Я принимаю каждую частичку тебя

Юра засыпает. Для лишённого сил организма требуется около двух минут, чтобы провалиться в крепкий, необходимый для восстановления сон, прислушиваясь к звукам за спиной. Шагам. Дыханию Кости. Казалось, тот бродит по квартире в поисках чего-то. Мужчине хочется повернуться, хочется спросить, помочь найти, а уже потом — вновь остаться наедине с собой, с отвратительными мыслями и сильной ненавистью к каждой секунде своего существования, которую отец наверняка бы одобрил. Юра не слышит, как с коротким скрипом прикрывается дверь ванной комнаты, как несколько осколков стекла падают на пол, как Гром шипит, случайно порезав подушечку указательного пальца. Не слышит, как пшикает моющее средство, не слышит, как под мокрой тряпкой скрипит пол. Как смытая кровь выливается в умывальник, и как тяжело начинает дышать его друг спустя некоторое время — нервничает. Погружается в мысли. Зачем Юра сделал всё это? Зачем пытался покончить с собой на его глазах? Из-за насмешек коллег? Глупости, они не стоят того! Костя вымывает ванную комнату на протяжении часа, приводя её в относительный порядок — осколки убраны, кровь вымыта даже из самых труднодоступных мест, умывальник — тоже. Все лезвия временно убраны в одни из самых далёких мест квартиры, которые только удалось найти. Глаза смыкаются, в наполненную тревогой голову прорываются мысли о сыне, оставшемуся одному без предупреждения. Игорёк не должен обидеться. По крайней мере, Гром пытается верить в это, мысленно представляя их завтрашний диалог. Чем заниматься дальше — мужчина не знает. Поэтому решает осмотреться, медленно ступая по квартире, ведь погрузиться в жизнь Юры настолько глубоко сейчас кажется чем-то безумно важным и необходимым. Открывая дверцу очередного неприметного ящика, в глаза бросается папка с яркой обложкой. Кинув взгляд на мирно посапывающего Смирнова, который уже успел перевернуться на другой бок и крепко обнимает одеяло руками, Костя жмёт плечами. Садится на пол и осторожно берёт найденный предмет в руки. Свет, доносящийся из ванной комнаты, вместе с привыкшими к лёгкой темноте глазами позволяют рассмотреть надпись. Альбом. Детский? Правильно ли так нагло врываться в личные воспоминания? Нет. Только Косте нужно разобраться, и это в разы важнее, чем собственные принципы. Первая страничка встречает парой фотографий. Юра. Маленький, счастливый, искренний и широко улыбающийся Юра. Уголки губ Грома приподнимаются против его воли. Он давно не видел своего коллегу таким настоящим. Беззаботным, без тонны проблем за спиной, в хорошем не только физическом, но и эмоциональном состоянии. Следующая страничка встречает несколькими фотографиями неизвестной женщины. На некоторых слоями перманентного маркера закрашена другая человеческая фигура. Ещё ниже — совместная. Юра сидит на коленях у этой самой женщины и со светящимися от счастья глазами смотрит на ломтик торта. "День рождения", — думает Костя, проводя подушечкой большого пальца по этой фотографии. Мама? Мама Юры? Следующая страница подтверждает догадки — ещё одна совместная фотография, где ярким розовым маркером обведено лицо всё той же женщины, нарисованы несколько аккуратных, как для ребёнка, сердец, а в самом большом красуется выведенное неровным почерком, не полностью поместившееся "Мамочка". Альбом закрывается слишком резко, с хлопком, после чего сразу же бросает взгляд на Смирнова — не проснулся. Даже не пошевелился. Гром забрался слишком далеко. Нужно остановиться, пока не поздно, несмотря на гигантское желание узнать Юру ближе, с другой, в разы более личной стороны. Нельзя. Без его ведома, без его согласия — ни в коем случае нельзя. Однако, мысли о прошлом назойливо рвутся в голову. Следом за ними воспоминания и, кажется, осознание — всё пошло из детства. Точно! Юра же говорил про отца, рассказывал, как тот позволял себе оскорбления в сторону своего сына! Именно он зачёркнут на фотографиях с матерью! Нужно узнать больше. Уже не такой. Вопрос в том, станут ли ему рассказывать? Костя уходит на кухню, выключив свет. Бросает взгляд на кресло, стоящее около стола, потом — на настенные часы, высчитывая, сколько времени можно уделить на отдых. Полтора часа. Не больше. По крайней мере, в разы лучше, чем ничего. Уместиться в позе, от которой отдалённо веет комфортом, удаётся через несколько минут — пришлось постоянно менять положение, отпуская грубые комментарии себе под нос. Уснуть не удастся. Вздремнуть — легко.

