Чувствовать твоей кожей

      Фил, как и грозился, ссылает меня в мастерскую и, усадив за стол в кухне-офисе, засыпает горой отчетов и смет. Вздыхаю и принимаюсь разгребать. Экономист я или где, в конце концов?       Палец под повязкой ноет. И почему-то чешется. Обезболивающее постоянно под рукой, но я стараюсь не превышать предписанную дозу, хотя иногда дергает так, что по всему телу проходит волна судорог.       Вспоминаю Тайку. Вчера вечером, придя домой она сначала сумбурно рассказывает о своем первом рабочем дне, и повязку на моей руке замечает не сразу. А заметив, буднично спрашивает, что произошло. После ответа выражение ее лица мгновенно меняется: оно становится таким бледным, а глаза такими огромными, что я предвижу зарождение истерики. И правда, минуты не проходит, как подбородок у нее начинает дрожать, а изо рта льется поток брани.       — Ты о чем думал?! — почти орет она мне в лицо.       Пропускаю риторический вопрос мимо ушей — не говорить же, что во время получения травмы я думал о Никите — и пожимаю плечами.       — Ты понимаешь вообще, что ты мог лишиться пальца целиком?! — не унимается она.       — Ну Та-а-ая! — тяну я устало.       — Чего — Тая! А если бы ты по запястью попал! Да тебя до больницы могли вообще не довезти!       Оторопело смотрю на свое левое запястье и, кажется, впервые задумываюсь о том, что легко отделался. Подумаешь, половину фаланги срезал…       — Ладно, не кипишуй. — Фил ловит ее, разворачивает к себе и заключает в объятия.       Тайка всхлипывает, вжимается лицом ему в грудь и глухо предъявляет:       — А ты-то где был?       — Ну не уследил, прости. Все, Тай, все, успокойся, ну. Он у меня теперь в офисе будет сидеть бумажки проверять, слышь?       Фил гладит ее по спине и поверх головы смотрит на меня. Выставляю вверх указательные пальцы, один из которых забинтован, и виновато улыбаюсь.       — Родители знают? — спрашивает Тая, чуть повернув голову в сторону.       Во взгляде Фила появляется испуг: изначально родители были против затеи с мастерской, и если они узнают, что во время работы я получил серьезную травму, могут закатить скандал.       — Нет. И не говори им ничего пока!       — Ладно, — вздыхает Тайка и отлипает от Филькиной груди. Разворачивается, смотрит на меня мокрыми от слез глазами и вздыхает. — Так, я в душик и бабайки, — бормочет она и направляется в сторону ванной.       Фил уходит к себе, а я остаюсь допивать чай. Шум воды в ванной стихает, но на кухню Тайка не возвращается. Вместо этого я слышу, как мягко закрывается дверь в спальню друга. Похоже, сестра сменила жилплощадь. А заодно и я, потому что с утра, как и грозился Фил, меня отправляют в офис заниматься документацией.       Когда понимаю, что от изобилия цифр мозг начинает закипать, делаю перерыв и достаю из рюкзака ноутбук. Все отснятые видео с Никитой давно слиты на жесткий диск, и я пересматриваю их, начиная с самого первого концерта на Арбате. Хочу смонтировать из них ролик и пытаюсь уловить ритм, чтобы сложить в мелодию. Пересматриваю снова и снова, и сердце в груди сладко покалывает от вида знакомых сильных рук, смущенной улыбки, блеска в глазах. Какой же он… Может, я неадекватен в своем восторге, потому что смотрю на Никиту через призму влюбленности, но сейчас он кажется мне самым искренним, самым красивым и желанным человеком на земле. Как я жил-то без него?       Общение мы пока не возобновили. В ответ на мое последнее сообщение он прислал лаконичное «Понимаю», и на этом все. Я попросил Ярослава не передавать ему суть нашего разговора, потому что о своих чувствах хочу рассказать Никите сам. Уверенность в том, что с признанием я поступаю правильно, уже улеглась в моем животе теплым котенком. Он, этот котенок, иногда еще взбрыкивает, но в целом я ощущаю себя вполне спокойным относительно предстоящего разговора. Стараюсь не циклиться на словах, которые собираюсь сказать, не думать о возможной реакции. Я выбрал вести себя честно и искренне и уверен, что именно такой подход Никита оценит больше всего.       Я все просматриваю ролики. Звуки из видео постепенно начинают складываться в моей голове в еще не оформившуюся до конца мелодию, и я спешу записать ритм хотя бы на бумагу, чтобы не спугнуть вдохновение.       В «телегу» приходит сообщение, и когда я открываю приложение, вижу, что Никита прислал мне ссылку. Кликаю на нее и перехожу на страницу ВКонтакте, где сразу начинает проигрываться видео. Эта запись новая, на ней Никита, прикрыв глаза, сидит на стоящем у пустой стены стуле и играет на подаренном мной дафе. В кадре кроме самого Ника и поднятого на уровень груди большого бубна ничего больше нет, но льющий сбоку свет так красиво ложится на немного печальное лицо, что картинка кажется почти живописной. Никита отыгрывает только одну композицию, но ее настроение так переменчиво, что я завороженно слежу за метаморфозами звуков и сменой эмоций на лице исполнителя. Когда музыка заканчивается, Ник открывает глаза и несколько мгновений смотрит в камеру, но кажется, будто прямо в душу мне заглядывает. Пересматриваю еще раз и только потом отправляю:

