Взращивая пепел | 𝐆𝐫𝐨𝐰𝐢𝐧𝐠 𝐭𝐡𝐞 𝐚𝐬𝐡𝐞𝐬

Следующий день после совета начался для Келл'те с глубокой ночной тишины, когда даже светлячки устали мерцать и залезли под чешуйки коры, чтобы лечь спать. Молодые панопиры, обосновавшиеся совсем недавно на одной из ведущих веток дерева, спускали свои стебли все ниже, надеясь поймать в свою ловушку какую-нибудь невнимательную жертву. Насекомые, насмехаясь, нарочно делали пару виражей вокруг зооплантов и скрывались в своих щелях.        Келл’те сидела в корнях молодого дерева, в небольшой нише, скрытой завесой струящихся лиан с верхней ветки, которые еще создавали естественное укрытие, подсвечивая тайную полость голубо-зеленым оттенком.        Ей не спалось от увиденного накануне, и сам собой нашелся идеальный способ заглушить мысли. В руках девушка перебирала связку сухих стеблей си’оранги — растений, чей сок, попав на кожу, оставлял ощущение ледяного жжения. Нужно очистить их от жесткой коры, не повредив внутренние волокна. Работа ювелирная, невыполнимая без полного погружения в процесс, что подходило идеально.        Пальцы, длинные и чуткие, скользили по стеблям, снимая тончайшие полоски вдоль стебля. Каждое движение отточенное, лишенное спешки. Такое же, каким был её взгляд, когда она часами наблюдала за течением сока в больном растении, пытаясь понять причину его болезни.        Внутренний взор, вопреки своему запрету, нарисовал Нетейама не в статичном положении, а в вечном движении. Даже когда он сидел, как позавчера рядом с отцом, в нём чувствовалось напряжение готового к броску воина. Его внимание никогда не было сосредоточено на чем-то одном — оно дробилось, сканировало периметр, оценивало, изучало все вокруг себя.        Разница между ними настолько фундаментальна, что успокаивала. Они созданы из разных стихий: она — из земли и покоя, он — из воздуха и движения. Их пути не могли пересечься по-настоящему, отчего она тогда ночью задалась вопросом, почему не разговаривали раньше?        Он недавно перестал за ней следить, как за чужачкой, и теперь ей отчего-то подумалось, что старший сын вождя сможет принять её как равную, одной из его соплеменниц. Той, что дрожит при виде своей наставницы? Той, чей икран летает как сумасшедший, выдавая её панику и не до конца полное слияние разумов? Такая мысль заставила целительницу хмыкнуть, отрицательно покачивая головой в стороны, все очевидно. Вчерашний танец служил лишь подтверждением: он принадлежал миру, где Айра с её дерзкой улыбкой и вызывающим взглядом была своей правильной, понятной частью его жизни. Нетейам и Айра играли свои партии безупречно: наследник вождя и достойная воительница-союзница и это правильная, предписанная обычаями динамика.        Она запрещала себе чувствовать что-то помимо мира Великой Матери. Настоящая целительница не позволит себе тонуть в отравленных водах личных чувств. Келл'те прищурилась, с усилием направляя всё внимание на хрупкий стебель в руках, выжигая из памяти непрошеные образы, и это вовсе не ревность, что сейчас грызет изнутри. Ревность — эмоция собственника, требующая и подтверждающая права, которого у неё не было и быть не могло в принципе.        Скорее, наблюдение, как если бы она, слушая стройную песнь леса, вдруг услышала резкий, чужеродный звук человеческой машины. Звук громкий, яркий, привлекающий внимание, но от этого он не становился частью гармонии. Он существовал, и его присутствие где-то там, на другом краю поляны, лишь подчёркивало её выбранное одиночество в тени. Не собственное одиночество, а фундаментальное, как тот факт, что корни уходят в землю, а ветви тянутся к небу, таков естественный порядок вещей. Так почему же тогда…        ... когда она представила его улыбку, обращённую не в её сторону, а туда, где царил свет и смех, под рёбрами холодно и остро сжалось, будто выворачивало наружу? Почему одно лишь мимолётное, навязанное памятью видение: как его пальцы скользнули по коже груди Айры (случайно? нет, в том отточенном, полном намерений танце не могло быть случайностей) — заставило её пальцы, столь чуткие и послушные мгновение назад, дрогнуть и надорвать драгоценное, почти невесомое волокно си'оранги?        Раздался тихий, предательский щелчок. Она замерла, глядя на испорченную работу. Вот и разгадка — не в словах наедине в ночи, а в этом сломанном стебле, в её собственной, выданной телом слабости. Ответ горше любых логичных доводов.        Она отложила испорченный стебель, раздражённо выдохнув. Келл’те закрыла глаза и мысленно выругалась на себя за оплошность, нервно постукивая хвостом по земле. Дрожащий надрыв волокна был не просто оплошностью, и даже не ошибкой — это отступничество. Вероломство её дисциплины, её обета, данного Великой Матери, заключалось в безразличии к тому, что происходило в другом мире, кроме как мира Эйвы и установленного ей баланса.        