君へ

рену откровенно не нравятся дорамы про любовь, еще и одностороннюю, но он стоически выдерживает две серии, прильнув к плечу и устроившись совсем удобно. ну, а чего ему жаловаться? пока шо занят и болтает о чем-то своем, он может спокойно подумать — снова — и попялиться куда угодно, только не на экран. и вообще-то, его немного смущает тот факт, что он, не до конца выздоровевший, ошивается с шо почти круглосуточно. осталось еще целоваться полезть, чтобы наверняка, и пиши пропало. — тебе неинтересно, да? — что? — подняв голову, он долго обрабатывает вопрос, а потом вздыхает и мотает ей. — нет, интересно, просто… — мне на самом деле тоже не нравится. — они смотрят друг на друга какое-то время, пока шо не начинает смеяться, а рен не мычит и не хлопает его по плечу. и ради чего он терпел и пытался занять себя? боже, просто невозможно так жить, это же издевательство… — я тебя терпеть не могу, ты не мог сказать раньше, — бубнит он, разочарованный во всех смыслах и сцепляет руки на груди, чтобы обиженно проследить за шо взглядом, пока тот лезет к ноутбуку и бросает очки рядом. — мы смотрели эту тягомотину, пока я чуть не заснул… и я бы заснул, если бы не ты! — ну прости, прости, что мне еще сделать? — он оборачивается к рену, который уже успел извернуться всеми возможными способами от своего расстройства и в конце концов растянулся поперек кровати. — а что тебе вообще нравится? ужасы мы смотреть не будем, мне и так спать немного осталось… — давай просто посидим еще и я пойду. — рену мерещится неправда в собственных словах, потому что он осознает, что с огромной долей вероятности ему станет лень идти к себе, когда они наговорятся. это может и не закончиться всю ночь, но мысль о том, что шо нужно в любом случае лечь раньше четырех часов — однозначная. у них не так много общего, как кажется, кроме любви к музыке и общих жизненных принципов: рен совершенно другой по всем фронтам, начиная местом, где он родился, и заканчивая работой до дебюта. его тянет на споры — шо же обычно дипломат высшего уровня, способный свести на нет даже драку. он не любит солнце и всю эту пляжную историю, а шо весь целиком состоит только из рассказов о том, какой океан прекрасный ранней осенью и прочее-прочее. нет, это даже здорово, что они могут узнать разные мнения и видения всех на свете вещей, вот только… только вряд ли эта их разница играет на руку, когда речь заходит куда-то дальше. о чем-то ближе к сердцу, чему-то, приятному душе, о чувствах и вот этом вот всём. смутное ощущение давно колет, как впившаяся заноза, потому что рен понимает, насколько малы шансы оказаться чем-то большим. шо — тот человек, что рассказывает с восхищением и чем-то совершенно влюблённым о своих друзьях откуда-то из прошлой жизни, которые завели жён, семьи и тому подобное. и это, ну, навевает определенные мысли, скорее всего являющиеся правдой. вряд ли, если он узнает, очень вряд ли он удивится, потому что рена, кажется, можно прочесть как открытую книгу. у него в глазах не исчезают сердечки, и быть уверенным, что шо определенно всё знает, можно точно. вслух — всё еще нет, потому что нарушить комфорт и убить что-то, что могло бы вырасти и стать большим, не хочется. это явно больше, чем просто «хорошие приятели» или «коллеги», но шо ни за что себе не признается, даже если и чувствует. это — «я развернул всех назад, потому что тебе стало плохо», это — «я буду сидеть с тобой пока ты не заснешь, даже если это будет в пять утра», это — «я купил тебе всю еду, что ты любишь» и рену почти физически хочется от этого зареветь. это мимолетно, в жесте — поправить взлохмаченную прядку на затылке и улыбнуться, — в слове поддержки — ты был так хорош — или просто во взгляде. и он ни за что не хочет потерять это, чего бы то ни стоило. даже притворяться друзьями, а не любовниками в одну сторону, тоже. — ты чего? живой? — шо щелкает у него перед носом, когда рен неловко моргает и кивает несколько раз, прежде чем подняться и сесть ровно. — о чем задумался? слов много, и они постоянно рвутся наружу, но всё, что