Чувствовать твоей кожей

      Тайка с Филом уходят в клуб на концерт какой-то новой группы, а мне остается пустая квартира и свободный вечер, который я не собираюсь проводить один. Поэтому приглашаю Никиту, предложив посмотреть какой-нибудь фильм, ну и просто побыть вдвоем, чтобы не нужно было никуда торопиться или скрываться от посторонних глаз.       Да, самые близкие приняли нас удивительно быстро, и даже разговор с Филом «по душам» прошел на позитиве. Правда, тогда мы банально надрались и дошли до того, что я признавался в любви к Никите, а Фил — к моей младшей сестре. Лучший друг для проформы поворчал на мою резкую оголубившесть, с явным удовольствием применил ко мне все известные ему для таких случаев эпитеты и в итоге, пьяно обняв, подвел итог:       — Не, ну так-то я не против, слышь?       Я вернул ему его же фразу по поводу отношений с Тайкой, на чем мы и успокоились. И хоть я вижу, что лично к Нику у Филиппа никаких претензий нет, сама ситуация его все же напрягает, так что в его присутствии мы с Никитой держимся на пионерском расстоянии. Зато когда остаемся одни — не можем друг от друга оторваться. И не важно, целуемся ли мы взахлеб или, как сейчас, лежа на диване, смотрим фильм, — мы всегда касаемся друг друга, обнимаемся, держимся за руки. Я не могу им насытиться. Его легкой улыбкой, крепким мужским телом, терпким запахом кожи и сильными руками, которые касаются всегда с такой чуткостью, что я умираю от нежности. Мне хочется все больше и больше, и каждый раз я ненавязчиво пытаюсь пройти чуть дальше в нашем явно взаимном удовольствии от тактильного контакта.       Сегодня для просмотра мы выбрали «Одержимость», фильм про барабанщика, мечтавшего попасть в оркестр к известному дирижеру. Устроившись на разложенном диване, мы ставим ноутбук Никите на бедра и запускаем видео. Ник внимательно следит за экраном — ему важно успевать читать титры и улавливать музыку по движениям музыканта. Мне же достаточно слышать и периодически посматривать на экран, чтобы оставаться в курсе сюжета. Поэтому минут через двадцать после начала я перекатываюсь на бок и прислоняюсь щекой к оголенному плечу. Никита съезжает ниже, чтобы я мог устроиться поудобнее, и, положив руку себе на грудь, принимается отстукивать пальцами ритм, имитирующий тот, который главный герой отыгрывает на репетиции. Правую руку я подсовываю под себя, а левую кладу Нику на живот, и он тут же накрывает мою ладонь, осторожно поглаживая основание большого пальца, все еще скрытого повязкой.       Задираю голову и тянусь к мочке с гвоздиком. Осторожно прихватываю губами и чувствую, как под моей ладонью напрягается и без того твердый пресс. Подтягиваюсь выше и перехожу на щеку с любимыми родинками. Сначала пересчитываю их носом, потом широко зализываю языком. Никита дергается, издает смешок и поворачивает ко мне голову. Смотрю в его глаза: они блестят в отсветах экрана и кажутся темнее обычного. Захлебываюсь их глубиной и теми эмоциями, которые они излучают. Мы одновременно подаемся друг к другу и встречаемся губами. Ник ведет ладонью вверх по моей руке и, скользнув по шее, заводит ее на затылок, прижимает мою голову еще ближе и толкается языком. Мычу довольно, сгибаю ногу в колене и хочу закинуть ее сверху, но в последний момент вспоминаю о ноутбуке. Нехотя разрываю поцелуй, захлопываю крышку и откладываю ноут на пол. Из освещения в комнате остается только торшер в углу возле окна, его теплый мягкий свет недостаточно яркий, но придает атмосфере романтичности.       Едва возвращаюсь на место, как Никита перекатывается и, толкнув меня в плечо, укладывает на спину. Притирается сбоку и, приподнявшись на локте, нависает сверху. Просовывает колено между моих бедер, вжимается пахом, и я в полной мере ощущаю его возбуждение.       