Могла лучше слушать свое дыхание и контролировать руки, вместо делала что? Думала о том, кто смотрит не на нее. О том, чьи глаза отражали свет костра, о чужом смехе, который звучал правильнее её безмолвия. О пальцах, которые знали, как правильно лечь на лук, на поводья, на кожу другой — и делали это без тени её вечного внутреннего содрогания.        Особенно странное, нелогичное внимание к этой фигуре там, у склона, между огненных цветков. Могла бы не помогать разбираться с душевной болью воина, но тогда она перестала бы быть собой. Так из-за чего сейчас сидит и думает, прошла ли скребущая тревога внутри груди Нетейама? Или разгорелась только сильнее, или замолкла с помощью Айры?        Назло всем её усилиям, из глубин памяти всплыл другой образ. Не вечерний в позолоте огня, а дневной, яркий и тихий одновременно. Когда она, парализованная, застывшая под ледяным взглядом Моссы, стояла, и он, шагнувший, закрывающий собой источник страха. Его тёплое, твёрдое прикосновение к локтю, нарушившее ледяной плен мыслей. Никаких вопросов, никакого давления, лишь мягкое направление на нужный путь. Зачем это вспомнилось сейчас? В самый момент, когда она пыталась выжечь из себя любую мысль о нём?        Потому что этот жест не вписывался в её новую, удобную теорию для того, чтобы отречься, как делала всегда. Этот поступок не подходил в «правильную» роль парня и публичный жест. Конкретное действие, совершенное в тени, понятное только им двоим. Поступок того, который увидел не целительницу или чужачку, а просто девушку, застигнутую врасплох страхом.        Воспоминание обожгло её иначе, чем ревность. Не холодным осколком, а стыдливым уколом. Правда, которую нельзя было отрицать: он уже принял её, не как равную в его мире танцев и долга, а как ту, кого можно вывести из тьмы. И в этом простом жесте было больше подлинности, чем во всём вчерашнем празднике. В таком случае, данная ситуация лишь усугубляла, тогда это означало, что у него была к ней снисходительность, проявленная доброта сильного к слабой.        Мысли, как паразитные лианы, оплели её разум, и она позволила им это сделать. Позволила чужому присутствию — сильному, громкому, принадлежащему ему, проникнуть в самое священное: в её работу, в тишину, в точное пространство между пальцами, где рождалось исцеление.        Это предательство самой себя, и за такое предательство платят кровью. Уязвимость, настоящая, неприкрытая слабость перед своими желаниями. А слабость, как споры плесени на раненом растении, ей нельзя дать пустить корни. Её нужно выжечь, задушить в зародыше.        Девушка глубоко вдохнула, ощущая, как лёгкие наполняются холодной, безжалостной решимостью. Внутренний монолог — методичный и жёсткий, как работа лезвия на гнойной ране, которую необходимо вычистить.        «Эти мысли — сорняки, их не поливают вниманием. Их выдёргивают с корнем и сжигают.»        Она представила, как сжимает в кулаке тот мимолётный образ — его улыбку, обращённую не к ней, — и чувствует, как он рассыпается в пепел. Она не позволит этому мешать её работе, не позволит превратить её в взволнованную, уязвимую, в ту самую девушку, которая теряет контроль из-за взгляда парня.        То, что она сейчас сделала с волокном си’оранги — лишь сигнал. Значит, нужно усилить контроль, игнорировать, запереть это чувство ещё глубже, чем самый потаённый корень, в ту каменную скорлупу внутри, где хранились все прочие запрещённые вещи: детский страх, тоска по дому, и жгучая, ядовитая ненависть. Пусть там и остаётся, там. Рядом с ними у костра, пока не истлеет в темноте.        Разлилось ледяное чувство по груди, и она ощутила, как её внутренний пейзаж вновь выравнивается, превращаясь в холодную, безмолвную пустошь. Только так можно было стать истинной Тауками, целителем, знающей баланс Великой Матери.        Она взяла новый стебель, удвоив концентрацию. Её мир — среди терпкого запаха растения, в тихой беседе с болью, в миссии, которая была важнее любых мимолетных чувств. Чувства и другие личности появляются на тропе жизни для урока, и могут также уйти, как и пришли, только Великая Матерь всегда рядом: до жизни, во время и после.        Должна наблюдать за растениями, исцелять всех нуждающихся, запоминать новые травы и места; поддерживать весы баланса без толики внутренного интереса, именно так она может увидеть правду, неискаженную внутренними чувствами; и быть полезным инструментом для своего клана, а всё остальное — опасное отвлечение от обета.        Девушка так увлеклась самобичеванием и тонкой работой, что не заметила, как первые лучи солнца пробились сквозь полог и упали на её руки, озаряя проделанную работу. Взор сузился до стебля в её руках и до конфликта с собственными чувствами, которые она так яростно пыталась отринуть, даже не позволив им оформиться в чёткие слова.        Наконец, закончив обработку растения, Келл’те подняла голову и вдохнула свежий утренний воздух, чувствуя нотки распускающихся цветов. Решение было принято, чувства — загнаны в дальний угол сознания и накрыты тяжелым камнем долга.              

