во всем признаться. Не сейчас. Не сообщением в «телеге».       Перекатываюсь на бок и утыкаюсь лбом в спинку дивана. Никита однозначно заслуживает правды. И парни правы — он тоже чувствует нашу связь и ценит ее, и это дает мне надежду на то, что с моими чувствами он сможет смириться. Думаю о том, как признаюсь ему, расскажу обо всем, и не замечаю, как засыпаю.

***

      Утром Лада будит меня довольно рано — начало рабочей недели для нее всегда бывает напряженным, и опаздывать на работу она не намерена. Она уже собрана в идеальную версию самой себя — строгий костюм, безупречный макияж. Вздыхаю и плетусь за ней на кухню, где на столе уже ждет завтрак. Лада поторапливает меня, но сама едва притрагивается к еде, выкуривает после кофе свою ментоловую гадость и, вытолкав на улицу, подбрасывает до метро. Все случается в такой спешке, что я даже не успеваю толком поблагодарить ее за сеанс психоанализа и приют на ночь. Только перед самым выходом из машины сжимаю ее ладонь и тихонько говорю:       — Спасибо за все, — а потом добавляю: — Друзья?       Лада выгибает бровь и качает головой:       — Не наглей, Калинин. — Смотрит на мое перекошенное лицо — выгляжу я наверняка потерянным щенком — и фыркает от смеха. Тянется рукой и ласково проводит ладонью по моей щеке. — Удачи тебе, — шепчет она и едва ощутимо целует в губы. Тут же стирает пальцем след от помады и с легкой улыбкой прогоняет: — Катись уже.       Дома тихо. Нужно по-быстрому сгонять в душ и, растолкав Фила, отправляться на базу — работы еще много. Осторожно захожу на кухню и удивленно пялюсь на пустой диван. Тайка не ночевала дома? Если она, вопреки моему предостережению, все-таки повелась на синие глаза Ярослава, я ее прибью. И его заодно. Застываю в коридоре и пытаюсь по обуви определить наличие посторонних — Фил вполне мог подцепить кого-то на вечеринке и притащить в дом. Никаких лишних пар не обнаруживаю, и даже Тайкины вроде все на месте, но я совершенно не помню, в чем она вчера была, поэтому не могу сказать с уверенностью. Осознаю, что залип, когда со стороны спальни Филиппа слышатся голоса, а после открывается дверь. Тая, обернувшись, говорит что-то вглубь комнаты, а когда поворачивает голову и замечает меня, спотыкается на месте. Следует классическая немая сцена, в которой я пытаюсь сообразить, что это может значить, а Тая, очевидно, — как выкрутиться. Потому что из одежды на ней только нижнее белье, остальное она комком прижимает к груди, и что именно она делала в Филькиной комнате, становится предельно ясно.       — Тай, ты чего там застыла? — доносится из комнаты голос друга, и я отмираю.       Подскакиваю к сестре, отодвигаю ее в сторону и, залетев в спальню, захлопываю перед пискнувшей Тайкой дверь.       — Какого хрена?! — шиплю я, толкая Фила в грудь с такой силой, что он отлетает к шкафу и врезается в него спиной.       — Эй! — рявкает он. — Полегче.       — Какой, нахуй, полегче! Блядь, Фил, ты охренел? Она моя сестра!       — Я в курсе, че ты завелся-то?       — Я завелся?! Серьезно? Тебе других баб не хватает, что ли?       — Жек, завались, а?       — Чего-о-о?! — Я уже заношу для удара кулак, как в предплечье вцепляется влетевшая в комнату Тайка. Ну хоть футболку успела напялить. — Пусти меня! — рычу ей в лицо и стряхиваю с руки.       Откуда у меня столько сил? Не иначе как от бурлящей внутри злости. Снова размахиваюсь, но Тая рывком втискивается между мной и Филом, загораживая его собой. На лице решительность, а глазами готова молнии метать. Охренеть. Фил осторожно кладет руки ей на плечи, и Тая, перехватывая их, скрещивает у себя на груди. Один шаг Фила ближе к ней, его легкий поцелуй в сиреневую макушку, и я вдруг вижу, что у них все серьезно. Когда только успели?       — Ну, официально вчера, после вечеринки, — говорит сестра, и Филипп прижимается к ней еще плотнее, утыкаясь носом в висок.       