За те две недели, что мы вместе, кроме поцелуев и объятий между нами ничего еще не было. Каждую мою попытку зайти дальше Никита деликатно прерывал, и я не настаивал. Сейчас же я явственно чувствую, что что-то изменилось. Никита внимательно изучает мое лицо, смотрит так, будто принимает важное решение и, когда я протягиваю к его лицу руку, перехватывает ее за запястье и прижимает к подушке. Делает то же самое со второй рукой и, удерживая меня в жестком захвате, перемещается таким образом, что оказывается сидящим на моих бедрах.       У меня внутри все сжимается от того, каким сильным и решительным он сейчас выглядит. Мы никогда не обсуждали роли, не договаривались, кто будет сверху, а кто — снизу, и вообще ни разу еще не говорили о сексе, но когда я представлял, как все будет между нами, ведущим всегда видел Ника. Не потому, что физически он сильнее, а я — «славный укешечка». Я знаю, что, прояви я чуть больше настойчивости, Никита уже сдался бы. Но мне важно было дождаться того момента, когда инициатива исходила бы от него, чтобы именно он управлял процессом и решал, насколько далеко все зайдет.       Никита отпускает мои запястья, и я тут же тянусь, чтобы положить ладони ему на бедра, но он снова припечатывает их к подушке. Понял. Не рыпаюсь. Вздыхаю и прикрываю глаза. Лежу смирно, хотя больше всего мне сейчас хочется качнуть тазом вверх, проехаться пахом по промежности и вызвать желанную стимуляцию. Но я лишь дышу часто, облизываю пересохшие губы и жду.       Сначала ничего не происходит. Потом на грудь опускаются горячие ладони. Одна, та, что накрывает сердце, остается на месте, вторая движется вверх. Пальцы касаются ключиц, обводят выпирающие косточки и легонько нажимают на яремную впадину. Продвигаются вверх к кадыку, забираются на подбородок, обводят челюсть и заползают за ухо. Щекочут под волосами и движутся в обратной последовательности. Ладонь возвращается на грудь, и теперь уже параллельно они спускаются вниз, с нажимом проезжаются по торсу до пояса джинсов и ныряют под футболку. Судорожный вдох. Прикосновения обжигают. Сердце гонит кровь по телу, и я словно горю изнутри.       Никита ведет ладони вверх, оголяя сначала мой живот, а потом и грудь. Ткань натягивается, я выгибаюсь в спине, чтобы помочь стянуть с себя футболку, и уже через мгновение оказываюсь по пояс голым. Горячие руки снова ложатся на тело, только в этот раз Ник, задевая кожу короткими ногтями, слегка царапает, и от этой не сильной, но острой стимуляции меня окончательно выносит. Почему я так остро реагирую на его прикосновения? Никогда не замечал за собой особой чувствительности. Не успеваю погрузиться в размышления, потому что Ник доходит до сосков, сжимает их пальцами и немного оттягивает. Твою мать. Это я так по-блядски стону? Грудь выгибается вслед за движением его рук, я упираюсь в подушку темечком и срываюсь на скулеж, когда левого соска касается язык. Сжимаю ладони в кулаки, чтобы не сорваться и не вцепиться в черную макушку, и уже вою, когда язык переходит на второй сосок.       Дорожкой поцелуев Никита добирается до шеи и нежно-нежно целует под ухом. Шумно выдыхаю и только успеваю прийти в себя, как чувствую зубы — не сильно, но ощутимо, они прихватывают тонкую кожу и тянут в сторону. Это какой-то особо изощренный вид пытки. Язык пробегается по месту укуса, губы скользят на лицо и после серии коротких поцелуев накрывают мой рот. Никита почти лежит на мне, плотно притираясь грудью к груди, и мне жутко мешает оставшаяся между нами ткань его майки. Решаю рискнуть, медленно перевожу руки вниз и укладываю ему на поясницу. Ник едва вздрагивает, но не прекращает целовать меня. Одной ладонью прижимается к ребрам сбоку, второй перебирает короткие волосы на макушке, а я хватаюсь за ткань и тяну ее вверх. Никита резко отстраняется, выпрямляется и… замирает.       