Я принимаю каждую частичку тебя

— Мы можем поговорить? Вопрос в лоб. Юра подавляет тяжёлый вздох. Конечно, это же Костя, но: Во-первых, зачем ему беспокоиться за него? Во-вторых, почему он защитил его? Безусловно, у них хорошие взаимоотношения, а Гром далеко не раз прикрывал тыл в окружении врагов, однако... это другое. — О чём? — Смирнов улыбается. Непринуждённо, очевидно, что натянуто, но по-другому не может — давать слабину ещё больше нельзя. Вообще нельзя. — Мужик должен быть сильным, а не такой размазнёй, как ты. — Перестань, Юр. Я должен знать, что с тобой происходит. — За-зачем? Тоже д-думаешь, что я пидор? — Нет. Пойдём на кухню. Смирнов не хочет. Только сопротивляться бессмысленно, вспоминая временами излишнюю упёртость своего... друга? Друга ведь? Или тот тоже такого мнения о нём? А если Костя узнает правду, расскажет отделу, а потом будет смеяться? Нет. Не должен. Это же Костя. Понимающий Костя Гром. Точно не должен? — Почему тебя так задели их слова? Юра поджимает губы. Садится за стол, пытается понять, как правильно ответить, как осторожно сползти с темы, как отвлечь внимание усевшегося напротив Грома. Очевидно, никак. — Зачем тебе это, Кость? — Смирнов делает ещё одну попытку возразить, перевести тему — всё, что угодно, лишь бы оттянуть неизбежное. — Хочу понять, с какой силой бить этих придурков, если такое повторится. Забавно. — У меня батя таким же был, — начинает Юра, прочистив горло коротким кашлем — в нём собирается ожидаемый ком, наличие которого приходится не просто игнорировать, но и подавлять. — Терпеть этого идиота не могу, блять. Слово в слово, Кость, слово в слово, понимаешь? Смирнов ударяет кулаком по столу, второй ладонью проводит по намокающим глазам, незаметно стирая лишнюю влагу. Конечно, он умалчивает о побоях. Умалчивает о шрамах, навсегда отпечатавшихся на теле, как клеймо отвратительного сына. Умалчивает о моментах, когда втайне от родителей бегал к бабушкам-знахаркам, чтобы отдать им последние деньги и взамен получить оберег; о том, как пользовался различными народными средствами, ведь все в округе дразнили из-за уродливой и небрежной лысины — отцу было всё равно, как стричь. Он оставлял некоторые участки волос нетронутыми и уходил за очередной бутылкой, оставляя маленького Юру наедине с самим собой — в такие моменты спасением служила мама. Пытающаяся подбодрить и каждый раз, в тайне от мужа, помогающая привести себя в порядок. — Ты никогда раньше не рассказывал это, — бормочет Костя, опустив взгляд на собственные руки. Смотреть в Юрины глаза, наполненные болью, нельзя, потому что он знает — тогда тонкая нитка доверия между ними порвётся; тогда Юра выгонит его из квартиры и скажет, чтобы не лез не в своё дело. — Никто и не спрашивал, — огрызается Юра. Резко. Да. Может хотя бы так Костя уйдёт? Он встаёт. Неужели получилось? Или узнал всё, что хотел? — Юр. Я постараюсь сделать так, чтобы этого не повторилось. Если хоть кто-то ещё раз скажет подобное в твою сторону — дай знать. Смирнову хочется съязвить, но он понимает — при повторе нападки не справится, опять с головой окунётся в воспоминания и не сможет дать отпор, не сможет остаться на месте и не убегать. Явно недовольный своим поведением, Юра кивает. Закрывает за Костей дверь и сдавленно матерится. С его присутствием было легче. По крайней мере, остаться наедине с происходящим в голове было невозможно. Ноги сами несут в ванную комнату, останавливают прямиком напротив испачканного в пятнах воды зеркала, а руки, в свою очередь, стягивают одежду, всегда действующую как защитный купол — Юра хочет понять, что с ним не так. Первым делом внимательный взгляд цепляется за волосы. Не такие длинные, как раньше, после смерти отца, — тогда Юрка решил оторваться и делать всё, что ему запрещали, – однако, судя по всему, всё-таки неприемлемые мужчине. Отрезать? Нет. Нельзя. Некрасиво. Уродливо. Смирнов любит свои волосы в разы больше, чем самого себя. Будет жалеть. Лучше быть пидором, зато хоть немного нравиться самому себе. Дальше опускается ниже. Ниже ключиц, к животу. К ужасному, торчащему животу, на котором слишком мало растительности — точно не мужик. Баба. Смирнов вцепляется в кожу ногтями, сгорбившись. Тянет. Пытается избавиться от жира, пытается вырвать кусок тела, ощущая, как к глазам стремительно подступают слёзы. Урод. Сука, какой же он урод. Не получается. Ничего не получается. Остаются лишь розовые, словно горящие огнём полосы. Собственные глаза цепляются за отметины. Шрамы. Вот тут, ближе к боку, удар от ножевого — папа разозлился, потому что мальчик впервые попытался дать ему отпор. Недалеко — еще несколько пулевых, полученных на заданиях. Говорят, шрамы украшают мужчин. Юра в очередной раз убеждается, что он им не является. Плечи и бёдра покрыты белёсыми полосками, которые на этот раз Юра нанёс самостоятельно, во время очередной истерики. На запястьях такая же история, только в больших количествах и украшенная следами от ожогов — Юра помнит, как тушил тлеющие бычки, прижимая их к коже. По щекам начинают течь слезы. Слабак. Какой же он слабак. Отец говорил правду. Пидор. Отвратительный сын. Ничтожество. Жалкое подобие человека. Юра не сдерживается. — Сука! — кулак прилетает в зеркало одновременно с криком, разбивая его на несколько крупных кусков — хотя большая часть тех разбивается на мелкие, столкнувшись с полом. Смирнов чувствует, как стекло разрезает кожу, всхлипывает и бьёт ещё раз, окончательно разбивая костяшки руки — заслужил. Точно заслужил. Волосы липнут к лицу из-за выделяющегося пота и слез, заслоняют обзор, но это не мешает Юре безжизненным мешком свалиться на холодный пол, не мешает взять один из осколков и с силой провести вдоль живота, оставляя достаточно глубокую кровоточащую рану. Не помогает. Не приходит в себя. Под удар попадают ноги, плечи, тыльная и внутренние стороны рук, из-за чего кафель заливается кровью. Внутренняя сторона ладони порезана благодаря излишне крепкой хватке. Отпускает. Постепенно отпускает. Юра прижимает колени в груди, игнорируя боль и продолжающую литься кровь, утыкается в них лицом и пытается сжаться в крошечный комочек, как в маленьком возрасте, прячась от ударов отца.