***

— Федь, сходи к Игорю, пожалуйста. Костя постарался выскользнуть из квартиры Юры как можно тише, прихватив с собой сразу две пары ключей. Одна — от его собственной квартиры, вторая — от квартиры Смирнова. Уже временно запертой квартиры Смирнова. Однако, от этого не легче — на счету всё равно каждая секунда, в груди ужасно сильное беспокойство, страх, что Юра проснётся, снова захочет пока покалечить себя, довести столь ужасное дело до конца. — И... ещё одна просьба. Можешь дать нам с Юрой отпуск на неделю? Или на несколько дней, — Гром вздыхает. Знает — просит слишком много, слишком нагло, но понимает — иначе никак. Игоря нельзя оставлять в неведении, а Юрку — одного. Федя думает, причём, думает достаточно долго, взвешивая все "за" и "против", а уже после, тяжело вздохнув, одобрительно качает головой. Если Гром берёт выходной, причём, не только для себя — определённо случилось что-то ужасное. — Это из-за вчерашнего? Берите, Кость. Неделя. Без вас отдел за такое время, надеюсь, не развалится. По крайней мере, основная часть. Эд дома остался, ты хорошенько его приложил. Как начальник отдела осуждаю и не одобряю, а как друг — понимаю. Костя приподнимает уголки губ. — Спасибо, Федь. Ключи, — мужчина протягивает одну из связок. — Оставишь под ковриком, если Игорь решит пойти в школу пораньше. И даже не думай поддаваться на его просьбы остаться дома! — улыбка становится шире. Отцовская. Прокопенко видит. Видит и кивает в ответ. — Постараюсь.

***

Костя возвращается домой так же тихо, как пришёл. Ступает медленно, заперев за собой дверь, с опаской, прислушиваясь к доносящимся из глубины чужой квартиры звуков. Тишина. Взгляд падает на ванную комнату, дверь которой осталась приоткрыта ещё с момента сегодняшней ночи — значит, Юра не пытался зайти в ванную комнату, значит... — Юрка, — слетает с губ неожиданно тихо, на выдохе, с непривычной мужчине теплотой и ожидаемым облегчением. Его встречает не ужасающая картина, похожая на вчерашнюю, а что-то в разы приятное — спящий, с прилипшими ко лбу непослушными прядями, с растрёпанными, чем напоминают небрежное птичье гнездо, волосами, Смирнов выглядит трепетным. Трудно охарактеризовать испытываемое внутри. Ниже, из-под широкого одеяла, виднеется часть плеча, вынудившая мурашки пробежать по коже — не нравится не только наличие множества пластырей, а то, что часть из них съехала, видимо, оставшись на простыне. — Нужно переклеить, — думает Костя, не замечая, как взор устремляется обратно к расслабленному лицу. Юра выглядит не как красотки с обложек журналов, проснувшихся уже с тонной косметики на лице. Юра выглядит как... Юра. Как нужно. Увидеть иное было бы чем-то по-настоящему удивительным. Невозможным. Юра бормочет что-то нечленораздельное, крепче обнимая одеяло. Будить нельзя. Пускай наслаждается отпуском, ещё не подозревая о его существовании. Гром качает головой. Прихватив с тумбы пачку любимых Юриных сигарилл со вкусом ванили, уходит на кухню готовить завтрак.