Открываю глаза. Замечаю, что он уже избавился от майки, и принимаюсь жадно разглядывать красивое тело. Мне хочется коснуться его, подарить ответную ласку, но едва я перевожу ладони с бедер Нику на грудь, мои руки уже привычным движением останавливают и откидывают в стороны. Надуваю щеки и с шумом выдыхаю. Сдаюсь и, закинув руки вверх, всем видом показываю: вот он я, весь твой, делай со мной, что хочешь. Никита улыбается, наклоняется, чтобы быстро чмокнуть меня, трется носом о мой нос, и в этом простом жесте умещается столько всего, что я окончательно расслабляюсь.       Поудобнее устроившись на моих бедрах, Никита беззастенчиво поправляет в своих шортах стояк и окидывает меня серьезным изучающим взглядом. Какое-то время он как будто примеривается, а потом… Потом заносит надо мной руки и, словно пианист на клавиши, опускает их на мое тело. Горячие сухие пальцы скользят по ребрам, задевают соски, простукивают плоский живот, проезжаются по солнечному сплетению и останавливаются на ключицах. Всего на мгновение, чтобы перебежать на шею, мягко коснуться щек и прикрытых век, выбить легкий ритм на макушке, спуститься за уши и, плотно обхватив шею ладонями, замереть. Потом перевести руки на грудь и начать партию заново. В данный момент я чувствую себя так, будто мое тело, — это очередной инструмент, который Ник изучает, а кожа — натянутая на нем мембрана, чутко реагирующая на любое прикосновение.       Осторожные поглаживания чередуются с дерзкими шлепками, дразнящие щипки — с невесомыми касаниями. Подушечки пальцев вдруг сменяют ногти, а в том месте, где только что был язык, появляются зубы. Наслаждение сплетается с болью, и это так сильно, что я теряю ощущение границ собственного тела. Никита уже вполне виртуозно играет на нем, как на хорошо изученном инструменте, и я… звучу. Издаю тысячу различных звуков: мычу, скулю, срываюсь то на вой, то на рык, вышептываю его имя, прошу не останавливаться и умоляю прекратить. И он, уверен, слышит меня. Через вибрацию звуков под моей грудиной, сбитое дыхание, частое подрагивание пальцев, дрожащие от нетерпения ресницы и стекающую по виску слезинку, которую он тут же подхватывает языком. Он видит все. Подмечает каждую деталь. Считывает любые микро-сигналы. И когда мое тело начинает мелко трясти, когда я думаю, что чувствовать больше просто невозможно, Никита перемещает ладонь мне на пах и накрывает изнывающий стояк.       Распахиваю глаза и встречаюсь с пронизывающим взглядом. Хватаю ртом воздух и задыхаюсь, когда пальцы начинают медленно поглаживать меня сквозь ткань джинсов. Заламываю брови, бормочу: «Пожалуйста» и, обхватив ладонями его шею, тяну ниже, чтобы кожа к коже, чтобы так близко, как только возможно. Никита опускается на меня и жадно отвечает на поцелуй, не прекращая ласкать внизу. Потом выпрямляется на коленях и, сместившись ниже, тянется к болтам на моей ширинке. Я запрещаю себе думать о том, что сейчас произойдет, потому что боюсь кончить от одной только мысли об этом.       Приподнимаю задницу, когда Ник стягивает с меня штаны с бельем, дрыгаю ногами, то ли помогая, то ли мешая ему избавить меня от одежды, а после нетерпеливо жду, когда он разденется сам. Вернувшись на постель, Никита ставит колено между моих бедер, раздвигает их и без промедления опускается сверху. Тянусь ему навстречу, хватаюсь за плечи, завожу руки за голову и притягиваю к себе. Он все понимает. Тут же целует меня глубоко, медленно. Все ощущается так остро, что у меня срывает тормоза. Ерзаю под горячим телом, сжимаю коленями бока, ерошу взмокшие волосы, царапаю плечи. Хочу сразу все и толком не могу сформулировать ни единой мысли.       