«Красиво»

16:36

      Никита реагирует почти сразу: «Спасибо» 16:37 «Я завтра приеду в спортивный комплекс, договариваться по поводу концерта. Мы увидимся?» 16:38       Ах, да… Никита же не в курсе, что я теперь травмированный, а стало быть, — сослан в офис, он думает, что я до сих пор тружусь на базе. Сердце от его предложения приятно щемит — ни за что не упущу возможность встретиться и спокойно поговорить. Уточняю время, обещаю, что буду на месте, и возвращаюсь к видео. Потом еще немного разбираю бумаги, отмечаю, что дела у нас идут вполне сносно, и наконец отправляюсь домой.       В шуме подземки мелодия в моей голове принимает завершенный вид, и я планирую после ужина заняться монтажом ролика.       Фил уже дома и удивляет тем, что стоит у плиты и готовит что-то явно сложное. Заметив скептичное выражение на моем лице, он поясняет:       — Нет, я все еще не умею готовить. Это Валек передал из рестика, я просто разогреваю.       — А чего в кастрюле-то? Микроволновка не котируется уже?       — Не ебу, — бурчит Фил. — Как сказали, так и делаю.       Пожимаю плечами. По крайней мере «племянник» поднялся до уровня «Валек», а это что-то, да значит.       Дожидаемся Тайку, ужинаем все вместе и расходимся по комнатам. Удивительно, но сейчас я не слышу тех диких стонов, которые обычно раздавались из спальни друга, стоило ему закрыться у себя с очередной девушкой. Не успеваю закопаться мыслями в причины такого расклада, потому что, едва загрузив ноутбук, с головой ухожу в создание ролика.       Не отслеживаю, сколько проходит времени, только вздрагиваю, когда на лопатку ложится ладонь. Сдергиваю наушники и, повернувшись, встречаюсь с заспанной Тайкой.       — Пошла воды попить, — объясняет она, — смотрю — у тебя свет горит. Зайти решила. Не против?       — Да нет, я тут… — машу на монитор, и Тая, чуть склонившись, вглядывается в видео, которое проигрывается в окошке программы.       — А-а-а, — тянет она, приваливаясь боком к моему плечу. — Никита твой…       Это кусочек, на котором Ник пробегается пальцами по поверхности ханга перед тем, как начать играть. Сразу вспоминаю поездку на фестиваль, откровение, которое я там словил, и почему-то говорю Тайке:       — А у него на спине крылья набиты, прикинь?       — О! — восклицает сестра. — Надо будет попросить его показать в следующий раз. Крылья так по-разному рисуют… У него какие, кстати?       — Ангельские…       — Любопытно… — тянет она и отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо. — Погоди, это из-за них ты в Питере вспомнил ту глупость про жгучую брюнетку с яркими глазами?       — Ага, девушку с крыльями и победным именем.       — Викторию, — хмыкает сестра и поворачивает голову к монитору.       — Или Нику… — осторожно поправляю ее и замираю.       На некоторое время повисает тишина, а потом Тайка вздрагивает и впивается пальцами в мое плечо.       — Да ладно! — шепчет она ошарашенно. — Ты серьезно?       Сглатываю и киваю:       — Максимально.       — А он?       — Не знаю еще, — дергаю плечом. — Собираюсь поговорить с ним.       Тая прикусывает подушечку большого пальца и какое-то время смотрит на меня с сосредоточенным видом, а через минуту неуверенно произносит:       — Блин, Жень… А если нет? Он, конечно, милый, но на гея как-то не тянет.       — А я — тяну, что ли? — захлебываюсь я возмущением.       — Ну… — Тайка окидывает меня придирчивым взглядом. — Ты такой мелкий.       — Чего-о-о? Это в каком это месте я мелкий? Мы с Ником одного роста вообще-то!       — Ну, роста-то вы, может, и одного, только вот… — сестра скользит ладонью по моей руке и обхватывает бицепс, — мясца в тебе не хватает.       Вздыхаю. Что есть, то есть. У нас в семье все астеники: хоть убейся в качалке, а мышечной массы максимум на едва заметный рельеф нарастает. А Тайка стискивает мои щеки и, сюсюкая, усугубляет:       — Зато из тебя отличная укешечка получилась бы.       Невозможная совершенно. Дернув головой, скидываю с лица ее руки и настойчиво предлагаю пойти куда подальше, например, под Филькин бок. Вот уж кто точно альфа-самец. Тайка, фыркнув, хихикает, а потом становится серьезной и говорит:       — Все будет хорошо. Я точно знаю.       Верю ей. В конце концов, пока что ее предсказание сбылось только наполовину. И пусть сработают все ведьмовские Тайкины чары, чтобы завтрашний разговор с Никитой прошел успешно.