рен может сказать (совсем ни к месту) это: — мне тут недавно сон приснился… — хочется стукнуть себя по голове и прикусить язык, а лучше вообще набрать воды в рот и замолчать. рен вздыхает, придумывая, как бы вывернуть сон так, чтобы это не выглядело как отвратительно невинная фантазия о них двоих в бабочках и цветочках, и ломается. — нет, ничего, просто сон странный, вот я и думаю… — будешь еще? — шо протягивает ему тарелку с оставшимся виноградом, и рен мысленно благодарит его хотя бы за отсутствие дотошности и любопытства. — а то жалко оставлять. так что за сон? — кошмары, ничего необычного, просто все умирают самыми разными способами, а потом восстают и меня пугают, — невозмутимо продолжая есть, он укладывается на подушку и поджимает к груди колени. такие мысли почему-то — даже интересно, почему же — заставляют его почувствовать себя совершенно разбито, и, уставившись в одну точку, он продолжает закидывать ягоды в рот и молча жевать. — а давно? ну, спать не мешают? — уперевшись ладонью в одеяло и наклонив голову ниже, он тянется украсть одну прямо перед тем, как рен потянется к ней рукой, чем заслуживает абсолютно логично злой взгляд. — может, это что-нибудь побочное от болезни? — не думаю, — он жмется щекой к мягкой ткани и шмыгает. врать не так сложно, как казалось, но не очень приятно. — не знаю, почему это и откуда. — хочешь остаться тут? — шо точно знает ответ, потому что его глаза улыбаются, и внутри что-то шевелится. он иногда так делает, специально, кажется, чтобы заставить рена верить в какие-то шансы, что у него есть возможность трактовать каждую такую ситуацию не просто как жалость. — нам обоим явно не помешает поспать подольше. он даже не дожидается из приличия, когда рен ответит, он просто молча встает, щёлкает выключателем и заставляет весь мир вместе с ним самим раствориться в темноте. это странно. это так непривычно, что пугает, хотя вчера они точно также заснули в одной кровати и мир не разрушился, ничего не взорвалось и не исчезло. рен ищет еще хоть какие-то объяснения своей реакции, прежде чем его заботливо укрывают одеялом и возвращают тарелку на полку, но ничего не находит. ни сопротивления, ни грусти, ни еще чего-то. даже если это жалость и подачки потому, что он болеет и чувствует себя самой ужасной зачерствевшей булкой на свете, его это устраивает. — спокойной ночи. с кровати меня не выпинай ночью, ладно? — шо посмеивается, еще раз берет в руки телефон — забавно щурится, проверяя, включил ли звук, — а потом неожиданно поворачивается так, что рену не остается ничего, кроме как вжаться лопатками в стену. он здесь. на расстоянии ладони. и теперь рен понимает, чем это отличается от вчерашнего дня, и теперь ему становится по-настоящему смущенно. то была случайность, из-за огромного времени, потраченного на бессмысленные разговоры, они так устали, что даже не смогли расползтись с одного места. сейчас же… это преднамеренно. шо точно понимает, как много сил рен прикладывает, чтобы не прилипнуть к нему всеми конечностями и не выдать ему признание в любви на несколько томов. он улыбается, прикрыв глаза, и шуршит краем одеяла. — я не кусаюсь. шо из жизни определено кусается, и рену, наверное, остается сделать вывод о том, что это уже сон? тогда можно объяснить, почему все так внезапно, сумбурно, и почему у него не колотится как бешеное сердце. это просто сон, и он успокаивает себя тем, что это явно не кошмар. целовать уже можно? проходит вечность, а он так и не решается пододвинуться ни на сантиметр: а вдруг не сон? а вдруг окажется, что он вытворит такое в реальности? как рен потом ему в глаза вообще смотреть будет и еще какую-то деятельность с ним вести? ну как? настойчивое отсутствие расстояния его угнетает и не оставляет совершенно никаких вариантов. рену не хочется рисковать, ему вообще ничего не хочется, не хочется, чтобы это все было так смешно и глупо, не хочется, чтобы руки так предательски тянулись к чужому лицу в кромешной тьме. — если ты мне снишься, то ты должен знать, что было в прошлый раз. — последняя