Мощной волной Никита прокатывается по мне, потом, разорвав поцелуй, опирается на локоть и тут же просовывает между нашими телами руку. Внимательно следит за моей реакцией, когда смещается чуть вбок и обхватывает пальцами оба члена. Света от торшера явно недостаточно, чтобы нормально видеть, что происходит, но сейчас мы с Ником больше чувствуем, чем смотрим. Чувствуем обоюдное желание. Испытываем взаимное согласие. Немного неуверенности, чуть-чуть страха и… бесконечную любовь, перекрывающую все остальное.       Неторопливые движения. Глаза-в-глаза. Синхронное дыхание. Соприкосновение губами. Сердцем к сердцу. Душой к душе. Движения ускоряются. Виском к виску и тихое: «Ш-ш-шеня-а-а» на ухо. От взмокшей шеи к паху бежит волна мурашек, и я взрываюсь. Никита со сдавленным стоном кончает вслед за мной, и я хватаюсь за его плечи, не давая отстраниться. Еще чуть-чуть. Вот так, вместе. Одним целым. В ушах шумит от перенесенного только что оргазма и отголосками прокатывается это выдохнутое мне в шею «Ш-ш-ш».       Он научился произносить мое имя.       Господи…       Я всхлипываю, и Никита тут же реагирует: отстраняется и заглядывает мне в лицо. Кажется, он сразу все понимает, потому что ласково касается моей скулы, целует в щеку, в губы, в нос и, улыбаясь, произносит:       — Я — да.       На его языке это означает «Я люблю тебя». Обхватываю его голову ладонями, зачесываю волосы к затылку, чтобы видеть лицо, и не могу поверить, что когда-то мог сомневаться в своих чувствах к этому удивительному парню. Потрясающему музыканту, который слышит меня и умеет заставить звучать. И который одним лишь словом может поднять до самых небес.

***

      Просыпаюсь один. Надолго я отрубился? За окном темно, значит, еще не утро. Шарю рукой по постели — где-то здесь должен быть телефон — нащупываю его и, включив экран, вижу 23:42. Перекатываюсь на спину и внимательно прислушиваюсь: с кухни доносится копошение, и я заметно расслабляюсь — значит, Никита не ушел. Поднимаюсь, натягиваю боксеры и футболку и отправляюсь в сторону звуков.       Он стоит между плитой и раковиной. Влажные, видимо, после душа, волосы собраны в хвостик на затылке, несколько прядей выбились, но непривычно открытая шея вызывает приступ нежности. Впрочем, сейчас я испытываю такой трепет, что каждое его движение кажется мне совершенным.       Никита помешивает ложкой содержимое кастрюли и параллельно стругает что-то на разделочной доске. Причем даже из этих простых звуков умудряется сложить ритм, добавляя к ним бодрое постукивание голой пяткой о пол. Тихонько крадусь, стараясь остаться незамеченным, и оказавшись рядом, тянусь губами к оголенному плечу — на Никите только майка и шорты, и я не могу удержаться от соблазна поцеловать его. Вообще-то рассчитываю, что от неожиданности он испугается и хотя бы вздрогнет, но на смачный чмок получаю лишь поворот головы и легкую улыбку. Обхожу сбоку, прислоняюсь бедром к раковине и спрашиваю:       — [Ты знал, что я рядом?]       — Да, — произносит он вслух и в виде пояснения машет рукой на навесной шкафчик напротив, в стекле которого отражаются наши лица — улыбающееся его и вытянутое от удивления — мое.       Ну разумеется! Постоянно забываю, что мой парень — человек с феноменальной зоркостью и супервысокой наблюдательностью. Но как же так?! Он ведь даже головы не поднимал, чтобы в стекле заметить мое приближение. Качаю головой и заглядываю в кастрюлю. Пахнет аппетитно. Какое счастье, что в доме наконец-то появился человек, чей уровень кулинарных навыков в разы превышает наш с Филом. Тая, кстати, в готовке едва ли лучше нас, только если мы с Филом обычно пере-, в результате чего едим разваренные пельмени или сгоревшие котлеты, то Тайка — недо-, и ее шедевры приходится есть полусырыми. Кстати, я только сегодня узнаю, что тот ужин, который мы ели в день нашего с Никитой объяснения, был приготовлен им же. И это в полной мере объясняет причину, по которой Фил так настойчиво ломился тогда на кухню.       — [Я громко?] — спрашивает Никита, отложив нож.       По факту, Ник постоянно издает какие-то звуки: то шуршит чем-то, то барабанит пальцами по любой подвернувшейся поверхности, то насвистывает. Он знает, что не всегда соизмеряет свои силы и может вызвать много шума, поэтому просит говорить, если меня или окружающих это раздражает. В данный момент он явно переживает, что разбудил меня. Но дело в том, что любое его звучание меня не только не раздражает, а наоборот, — только завораживает.       — [Нет], — спешу я успокоить его. — [Мне нравится тебя слушать].       Вижу, что он смущается: скулы розовеют, а взгляд уходит вниз.       — [Мне тебя тоже], — показывает он и возвращает свое внимание к кастрюле.       Вот же… провокатор. От его фразы по телу прокатывается волна жара, и я чувствую, как мои щеки тоже вспыхивают ярким румянцем. Слушать ему меня нравится! Кто бы сомневался. Сразу вспоминаю ощущение его рук на моем теле и совершенно пошлые звуки, которые я при этом издавал. Теперь уже я смущенно опускаю голову, но Никита, зачерпнув деревянной ложкой немного булькающей жидкости, дует на нее, а потом подносит к моему лицу. Приходится поднять голову и продегустировать. Интересно, так совпало, или Никита просто запомнил, что я люблю грибной суп-пюре? И хотелось ему в ночи готовить его для меня?       Искренне улыбаюсь и в качестве благодарности тянусь к губам, чтобы по-быстрому чмокнуть. Но отстраниться мне не дают, прижимают поясницей к раковине и втягивают в глубокий поцелуй. Распаляемся мы сразу. И я уже готов залезть Никите в трусы, как раздается сразу два звука: кошачий мявк и поворот ключа в замке. Разрываю поцелуй и прислушиваюсь, а Ник непонимающе вертит головой. Через мгновение в кухне появляется Фил и, игнорируя нашу переплетенную позу, проходит к плите, приподнимает крышку кастрюли и радостно кричит в сторону коридора:       — Тайка! Хавчик!       Мы с Никитой переглядываемся и принимаемся хохотать: эти двое хуже полчища ордынцев, ей-богу!

***

      Никита таращится на мой палец, и за несколько секунд выражение его лица успевает сменить несколько эмоций: недоумение, сожаление, страх и теперь вот — что-то вроде злости.       — [Я знаю. Прости, что не сказал раньше. Не хотел тебя расстраивать.] — Делаю самое жалостливое лицо и жду, пока Никита сменит гнев на милость.       Понимаю, что он запоздало испугался за мое здоровье, но переживать давно не за что — рана зажила нормально, а на половине верхней фаланги даже кусочек ногтя остался. Никита моей радости не разделяет, только шумно выдыхает и сгребает меня в охапку. Держит крепко, целует в висок и, отстранившись, тянет за руку к выходу из больницы. Не знаю, почему я продолжаю ездить именно сюда, мог бы ходить на перевязки в свою районную поликлинику, но так мне было спокойнее.       Мы пешком доходим до водно-спортивного центра, где договорились встретиться с Сергеем и Валей. Не верится, что со времени того разговора, когда я признался им в сумбурных чувствах к Никите, прошел всего месяц! За это время произошло так много всего, что можно было и на год растянуть. Но мне нравится этот темп. Нравится, что я вернулся к работе на станках, хотя большую часть теперь выполняют двое новых ребят, которых мы с Филом взяли на постоянку. Я оценил работу с бумагами, признав, что пять лет в институте не прошли зря. И, конечно, упиваюсь тем, как развиваются наши с Никитой отношения — это плавное прорастание друг в друга. Узнавание. Чувствование. И безусловное принятие. Мы проводим все больше времени вместе, и я не представляю, что когда-то мне может надоесть такое плотное присутствие чужого человека рядом.       — [Помнишь, на твой день рождения, когда я ушел?] — спрашиваю я, пока мы сидим за столиком на летней веранде ресторана и ждем парней.       За день до этого я пролистывал переписку с Ником с самого начала нашего знакомства, с того дня, когда я пришел на концерт «Пингвинов», чтобы послушать выступление одного глухого музыканта. По чату можно отследить, как зарождался наш взаимный интерес, как он перерастал в дружбу, как появились первые признаки симпатии… Провалы во взаимопонимании. Страх отказа. А потом мой побег с дня рождения Никиты, когда он впервые признался, что я — очень важен для него. И после признания — два пробела удаленных сообщений. Не думаю, что Никита помнит, но мне почему-то важно спросить, что он там такого написал, что потом решил стереть.       На мой вопрос Ник заметно напрягается. Между бровей залегает складка, он настороженно смотрит на меня и только после моей улыбки медленно кивает.       — [Ты написал тогда что-то, а потом удалил, помнишь?] — Еще один кивок. — [Что там было?]       Никита выглядит удивленным, словно не ожидал, что я спрошу именно об этом, и я уже готов к тому, что он просто отмахнется, как от какой-то глупости, но он отвечает:       — [Я написал: «Не бросай меня». Два раза написал и два раза удалил. Мне тогда показалось, что это слишком.]       Не знаю, чего я ожидал, но точно не этого. От его признания у меня в груди все переворачивается. Становится понятно, насколько Никита, всю жизнь испытывающий ощущение ненужности, после моего ухода испугался, что я, как выразился Ярослав, наигрался и перестану с ним общаться.       — [Никогда], — показываю я решительно. — [Я никогда тебя не брошу.] — Накрываю ладонью его запястье и, закинув руку на шею, тяну к себе, чтобы поцеловать в висок и крепко обнять.

***

      Сквозь сон слышу раздающийся за дверью шум. Голоса знакомые, вроде бы мама что-то бодро втирает Филу. Так. Стоп. Мама?       Распахиваю глаза и, убедившись, что действительно слышу голоса родителей, осторожно вытаскиваю руку из-под шеи Никиты, стараясь не разбудить его. В последнее время он сильно волнуется из-за предстоящей поездки в Голландию, поэтому спит крайне беспокойно.       Натягиваю спортивки и выхожу из комнаты как раз в тот момент, когда из спальни Фила появляется Тайка.       — О! Наследники наконец проснулись! — радостно восклицает мама, и я замечаю рядом с ней два больших чемодана.       Мы с Тайкой непонимающе переглядываемся. Сестра опускает взгляд и с ужасом таращится на мою шею, и я прекрасно представляю, что именно она там видит. Ну да, Ник вчера слегка увлекся. Смотрю на родителей, но пока что мама ничего не замечает, потому что критически оглядывает Таю с ног до головы.       — А это разве не комната Филиппа? — выдает она, указывая на дверь позади Тайки.       Слышу, как Фил судорожно сглатывает. Наверняка чувствует, что сейчас он скорее потенциальное «внешнее зло», чем «любимая детка», и уже готовится защищаться, только тут вперед выступает Тая и знакомым движением прикрывает его собой, на что мама скептично выгибает тонкую бровь.       — Ясно, — говорит она и, махнув в сторону платиновых волос, добавляет: — Сиреневый шел тебе больше.       Тайка собирается разразиться возмущением, но в этот момент из моей комнаты выходит Никита. В одних боксерах. Замирает в дверях и осторожно присматривается к незнакомцам. Мама, едва скользнув по мне взглядом, переключается на Ника и так же бесцеремонно, как пару минут назад Тайку, рассматривает его.       — А это у нас — кто? — наконец задает она вопрос и, повернувшись ко мне, залипает на отметинах на моей шее.       Мысли мечутся в голове, словно мячики пинг-понга, и я судорожно пытаюсь решить, что делать. Как-то не рассчитывал на столь быстрый каминг-аут, но мне достаточно одного беглого взгляда на Никиту, чтобы понять, что я слишком уважаю его и то, что между нами, чтобы врать о характере наших отношений. Поэтому беру его за руку, переплетаю пальцы и с максимальной гордостью объявляю:       — Это мой парень.       В висках стучит, а по голой спине прокатывается капелька пота.       Папа издает странный звук — не то хрюк, не то смешок, а мама потерянно хлопает глазами.       — Кажется, мы ее сломали, — шепчет Тайка сбоку, когда молчание затягивается, и мама резко отмирает.       — А имя у твоего парня есть? — спрашивает она, скрещивая руки на груди и с вызовом глядя на Ника.       — Никита, — отвечаю я, чем вызываю приступ необъяснимой злости.       — Сам он представиться не может? Язык проглотил?       — Не может, мам. Никита глухой.       Мама бессильно опускает руки, делает несколько судорожных вдохов, вдруг становится до невозможности серьезной и, схватив меня за локоть, выдергивает на кухню.       — С ума сошел?! — шипит она мне в лицо, когда мы остаемся одни. — С каких это пор ты благотворительностью занимаешься?       — Что? Мам, фу, прекрати! Я с ним не из жалости, ты что?!       — Еще скажи, что любишь его!       — Да! Разумеется, люблю!       — Ты хоть представляешь, какая это ответственность — связывать свою судьбу с физически неполноценным человеком?! Который всю жизнь будет зависеть от тебя!       Так вот о чем она… Не понимаю, правда, за кого из нас она волнуется больше. О Нике мама сделала слишком поспешные выводы, поскольку совсем с ним не знакома. Он не инвалид, и я собираюсь доказать ей это.       — Мам, — прошу я, — послушай меня. Никита — абсолютно самостоятельный человек. Он не слышит звуки, но чувствует их. Он музыкант, играет на ударных, представляешь?       Сомнения в глазах напротив еще много, но я замечаю, что уже появилась и заинтересованность, поэтому решаюсь на наглядную демонстрацию.       — Подожди здесь, — говорю я и срываюсь в комнату.       Никита стоит у окна в напряженной позе с плотно прижатыми к голому животу ладонями. Заметив меня, он опускает руки и пристально всматривается в мое лицо. Черт, в этот момент я почти ненавижу свою мать, потому что из-за нее Никита выглядит таким расстроенным.       — [Они против меня?] — спрашивает он, и у меня сердце осыпается от мерзкого ощущения, что вся эта ситуация заставила его снова почувствовать себя отвергнутым.       — [Нет. Они не знают тебя], — успокаиваю я и, подняв с пола его футболку, напяливаю ему на голову. — [Вот увидишь, ты им понравишься. Веришь мне?]       Ник на автомате надевает футболку, принимает из моих рук джинсы и, натягивая их, кивает.       — [Хочу показать им последнее видео], — показываю я и делаю вид, что разглаживаю складки на его груди, хотя внаглую пользуюсь возможностью потискать. — [Можно?]       Ник жадно всматривается в мое лицо, видимо, пытаясь перенять энтузиазм, который я и сам не знаю, откуда взялся. Наконец осознает, что поглаживания мало того что затянулись, так еще и характер другой принимают, и, перехватив мои ладони, наконец улыбается и снова кивает.       Беру ноутбук, хватаю Ника за руку и иду на кухню.       — Мам, пап, — обращаюсь я к уже сидящим за столом родителям. — Хочу показать вам кое-что.       