***

      Обнаруживаю Никиту на втором этаже. Он стоит спиной ко мне в дальнем углу открытой веранды ресторана и, протянув вверх руку, играет с «Музыкой ветра». Это не обычные трубочки из металла или бамбука, а собранные в большую композицию ракушки, камушки и перламутровые пластины. При касании ладони элементы, сталкиваясь друг с другом, издают легкие звуки, напоминая о море и теплом летнем ветре.       Замираю у входа, чтобы еще немного попялиться на крепкую спину и темный затылок, и, глубоко вдохнув, шагаю внутрь. Посетителей мало, обед давно кончился, а до ужина еще далеко, занято всего несколько столиков. Подхожу к Никите и легонько касаюсь его лопатки. Он вздрагивает, оборачивается и, увидев меня, расплывается в улыбке.       — [Привет], — показываю я и спрашиваю: — [Как? Концерт.] — Не знаю, как обозначить переговоры, поэтому машу левой кистью в сторону кабинета начальства.       Пока жестикулирую, Никита не сводит взгляда с моей руки и, когда после взмаха я пытаюсь опустить ее вниз, перехватывает за запястье и рассматривает забинтованный палец.       — [Что случилось?] — спрашивает он обеспокоенно.       Не знаю, как показать жестами, поэтому изображаю проезжающую по пальцу пилу.       — [Сильно?] — уточняет Ник, хмуря брови.       Пожимаю плечами и отвожу взгляд. Никита касается пальцами моего подбородка и разворачивает лицо так, чтобы я смотрел на него.       — [Почему. Ты. Не говорить. Мне?]       Вижу, как сильно он раздосадован, и на автомате показываю:       — [Прости].       Ник трясет головой, и вдруг жалобно заламывает брови.       — [Мы. Мало. Вместе. Почему?]       Вместе с теплом от его беспокойства во мне растет чувство вины.        — [Прости], — повторяю я и собираюсь перейти к главному, но Никита перебивает.       Его руки порхают так быстро, что я не успеваю понять все до жеста, но общий смысл — о нас, о дружбе, об отсутствии доверия, — улавливаю. Никита прерывается, кладет ладонь мне чуть левее солнечного сплетения, намереваясь слушать никогда не обманывающее сердце, и, проникновенно заглядывая в глаза, одной рукой просит:       — [У тебя. Проблема. Рассказать. Мне?]       Он так близко. Всем своим видом выражает искреннюю заботу. Такой родной и такой открытый. Рассматриваю его лицо: черные ресницы, синие-синие глаза, любимые родинки на левой щеке, и залипаю на губах. Сердце в груди, накрытое горячей ладонью, стучит все громче. Я знаю, Ник чувствует это и с нетерпением ждет моего ответа. Снова глаза-в-глаза. Горло перекрывает спазмом. Висящие вдоль тела руки будто налились свинцом, такое ощущение, что сейчас мне их ни за что не поднять. Поэтому приходится объяснять наглядно, но без жестов.       Короткий рывок, и я впечатываюсь в поджатые губы.       Сначала ничего не происходит, потом я чувствую, как ладонь Никиты медленно сжимается в кулак, собирая за собой ткань футболки, и далее следует толчок, от которого мне приходится сделать шаг назад. То место чуть левее солнечного сплетения, где Ник держал свою ладонь, при потере контакта пробивает острой болью. Чувствую, как громыхающее за грудиной сердце ухает вниз, потому что вид у Никиты далеко не радостный. Он громко дышит, хватая ртом воздух. Лицо выражает недоумение такого уровня, что становится понятно: ничего хорошего мне не светит. Сглатываю и делаю пару судорожных вдохов.       — Хотел узнать о моей проблеме? — произношу я, разводя руки в стороны. — [Это. Моя. Проблема.]       Отхожу спиной вперед еще на несколько шагов, показываю «прости» и, развернувшись, несусь к выходу. Почему-то жду, что сейчас мне вдогонку раздастся знакомый свист, но вместо этого прилетает окрик от Вали. Не останавливаюсь. Сбегаю по ступенькам, выбираюсь через парк к дороге и заскакиваю в первый подъехавший автобус. Телефон в заднем кармане вибрирует. Отключаю его. Ну да, привычный шаблон поведения.       В данный момент я четко ощущаю разочарование, потому что уже напридумывал радужное будущее, а Никита попытку втянуть его в это будущее явно не оценил. Мысленно ругаю себя за импульсивность. Какой же я все-таки идиот. Все, что от меня требовалось, — поговорить, объясниться жестами, сообщениями, да хоть видео-презентацию сделать! Главное — действовать следовало плавно, ненавязчиво. А я что? С поцелуями полез! Да еще и на людях. Своим порывом я его напугал только.       Прокручиваю ситуацию вновь и вновь, меняя в ней свои шаги, но что-то подсказывает мне, что даже постепенное признание вызвало бы ту же реакцию — недоумение с последующим отрицанием. Интересно, а со временем Ник смог бы свыкнуться с мыслью, что его может любить парень? У меня вон процесс и двух недель не занял.       Высаживаюсь у метро и еду в центр. Я опять сбежал, не объяснившись. Усмехаюсь про себя, что это становится традицией. Только к Ладе в этот раз ехать не хочу. Вообще никого видеть не хочу. Не хочу говорить, думать, существовать. Единственная цель — забыть. Свои чувства, надежду. Никиту. Тут же одергиваю себя: не-е-ет, его я забывать не хочу, потому что он — самое лучшее, что случилось со мной в жизни. Самое светлое. И самое сильное. Грудь разрывает от эмоций. Знаю, мне нужно вы́ходить их, тогда я успокоюсь и приму какое-то, наверняка, верное решение. А пока… Пока под веками печет от влаги. Дыхание поверхностное. Тело мелко потрясывает, будто от озноба, но холода я не испытываю. Пульс наверняка частит, потому что я чувствую его отголоски в висках и жилке на шее.       Перед глазами стоит ошарашенное лицо Ника и его сжатые в кулаки ладони.       Ну что мне теперь делать? Просить, чтобы не обращал внимания на мои заебы? Обещать только дружбу, когда умираю от желания быть максимально близко? Как далеко я готов засунуть свои чувства, чтобы сохранить отношения с Никитой? Не раздумывая, признаю, что готов почти на все, потому что, как быть без него — я уже не знаю. Хочу отмотать время на несколько часов назад. Смог бы я сдержаться, притворившись, что Ник для меня — только друг? Некоторые ведь так и живут годами. Но я бы сдох, наверное, потому что с уверенностью могу сказать, что эта влюбленность — самое сильное чувство, которое я испытывал за всю свою жизнь, и прятать ее у меня вряд ли получилось бы.       Выныриваю из раздумий и оглядываюсь по сторонам. Совершенно не помню, когда успел оказаться на противоположной стороне Бульварного кольца. От быстрой и долгой ходьбы ноги уже гудят, и я сворачиваю к ближайшей станции метро, чтобы отправиться домой. Пока еду в подземке, впадаю в состояние странной апатии: кажется, за последнее время я так много нервничаю, что система дает сбой. Не знаю пока, что буду делать дальше. Может, сведу свой выпад к шутке, а может, — все-таки объясню Никите, что я его люблю. Зря, что ли, учил, как показывать эту фразу на жестовом языке?