Очевидно, свой вопрос я задал вслух. Но у меня в голове не укладывается. Они же друг друга на дух не переносят. И Тайка для Фила всегда была вроде младшей сестры, над которой мы вдвоем подтрунивали. Видимо, я настолько сосредоточился на Никите и своих переживаниях, что совсем перестал замечать то, что творится у меня под самым носом. Наставляю указательный палец на Фила и грожу:       — Попробуй только обидеть ее!       Он закатывает глаза, а я продолжаю:       — Все маме расскажу!       Только секунду глаза друга выражают страх, а потом он хрюкает и начинает смеяться. Так-то наша с Тайкой мама в гневе действительно страшна. Она и сама любит нас потроллить, а любовь ее часто принимает токсичный характер, но если угроза «ее деткам» исходит извне, мама включает режим берсерка, готовая защищать нас от внешнего зла всеми своими силами. При этом сам Фил не раз попадал и в круг «ее деток», и «внешнего зла».       Смотрю, как Тайка, приложив к губам кулачок, заходится в тихом смехе, и понимаю, насколько нелепо прозвучали мои слова. Детский сад какой-то. Самому становится так смешно, что тоже начинаю хихикать. Трудно поверить, что намерения у Фила серьезные, но Тая знала, на что шла. Взрослая уже, если что, — сама разберется. А нет — позовем маму.

***

      — Так что там с Ладой? — спрашивает Фил, когда мы забираем из мастерской часть недостающего оборудования и едем на водно-спортивную базу.       — Мы расстались.       — Ты для этого ломанулся к ней в ночь? «Я бежала три дня и три ночи?» или как там?       — Эм… Нет, конечно, я просто…       — Никита очень переживал, когда ты ушел. Даже девушку свою забросил.       Чувство вины затапливает с новой силой. Какой же я придурок. Обломал человеку деньрожденный секс. С другой стороны, хоть мне и стыдно признаваться себе в этом, я рад, что у Никиты с Соней ничего не произошло. Но вообще вечеринку я, похоже, испортил. Нужно будет придумать что-то, как-то объяснить свое поведение, только вот, мать его, — как?       — Я поговорю с ним, — бурчу я и отворачиваюсь к окну.       Чувствую, как Фил смотрит на меня, но больше он ничего не спрашивает. А я вспоминаю, что ответ Никите так и не написал.       Все утро Фил таскает мне доски с разметками, а я при помощи торцовочной пилы подгоняю их под нужный размер. При этом настолько погружаюсь в подбор правильных слов для Ника, что не замечаю, как очередная доска съезжает вбок. Кисть обжигает резкой болью. Опускаю взгляд и вижу, как доску и пилу заливает красным, и красное это толчками выливается из того места на большом пальце, где раньше находился ноготь. А потом я проваливаюсь в темноту.       Очухиваюсь оттого, что кто-то лупит меня по щекам. Раскрываю глаза, вижу над собой перепуганное лицо Фила. Он прижимает к своей груди мою кисть, и, переведя на нее взгляд, я замечаю, что обмотанная вокруг нее тряпка вся в красных пятнах. За головой друга я различаю потолок нашего пикапа, и понимаю, что мы куда-то едем. Я, видимо, лежу на заднем сиденье, Фил нависает сверху, а кто-то третий ведет машину. Поворачиваю голову и вижу затылок Сергея.       — Что случилось? — хриплю я.       — Все хорошо, мы уже едем в больницу, тут недалеко. Ты поранился. Женька, блядь…       — Женька — не блядь, — бурчу я, пытаясь сесть. Перед глазами всплывает картинка с хлещущей из пальца кровью, и к горлу тут же подкатывает тошнота. Кое-как принимаю вертикальное положение, вытаскиваю свою руку из крепкого захвата и, заглядывая в бледное лицо друга, пытаюсь успокоить его: — Эй, да ладно тебе! Это всего лишь палец. У меня их еще девять!       — Шутник, мать твою! — возмущается Фил. — Я тебя к станкам теперь близко не подпущу!       — Фи-и-ил! Перестань! Это первая травма за три года!       — И, надеюсь, последняя! Не знаю, что с тобой творится, но пока бо́шку в порядок не приведешь, будешь бумаги разгребать в офисе!       