Устанавливаю ноут, нахожу нужный ролик и, развернув монитором к родителям, запускаю. На кухню подтягиваются Фил с Тайкой, Никита жмется ближе ко мне, и мы вчетвером следим за тем, как по мере просмотра у родителей меняется выражение лиц. Папа смотрит внимательно, несколько раз издает удивленные хмыки и трет подбородок. Мама сначала едва косится на экран, а потом втягивается и уже не отрывает от видео взгляда.       — Вот тут, смотрите, — вклиниваюсь я, — это когда мы в Питер ездили. Ник был одним из участников фестиваля, а потом играл на ханге. — Шлепаю пальцем по пробелу, ставя на паузу и, поясняю: — Он тогда этот инструмент впервые в жизни в руки взял и сразу понял, как на нем играть!       Родители переглядываются, мама бросает взгляд на Никиту, нервно зажавшего руки подмышками, и возвращает внимание к видео. В нем собраны все кусочки его музицирования, которые я успел заснять, только в этот раз мотивом служит мелодия, которую Никита написал сам. Коротенький проигрыш из нее в самом начале, чтобы задать тон, а после — нарезка из других видео. Получился эдакий музыкальный Франкенштейн, но бесконечно искренний и трогательный. Поначалу я хотел добавить в видео и смех Никиты, потому что успел-таки несколько раз подловить его, но потом пожадничал, решив, что это — только для меня. Как и другие звуки, которые Ник не боится издавать рядом со мной.       Я останавливаю видео еще несколько раз, рассказываю, где был снят тот или иной кусочек, и с замиранием сердца наблюдаю, как мама буквально на глазах начинает понимать. Она сумела почувствовать, услышать…       — А что это за мелодия? — спрашивает она, когда ролик заканчивается.       — Никита сам сочинил, — горделиво отвечаю я, поворачиваюсь к нему и, закинув руку на плечи, притягиваю к себе. — А еще его пригласили на студийную запись в Амстердам, так что скоро у него выйдет первый сольный альбом.       Мама явно впечатлена. Она склоняет к плечу голову, смотрит на нас, на Тайку с Филом, возвращается к Никите и задает вопрос:       — Тоже любишь его?       Никита поворачивается ко мне за помощью, и я, покачав головой, перевожу:       — [Она хочет знать, что ты меня любишь.]       Никита кивает и произносит отрывистое:       — Да. Я… — Он смотрит на потолок, будто вспоминает что-то, а потом неуверенно добавляет: — Лю-п-лю.       Не успеваю восхититься тем фактом, что Никита выучил новое слово, потому что мама снова вклинивается:       — А ты? — спрашивает она Фила.       — Мам! — взрывается Тайка. — Прекрати!       — Да, — спокойно отвечает Фил, игнорируя ее вопли.       Мама откидывается на спинку стула, барабанит пальцами по столу, переглядывается с папой и вдруг восклицает:       — Слушайте! А у меня идея! Давайте устроим вам двойную свадьбу!       Мне кажется, я ослышался, и уверен, Тайка думает то же самое: что за бред несет наша родительница?! Даже ко всему привыкший папа, кажется, немного в шоке.       — А что? Мы вот сейчас в Доминикану летим, я когда смотрела фотки отеля, видела там в перечне услуг организацию выездной символической свадьбы.       Тая закрывает лицо руками и рычит в ладони. Фил тихонько хихикает за ее спиной, уткнувшись ей в волосы, а ничего не понимающий Никита спрашивает:       — [Что происходит?]       — [Мама хочет сделать…] — не знаю, как обозначают свадьбу, поэтому делаю вид, как будто надеваю кольцо на безымянный палец. — [Для них и для нас], — уточняю я и развожу руками, мол, ну не бред ли?!       Никита на секунду задумывается, потом лукаво улыбается и, пожав плечами, произносит:       — Да.       Вот так вот просто? «Да»? Согласен замуж? За меня? Не, так-то я тоже — да, но черт… Слишком сильные переживания за последний час. И пока я думаю, как бы незаметно утащить Никиту в спальню, чтобы зацеловать его до звездочек перед глазами, мама, пристально следящая за движениями моих рук, вдруг спрашивает:       — Жень, а что у тебя с пальцем?