попытка остановиться, потому что шо из реальности этого знать никак не должен. — тебе не без разницы, в каком месте целоваться, или ты просто не хочешь? безрассудство — его первое имя, и только за ним идет рен, поэтому он даже не особо слушает ответ и наклоняется навстречу. вздохнуть нет сил, а лёгкие связало и сжало до такой боли, которую и описать-то сложно. может быть, ему нужна всего секунда, чтобы отточенным движением погладить по щекам большими пальцами и окунуться в ледяную воду с головой: в груди что-то рвётся на части, когда он чувствует, что его целуют в ответ. не сравнить с прошлым сном, но рен и не собирается, потому что думать ему мешает примерно всё. чужая ладонь на затылке, аккуратно поглаживающая по совсем коротким волосам, улыбка, которая непроизвольно вылезает, и смешки. шо смеётся — отстраняется совсем коротко, а потом снова и снова целует, будто после этого случится конец света. рен заползает выше, выпутывается из одеяла и опирается ладонью о кровать, чтобы подставить лицо под едва ощутимые поцелуи, а потом нависает сверху и тоже смеётся. это вырывается как-то само, непроизвольно и бесконтрольно, точно также, как он снова наклоняется и целует, пока шо цепляет его за воротник кофты сзади. сердце вдруг просыпается и принимается стучать с какой-то совершенно ненормальной силой, и рен наконец отстраняется совсем. облизывает губы, пялится ему в лицо — теплый и совершенно не такой взволнованный, судя по дыханию, — и… как можно отказать себе в удовольствии сделать это опять? у него не получается прерваться хотя бы на пять минут, потому что всё, что он так долго копил, жаждет выбраться наружу. в какой-то момент в поцелуй вдруг влезает вкус несанкционированных соленых слез, и рен прекрасно понимает, что плачет сам, потому что он знает, что это не сон. ему за мгновение становится так сложно сдерживаться, что он мычит и с судорожным вздохом отстраняется, угрожая самому себе разреветься еще сильнее. руки трясутся, а вместо слов получается только по-глупому всхлипнуть и зарыться в подушку лицом. — ты чего, чего такое, ну? — шо садится рядом, мягко переворачивает на спину и смотрит своими большими грустными глазами куда-то внутрь. рен не может связать и двух слов, только жмурится и трет мокрое лицо ладонями в попытке прогнать это. — все хорошо ведь?.. ему до того больно и смешно, что ни в одной ситуации он не испытывал такие противоречивые чувства одновременно. каково это, узнать, что все было не просто так? ему хочется задушить шо за молчание — столько лет, столько лет без единого слова, но в эту же секунду он понимает, что по такой логике и себя тоже задушить должен. и этого ему тоже хочется. но больше хочется не душить, а целовать, и так долго, чтобы челюсть устала. — я боялся, что у тебя в голове кроме нормальной семьи в будущем ничего нет… — теперь это кажется совершенно глупой мыслью, и она заставляет немного расслабиться, но все еще делает больно. он не перестает, заикаясь, шептать и впиваться крепче в предплечья ногтями. — я так не хотел, чтобы всё это… чтобы это всё… — ничего не кончится. — рен облизывает мокрые губы прежде, чем шо снова наклоняется с едва ощутимым поцелуем. опьяняющее ощущение, что он так близко и совершенно по-настоящему, заставляет сходить с ума и визжать где-то глубоко внутри себя. но вместо этого рен обнимает за плечи уже окончательно, ждет, пока шо прильнёт ближе, и крепко-крепко сжимает руки. голос на ухо шепчет: — это больше не сон. слезы снова подкатывают, но у рена получается себя сдержать, и ладони сами непроизвольно зарываются в волосы на затылке. шо здесь, самый настоящий и неповторимый. целует в висок так аккуратно, почти невесомо, что непролитые сейчас слезы — это определено счастье, а не печаль. в каждом его прикосновении — нежность, безграничная и наконец-то на сто процентов понятная, близкая и совершенно невыносимая. возможно, он никогда не осознавал, что любит так сильно. но теперь это понятно как дважды два, и рен клянется, что никогда не чувствовал себя более здоровым и живым, чем сейчас.