***

Юра просыпается поздно. По крайней мере, по ощущениям — раскалывающаяся на части голова, отвратительная слабость, за ночь распространившаяся по всему телу, из-за чего шевелить конечностями становится практически непосильной задачей; волосы, растрепавшиеся, местами спутавшиеся в небольшие колтуны, абсолютная туманность внутри и, вынудившая вспомнить события, боль. В некоторых местах сильнее, чем бывало раньше. Значит, Костя действительно был тут. Значит, Костя видел уродливое тело, лично клеил пластыри на порезы и обматывал особенно глубокие раны бинтом. Но почему в ванной комнате так чисто? Почему бритвенных лезвий нет в привычном месте? Качнув тяжёлой головой в ответ на собственные вопросы, Смирнов медленно плетётся в сторону спальни. Обратно. К большому зеркалу до пола. Не обращая внимание на бьющий в нос запах сигарилл, смешанный с чем-то жареным. От отражения моментально морщится — всё слишком плохо. В разы хуже, чем он себе представлял. Ему нужно покончить с этим. Покончить раз и навсегда. Сбежать от позора перед своим коллегой, своим самым важным человеком. Сначала нужно разобраться. С причиной странного запаха. Может, он всё-таки умер, а происходящее сейчас — чудом принявший к себе рай? Смирнов натягивает мешковатую футболку, следом — домашние, уже потрёпанные штаны. Под конец — один из халатов. Тело закрыто. Почти все его повреждённые участки, исключая руки. С каждым шагом запахи становятся ярче, доносится негромкое бормотание, шипение раскалённого масла на сковородке, милый, едва уловимый голосок девушки из радио. — Костя? Удивлённый голос вынуждает мужчину вздрогнуть. Улыбнуться, кивнуть в знак приветствия, не выпуская сигарету из зажатых губ. Проснулся. Смирнов хмурится. С опаской усаживается за стол, наблюдая, как Гром перекладывает еду со сковороды в тарелку, — когда только успел так освоиться в чужой квартире? — ставит её прямиком перед носом и протягивает вилку. Непринуждённо. Совершенно. — О-объяснишь, что происх... Блять, Костик. Юра взрослый. Юра взрослый, весьма самодостаточный мужчина. Юра взрослый, весьма самодостаточный мужчина, имеющий острую необходимость в виде наличия близкого человека, способного позаботиться и поддержать в нужный момент. По крайней мере, на правдивость столь смелых заявлений стоит надеяться. Юра давно не ребёнок, но всё равно неконтролируемо приподнимает уголки губ, опустив взгляд — яичница вместе с нарезанными овощами расположена в виде причудливой мордашки. — Кость, мне н-не пять лет, ну б-блять, Костя... — Ага, — Гром улыбается, ставит тарелку себе и садится напротив, затушив сигариллу в раковине. Не послал. Не выгнал. Уже хорошо. — Т-ты чё тут вообще? Почему не ушёл? Где спал? Или не спал? На Костю обрушивается любопытный, прищуренный взгляд, на что он только качает головой, предвещая несколько важных разговоров в ближайшем будущем сегодняшнего дня. — Не захотел. Привёл всё в порядок и занял кресло, в котором ты сидишь прямо сейчас. Ты... как себя чувствуешь? — Лучше всех! Врёт. — Юра. — Н-ну... блять, л-ладно! Б-болит немного. Как к-комарик укусил. Жить буду. Последняя фраза для Смирнова звучит особенно смешно. Будет, конечно же. Гром медленно кивает в ответ. — У тебя есть время восстановиться. Федя дал нам отпуск. На неделю. Чтобы мы отдохнули и остыли. Глаза распахиваются сильнее обычного. — О-отпуск? Т-ты чё, на работу сходил уже? Не понимаю, к-как отпуск, ка-какой... — Юра опускает голову, видя, как начинают мелко подрагивать держащие столовые приборы руки. От внимания Грома это тоже не уходит. Как и тот факт, что за весь диалог мужчина съел лишь несколько кусочков нарезанного огурца. Не нравится? Неужели? — Пойдём ко мне в гости? — Костя продолжает задавать непринуждённые вопросы, старательно делая вид, словно ничего не произошло. — Давно не был, да и... Игорь соскучился, наверное. Ты поешь только, ладно? Последние слова звучат с вырвавшимся волнением. Перед глазами всплывает картинка порезанного живота. Смирнов моментально качает головой. Несмотря на потрясение сразу несколькими новостями, — отпуском и приглашением в гости, — тема еды, одна из болезненных, привлекает больше внимания. — Н-не хочу. Врёт. Живот скручивает от голода. Желание стать красивым и сбросить минимум десятку килограммов сильнее. — Не голодный. Спорить сейчас нет смысла, несмотря на обыкновенный здравый смысл, коего в голове Грома с запасом — при всём своём желании, его друг не может быть голодным. Тело страдало слишком сильно, причём, не только из-за повышенной активности на работе. Потом. Потом обязательно нужно поднять эту тему. Так просто оставлять её, тем самым позволяя Смирнову медленно убивать себя, нельзя. — В гости да-давай. А ты уверен, что Игорёк будет рад м-меня видеть? — Уверен.

***

— Рассказывай, — тяжёлый взгляд обрушивается на него. — Что? — Обо всём, Юр, рассказывай. Юра сжимает губы в плотную полоску. — Не хочу, — как капризный ребёнок. — Юра. Чёртов Гром с его упрямостью! — Меня отец пиздил, К-кость. Глаза мужчины напротив округляются. Безусловно, Смирнов недавно говорил, что его родной человек был далеко не самым лучшим, ведь позволял себе оскорбительные слова в сторону сына, однако... — Пидором называл. Привил мне звание отвратительного сына. Т-ты же видел ту хуйню на теле, да? Видел, блять, сто процентов видел. Он оставил. Кучу следов за собой оставил, с-слишком много, н-не только физических. Я пытался. Честно, п-пытался игнорировать, пытался думать о другом, пытался принять в-всё, пытался не верить, но... Это пиздец, Кость. Ч-честно, полный, — Юра отводит взгляд, не в силах наблюдать за тем, как в чужом удивление смешивается с жалостью. — Н-не получилось. Терпеть себя не могу. А б-батя прав был. И Эд прав был, з-зря ты его так, К-кость... Я устал. Реально, устал, вот и р-решил закончить... Я урод. Реально. Не спорь. Урод. В-во всех смыслах, вообще во всех. И нахуй никому не нужен. Д-дай мне сдохнуть и всё, Кость. Пожалуйста, — он зарывается пальцами в волосы и опускает голову. В области горла стоит ужасный ком. — Я-я ужасный сотрудник, у-ужасный друг, ужасный сын, ужасный партнёр, ужасный ч-человек, я... Серьёзно. Оставь меня. У тебя к-классный сын, классные друзья, классная репутация, классная внешность, у т-тебя всё классно, Костик. Т-тебе не н-нужно такое п-пятно в жизни. — Это не выход, Юр, — Гром всё-таки подаёт охрипший сильнее привычного голос. Рассказ Смирнова, его неожиданные откровения по-настоящему поразили. Почему так сразу? Неужели действительно надеется, что Костя так просто отпустит его и разрешит убить себя? — Вообще не выход.