В зеркало заднего вида встречаюсь с понимающим взглядом Сергея и коротко дергаю головой. С Филом больше не спорю. Судя по пульсирующей боли, охватившей всю левую кисть, рана серьезная, но я все равно не готов к тому, что в больнице, после того как медсестра разматывает окровавленное полотенце, на месте верхней фаланги торчит только ее половина.       — Отвернитесь, — просит медсестра, вкалывая что-то мне в палец.       Послушно отворачиваюсь. Отвечаю на вопросы врача, чувствую, как обмазывают онемевшую кожу, чем-то стягивают вокруг раны. На стеклянную поверхность столика со стуком ложатся металлические инструменты, на стене шумно отбивает четкий ритм секундная стрелка часов, за распахнутым окном проезжают машины и заливаются птицы. В голове мелькает мысль записать эти звуки, и от нелепости этого желания становится так смешно, что я начинаю хихикать. А когда следом за приступом смеха из глаз брызжут слезы, доктор говорит что-то медсестре, та исчезает из поля моего зрения, и через пару мгновений делает мне в плечо очередной укол, после которого я впадаю в состояние тупого безразличия.       Когда все заканчивается и нас отпускают, Фил добрасывает Сергея до базы и, заскочив в аптеку за лекарствами, отвозит меня домой. Вздыхает, когда я, задумавшись, замираю в коридоре, подталкивает к ванной, помогает раздеться и запихивает в душевую кабинку. Кое-как отмываюсь от засохшей крови, стараясь не замочить повязку на пальце, и, надев чистое, признаю, что чувствую себя немного лучше. Но стоит мне сесть на диван в своей комнате, как мозг снова начинает подтормаживать, и я просто утыкаюсь взглядом в одну точку, не в силах поймать ни одну мысль.       — Придется выплатить тебе компенсацию за производственную травму, — говорит Фил, и я, вздрогнув, перевожу на него взгляд.       Он стоит в дверях, тоже уже переодетый, с влажными после душа волосами, и смотрит на меня со смесью усталости и тревоги.       — Еще чего не хватало, — отвечаю и снова отворачиваюсь.       Фил снова вздыхает, заходит в комнату и садится рядом.       — Это из-за Лады ты так загнался, что про элементарные правила безопасности забыл?       — Эм… Нет.       — Слушай, я тебе в душу лезть не буду, но ты, это… Если что, я всегда рядом, слышь?       Фил легонько пихает меня, и я, качнувшись обратно, приваливаюсь виском к его плечу. Он сильный и надежный. Всегда таким был. Вспоминаю нашу утреннюю стычку и в очередной раз удивляюсь, как мне вообще пришло в голову полезть на него с кулаками — если бы мы сцепились всерьез, я бы вылетел в нокаут при первом же ударе. Но я точно знаю, что Фил никогда не поднимет на меня руку. Скрутит в рогалик, возможно, чтобы обездвижить, но причинить вред — точно нет.       — Ты как? — спрашивает он, нарушая затянувшееся молчание.       Моменты физического контакта между нами крайне редки, и сейчас я просто наслаждаюсь его близостью.       — Позвонить Тайке, чтобы приехала? — задает Фил очередной вопрос, когда я не отвечаю.       — Да нет, — отлипаю от теплого плеча и, встречаясь с ним взглядом, слабо улыбаюсь. — Я в порядке.       — Ладно. На связи.       Фил хлопает меня по колену и встает. Через минуту раздается щелчок входной двери, и в квартире наступает гулкая тишина. Непривычно. Но сейчас я как будто завернут в ватный кокон, и отсутствие звуков отзывается в моей душе покоем.       Какое-то время туплю, глядя в никуда с мыслями ни о чем, потом достаю телефон и собираюсь написать Никите сообщение. Зависаю, понимая, что придется делать это одной рукой, и, собрав внимание, отстукиваю текст:

«Прости, что так внезапно ушел вчера. Нужно было съездить к Ладе, чтобы кое-что прояснить. Пожалуйста, не вини себя, ты ни в чем не виноват. Мы обязательно обо всем поговорим, но сейчас у меня на работе реально завал, так что разговор придется немного отложить, хорошо?»