***

      Время не такое позднее, но я все равно проворачиваю ключи в замке так тихо, как только могу. Телефон я еще не включал, но знаю, что там куча сообщений, и от Тайки, и от Фила. Еще от Вали скорее всего. Но больше всего я боюсь тех, которые, возможно, отправил Никита. В любом случае, ресурсов на любые разговоры у меня нет, поэтому, сняв обувь, тихонько крадусь к себе в комнату.       — Иди на кухню, — раздается сзади, когда я уже берусь за ручку двери.       От неожиданности чуть не подскакиваю. Резко разворачиваюсь, чтобы отчитать Фила за дурацкие шутки, но спотыкаюсь о его серьезный взгляд.       — Ты чего? — спрашиваю я шепотом.       — Иди. На. Кухню, — повторяет друг, устало чеканя каждое слово. — Тебя там ждут.       Ждут? Кто? Родители, что ли, приехали? Вздыхаю и послушно плетусь на кухню. Подхожу ближе и застываю на пороге: за столом рядом с Тайкой сидит Никита и преспокойно режется с ней в карты. Что он здесь делает? Когда пришел? Успокоившееся было сердце снова подскакивает в груди и несется галопом.       Сестра замечает меня, приветственно поднимает руку и, делая «страшные глаза», косится на Никиту. Тот отслеживает ее жест и резко поворачивается. Мы встречаемся взглядами, и я понимаю, что ни о каком «преспокойно» по отношению к Нику и речи нет — он сильно взвинчен, о чем говорят его пальцы, до белых костяшек сжимающие в руке игральные карты.       — А мы тебя ждали вот, — проговаривает сестра и, выбираясь из-за стола, подходит ко мне. — Не знаю, что пошло не так, — шепчет она, оказавшись передо мной, — но, пожалуйста, исправь это!       Киваю и жду, когда она уйдет. Где-то в квартире хлопает дверь, и на кухне мы с Никитой остаемся одни. Он настороженно смотрит на меня, и в его взгляде я вижу не отвращение или неприязнь, а только кучу вопросов, на которые он, очевидно, хочет получить ответы. Шагаю в кухню и прикрываю за собой дверь. Никита наконец откладывает карты, ссаживает лежащую на его коленях кошку на диван и встает. Огибает стол и становится напротив. Смотрит внимательно, несколько раз поднимает и опускает руки, чтобы показать что-то, и наконец спрашивает:       — [Зачем. Ты. Целовать. Меня?]       Вот как? Сразу к делу. Ну что ж.       — [Я люблю тебя], — изображаю я жесты, которые целый день мечтал ему показать.       Никита хмурится, но я замечаю, как его щеки покрываются легким румянцем.       — [Я. Мужчина], — констатирует он, и я усмехаюсь:       — [Знать.]       — [У тебя. Девушка].       — [Мы. Не вместе.]       Никита смеривает меня неуверенным взглядом и через пару мгновений показывает:       — [Из-за меня?]       — [Нет. Да. Это сложно.]       — [Почему. Ты. Убегать?]       Потому что я трус? Потому что видеть твое отрицание было невыносимо?       — [Ты. Не хотеть. Меня.]       Снова повисает пауза, во время которой Никита задумчиво смотрит в область моей груди.       — [Это. Не Правильно], — показывает он наконец и поднимает на меня затравленный взгляд.       Его «неправильно» обрушивается на меня многотонной плитой, расплющивая живьем. Тру лоб. Господи, что за пытка? Больше всего хочу сейчас рассказать ему, что в любви ничего неправильного нет, передать слова Сергея и Вали, привести их в пример, но вместо этого показываю «прости» и опускаю взгляд. Понимаю, что объясниться все-таки хочу, достаю телефон, включаю его и, игнорируя поток входящих сообщений, начинаю набивать:

«Прости, я не хотел впутывать тебя

в это» 21:49 «Сам не ожидал, что так получится» 21:49 «Если хочешь, сделаем вид, что

ничего не было» 21:50 «Я, наверное, смогу» 21:50

      Боковым зрением вижу, как Никита берет со стола свой телефон и читает сообщения. Мне страшно, что он снова отвергнет меня, знаю, что это окончательно меня добьет. Сейчас я хочу попытаться хотя бы сохранить нашу дружбу, поэтому продолжаю отбивать сообщения. Приходится делать это только одним пальцем. Получается гораздо медленнее, чем хотелось бы, что дико бесит. Слова перед глазами вдруг начинают расплываться. Смаргиваю и чувствую, как по щеке скатывается слеза. Наклоняю голову и вытираю лицо о приподнятое плечо.       Пишу наконец то, что хочу сказать:

«Любовь не может быть неправильной» 21:50 «Я люблю тебя, но это не помеха нашей дружбе» 21:50 «Просто дай мне время. Ты очень дорог мне, не хочу тебя терять. Пожалуйста» 21:51 «Обещаю, что все будет как прежде» 21:51

      Вижу, что Никита читает мои сообщения, но набить ответ даже не пытается. Зато я намерен писать до тех пор, пока не заслужу прощения и не вытребую обещания о том, что мы по-прежнему друзья. Только принимаюсь за очередную фразу, как мобильник у меня из рук мягко, но настойчиво вытаскивают. Рукам вдруг становится голо. Ощущаю свою уязвимость и зажимаю ладони под мышками. До ужаса страшно поднять голову и встретиться с Ником взглядом, потому что мне кажется, что несмотря на попытки удержать, он от меня ускользает. Смаргиваю. По щекам пролегают новые дорожки, и я еще ниже наклоняю голову, чтобы скрыть это от Никиты. Но он, разумеется, замечает. Касается моих предплечий и осторожно рушит броню, опуская мои руки вниз, раскрывая меня. Потом кладет одну ладонь мне на шею, второй берет за подбородок, заставляя поднять голову. Встречаюсь с ним взглядом и не понимаю, что он значит. Одновременно грустный и решительный. И очень-очень нежный.       — [Я. Не против], — показывает Ник одной рукой и слабо улыбается.