Я принимаю каждую частичку тебя

— Юр, спишь? — Костя удивлённо заглядывает внутрь квартиры, дверь которой, почему-то, поддалась ему — безусловно, можно запросто списать всю на банальную усталость, причём, эмоциональную в том числе, однако мужчину немного смущает отсутствие ответа. Он снимает обувь, подхватывает кончиками пальцев ключи, лежащие на чужом комоде, — пришлось вернуться именно из-за них, — и осторожно шагает вглубь помещения, ощущая, как внутри испуганной птицей трепещет необъяснимое ему волнение. В спальне пусто. Кровать помятая, расправленная, и при этом холодная. Юры тут не было. Где? На кухне, где они сидели, не осталось никого, кроме включенного света. Ванная. Точно. Возможно, он просто решил принять душ, а из-за шума воды не реагирует на звуки? Тогда почему этого самого шума не слышно, а дверь слегка приоткрыта? — Можно? Я у тебя ключи от квартиры забыл, реши... Юра? Юра, блять, Юр, — стоит только приоткрыть дверь, как собственное сердце разбивается на множество мелких кусочков. У Кости, казалось, застыли все внутренности от ужаса. Конечно, с его работой доводилось видеть вещи и хуже, раненного Смирнова в том числе, однако... — Ты чего? Что случилось? Не молчи, блять, Юра, — Гром падает рядом с ним за колени, окидывает взглядом испачканный пол, осколки, некоторая часть которых измазалась в крови. Сука, сука, сука, нет. Получается оторвать ладони от головы, высвободить пряди волос из излишне крепкой хватки и заставить посмотреть в глаза. Пустой, абсолютно безжизненный, сломанный и испуганный взгляд. — Юрка, что ты наделал? Смирнов пытается. Пытается сказать, но из горла вырывается лишь бессвязный хрип. Слёзы текут по щекам, пока сам мужчина отчаянно мотает головой, дрожащими руками пытается оттолкнуть Костю от себя, пытается отползти сам, ощущая, как осколки рассекают кожу в до этого абсолютно чистых местах, вызывая неконтролируемо шипение. — Тихо. Тихо, не двигайся. Зачем ты... твою мать. Где аптечка? — Костя смотрит хмуро, держит за плечо, пока Смирнов, не отдавая отчета своим действиям, резко и неожиданно хватается за близ лежащий осколок, пытается поднести его к и без того израненному запястью. Не получается. Гром успевает схватить, чем вызывает боль, вынуждает Юру неосознанно выкинуть стекло из рук и, кажется, от этого прийти в себя. — Не смей, Юр. Хватит. Успокойся. Смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня. Юра пытается, честно пытается сохранить взгляд. Ему нечего терять. Он уже и так показал, насколько жалок. Показал то, что было под запретом, что ежедневно осуждалось даже самим собой. — Т-т-та... — всхлипы мешают говорить. — С-с-спал... — Смирнов кашляет, поднимает на хмурого Костю полный надежды взгляд. — Спальня? Кивает. — Пойдём туда. Тебе нельзя тут находиться. Пошли, вставай. Я помогу. Юра сомневается. Боится. Не хочет. — Н-но... — Юр, пойдём. Костя поднимает его с колен, плотно сжимает губы от мучительного стона, слетевшего с чужих, окидывает взглядом израненное тело, ужасаясь ещё раз — больше всего внимания к себе привлекает длинная рана на животе. Зачем Юра сделал это? Почему? Что его заставило и чем он распоряжался? Мужчина обещает, что обязательно узнает ответ на каждый вопрос. Смирнов податливый. И молчаливый. Это пугает больше всего. Он никак не сопротивляется его прикосновениям, терпит боль, трёт лицо ладонями, опускает взгляд, морщится и громко всхлипывает, готовый зарыдать в голос. Костя не задаёт вопросов, усаживает друга на кровать, отходит лишь после того, как окончательно убеждается в его способности сидеть самостоятельно. Костя ищет аптечку, нервно отдёргивая ручки всех тумб, попадающих в поле зрения. Костя становится перед сгорбившимся мужчиной на колени, не зная, с чего начать. Тянет руки. Юра отталкивает, за что получает серьёзный взгляд. — Юр. Одного слова достаточно, чтобы Смирнов, вздрогнув, словно от страха, покорно убрал руки в стороны. Нет. Унизительно. Слишком унизительно. Он обещает себе закончить начатое, как только Костя оставит его наедине, как только вернётся домой, к своему сыну, уйдёт на работу, или.... или что-нибудь ещё. Такое ведь возможно, верно? Не будет же взрослый мужик носиться с ним, как с ребёнком. Точно не будет? Промоченная лекарством ватка проходится по животу, чем заставляет Смирнова не только сдавленно зашипеть, но и укусить щеку изнутри с такой силой, словно норовится откусить кусок кожи. Гром видит, не останавливается, продолжает, нахмурившись сильнее — иначе нельзя. Нужно терпеть. Юра ощущает себя ничтожным каждую секунду, вздрагивает от каждого прикосновения, избегает каждого взгляда, либо отводя глаза, либо опуская тяжёлые веки — стыдно. Ему стыдно. Никто, особенно Костя, вроде как, самый близкий, самый нормально относящийся к нему человек, не должен был видеть всего этого. Он наверняка поменял своё мнение, да? Точно. Точно расскажет остальным, Точно будет смеяться, точно будет подшучивать, точно... — Слышишь меня? Есть другое постельное бельё? — его голос прерывает мысли. Смирнов содрогается всем телом, поднимает испуганный взгляд, намеренно игнорируя глаза —не хочет увидеть в них отторжение, отвращение и ожидаемую ненависть раньше времени. — Д-да, там. Не н-надо, Кость, я... я но-нормально. Не надо. П-правда, Костик. Иди домой. Костик молчит. Думает. И всё-таки сдаётся, качая головой, пока прячет аптечку на место. — Уберу и пойду. Ложись спать. Юра открывает рот, чтобы возразить. – Юра, ложись спать, — уже более комадующим тоном. Не хочет. Юра, признаться, вообще не хочет, поэтому вырабатывает в голове план — делает вид, что ложится. В самом деле накрывает свое тело одеялом, укладывает голову на подушку, отвернувшись к стене. Осталось дождаться, пока Костя уйдёт. И можно закончить начатое. Можно скрыться от позора.