13:16

      Я вижу, что Ник в сети и что-то печатает, но сообщение так и не приходит. Он уходит в оффлайн, и я, отключив экран, съезжаю на диване чуть вниз и откидываюсь головой на спинку, мельком, вспоминая, что именно в такой позе любит отдыхать Никита.       Через четверть часа, когда я почти проваливаюсь в сон, звонит Ярослав.       — Ты не охренел ли?! — наезжает он вместо приветствия.       — Что? — Пытаюсь вытряхнуть себя из сна и собраться с мыслями, но получается с трудом.       — Наигрался, да? — слышу очередной рык.       — Яр, ты о чем?       — Никита, говорю, надоел уже?       — Нет, конечно! С чего ты взял?!       — А с того, что ты динамишь его со вчерашнего вечера. Какого хрена ты свалил в ночь? Какого хрена игноришь?       Не знаю, радоваться ли мне тому факту, что Никита настолько близок с братом, что идет к нему со своими проблемами, или злиться за то, что на меня ябедничают.       — Он сейчас рядом? — уточняю я. Подтягиваюсь на диване и перехватываю телефон поудобнее.       — Нет, я на работе. Он мне твое сообщение переслал. Послушай, Жень, — говорит Яр и чиркает зажигалкой. — Ты, может, не понял еще, но Никита, он сильно привязывается к людям. Может, потому что его вниманием в детстве особо не баловали, не знаю, не силен в этой психологической хуйне, но смысл в том, что когда кто-то проявляет к нему интерес, он это реально ценит. Вот прям всей душой. А к тебе он почему-то особенно прикипел, и если ты сейчас перестанешь с ним общаться, это его в натуре сломает, понимаешь? Не отказывайся от него.       — Господи, Яр… — Болезненная пульсация поднимается от пальца по руке и колет прямо в сердце, и я понимаю, что действие обезболивающего постепенно заканчивается. Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох: — Все совсем не так.       — Поясни, — просит Ярослав, шумно затягиваясь.       — Никита не надоел мне, все с точностью до наоборот.       — И что это, блядь, значит?       Не знаю, почему признание дается мне так легко, но я, не задумываясь, отвечаю:       — Я в него влюбился.       В трубке повисает тишина, и я даже отстраняю ее от уха проверить, не прервался ли звонок. А потом раздается хриплое:       — Повтори-ка.       — Я влюбился в Никиту. Не знаю, как это произошло… Просто, когда мы были в Питере, и я увидел его крылья…       — Ты, что, приставал к нему? — перебивает меня Яр.       — Нет, конечно! Он… не знает еще. Я собирался сказать на дне рождения, но там была эта Соня, и Никита вроде как хотел замутить с ней, ну а дальше ты знаешь.       Слышу, как Ярослав прикуривает новую сигарету.       — Бляха, Жек, ну ты и влип.       — У меня совсем нет шансов?       — Эм… Не знаю. Ник никогда не говорил, что ему нравятся парни.       — А девушки?       — Аналогично. Насколько мне известно, у него еще никого не было.       Губы растягиваются в неприлично широкую улыбку.       — Но ты не против, чтобы он встречался с парнем?       — Если я буду уверен, что у парня намерения серьезные, то, думаю, — нет, не против. Так даже лучше, наверное.       — Почему?       — Потому что он глухонемой, а это, давай называть вещи своими именами, — инвалидность. Он мог бы найти девушку среди своих и жениться на ней, но ты же видишь, какой он. Глухие его не понимают. А среди слышащих трудно найти альтруистку, которая взяла бы на себя такую ответственность.       — Звучит так, как будто ты пытаешься его, как котенка, в хорошие руки пристроить.       — Да так и есть. Жень, все, чего я хочу, это чтобы Никита был счастлив. Если найдется человек, который будет принимать его целиком, будет заботиться о нем, обеспечивать всем необходимым, я только рад буду.       Из слов Ярослава можно сделать вывод, что он готов спихнуть брата первому попавшемуся спонсору, но я знаю, что это не так. На самом деле этот кастинг еще пройти надо, и я готов попытаться:       — Я, я принимаю Никиту целиком, — говорю решительно. — И готов заботиться о нем и обеспечивать, и что там далее по списку?       — Ну так поговори с ним, — хмыкает Ярослав. — Он ценит тебя, Жень, правда. Я никогда не видел, чтобы он так сильно привязывался к кому-либо.       — То есть, шанс у меня все-таки есть?       — Вот и узнаем!       Улыбаюсь. Этот разговор вселяет уверенность. Я укладываюсь на бок, прикрываю глаза и прошу:       — Расскажи мне что-нибудь о нем.       Ярослав говорит много, я даже успеваю задуматься, что ж у него за работа такая, что он может позволить себе так долго трындеть по телефону, но заканчивать разговор мне совсем не хочется. Наводящими вопросами я выясняю многие моменты из жизни Никиты, о которых он сам всегда умалчивал. Так, например, когда я спросил, почему его никогда не учили говорить, Яр рассказал об их глухой бабушке, которая разговаривала, но делала это своеобразно. Ее дочь, их с Ником мама, всю жизнь стеснялась ее, и когда выяснилось, что Никита родился глухим, она строго запрещала ему издавать любые звуки, убедив в том, что речь глухого человека звучит смешно и нелепо. Также не разрешала учиться читать по губам, потому что это раздражает людей, а доставлять неудобство другим ей не хотелось. Складывается ощущение, что мать Никиты была довольна им только в том случае, когда он тихонько сидел в сторонке и никому не мешал. Это многое объясняет в его поведении, но как же мне становится больно за ребенка, которого родная мать лишила многих возможностей из-за собственных комплексов.       Мне срочно требуется узнать что-то светлое из детства Никиты, и я прошу Ярослава рассказать, о том времени, когда он заинтересовался музыкой. Ник говорил мне, что брат учил его играть на ударных, когда сам начал заниматься в Доме Творчества, но Яр со смехом вспоминает, что первым инструментом Никиты стал обычный свисток. Раздобыл его где-то, когда ему было лет восемь, и, пока мама была на работе, постоянно в него дудел. Приставал к Ярославу, прося объяснить, как звучит этот свист, и в итоге даже смог выдуть из него какую-то мелодию.       — У него потрясающий смех, — говорю я, чувствуя, что под рассказ Ярослава почти засыпаю. — Только мне никак не удается его поймать.       Я закрываю глаза и вижу мальчишку. У него синие-синие глаза и россыпь родинок на левой щеке. Он весело дудит в желтый свисток и заливисто смеется, и я слушаю его смех, стараясь впитать его в себя каждой клеточкой, чтобы он навсегда остался внутри и мне не пришлось его записывать.