***

       Просьба помочь собрать солнцецвет не удивила, а только порадовала, поэтому Келл’те с охотой согласилась. Кири и Паук уже стояли с корзинами для сбора, перебрасываясь лёгкими шутками на смеси языков.        Дорога к поляне, где цвёл двойной солнцецвет, пролегала через светлую часть леса, где лучи утреннего солнца пронизывали листву, оставляя на земле золотистые блики. Паук, как всегда, шёл впереди, показывая путь с той серьёзностью, будто вёл разведгруппу на задание. Кири следовала за ним, изредка поправляя корзину на плече, а Келл’те шла чуть позади, погружённая в свои мысли, но уже чувствуя, как тревожный узел внутри постепенно развязывается под звуки их голосов.        — Начинаем? — спросила Кири, уже протягивая руку к ближайшему цветку.        Келл’те кивнула, но вместо того, чтобы сразу погрузиться в работу, задержала взгляд на Пауке, который с преувеличенной осторожностью, будто разминируя ловушку, присел у одного из стеблей.        — Осторожно, тут может быть цветочный засадник, — прошептал он, делая серьёзное лицо и сразу переводя взгляд на сосредоточенных девушек.        Келл’те фыркнула, а Кири не смогла сдержать лёгкую улыбку. Это была та самая, знакомая им всем игра — Паук всегда придумывал какие-то нелепые опасности для обычных дел.        — Засланник? — уточнила Келл’те, немного шире раскрывая глаза, когда обернулась на человека, смиряя того снисходительным взглядом. — Или, может, пыльцевой дух? — И то, и другое, — с наигранностью подтвердил Паук, начиная аккуратно срезать цветок. — Они коварны и могут чихнуть на тебя.        Кири закатила глаза, но смех уже звенел в её голосе. Келл’те, вначале собранная и сконцентрированная, почувствовала, как напряжённость в плечах ослабевает. Она взяла свой нож и присоединилась к сбору, движения были точными и быстрыми — годы работы с растениями делали своё дело.        Атмосфера вокруг была слишком легкой, чтобы оставаться в привычной серьёзности. Паук, закончив с одним цветком, вдруг изобразил, что его «атаковал» стебель — отпрыгнул в сторону с комичным вскриком, чуть не усевшись в куст колючей ягоды.        — Он живой! — провозгласил он, указывая на безобидное растение, и потирая слегка уколотое место на бедре.        Кири рассмеялась открыто с выходки парня, а Келл’те, не выдержав, позволила себе тихий, сдержанный смешок и, казалось, было достаточно, чтобы немного позабыть о утреннем решении.        — Вот видишь, — Кири подмигнула Келл’те, пока Паук отряхивался. — Он тут не за цветами пришёл, а за вниманием.        — Внимание нужно заслужить, — с напускной важностью заявил Паук, подходя к Келл’те, упирая руки в бока. — Например, помочь донести корзину или показать, как правильно уворачиваться от пыльцевых духов.        Он сделал нелепый пируэт, размахивая руками, и Келл’те наконец рассмеялась по-настоящему — звонко, неожиданно для себя самой, сам факт, что Паук чему-то пытался ее «научить», очень смешил. Звук этого смеха, такого непривычного от обычно тихой целительницы, заставил Кири улыбнуться шире, а Паука — загордиться, будто он только что совершил великое дело.        — Смурфик, а ну в страхе убежал! — размахивая легким полым посохом вокруг себя, Келл'те желала шутливо стукнуть по лбу готовящегося к прыжку Паука, который намеревался помешать собрать девушке листья двойного солнцецвета, что распускался в самые сильные часы лучей света, впитывая в себя их золотой цвет.        Парень ловко откренился назад с вытянутыми прямо руками, давая палке пролететь над его лицом, глухо клацнув по стеклу маски.        — О-о-го, — отозвалась Кири на неожиданную фразу и посмотрела на подругу, вскидывая брови вверх, — смотрю, ты хорошо ознакомилась с человеческой культурой. — Хмыкнула она, посильнее приобнимая корзину с уже оторванными листочками. Девушка устала стоять в ожидании следующего листка и присела на выступающие корни дерева из земли, укладывая подбородок на край плетенки.        — Смотри мы меньше цветных картинок, которые тащит нам Паук, я бы была куда скуднее во фразах на языке демонов, — подкинув посох вверх, она вновь неосознанно перешла на язык На'ви, уловив одной рукой предмет обороны и убрав за спину.        — Паук — старательный представитель клана Оматикайя. Учит тебя человеческому языку и культуре, — Кири поспешила заступиться за друга, добавляя в тон голоса нотки упрека. Девушка перевела добрый взгляд на парня и улыбнулась ему в знак поддержки. Паук горделиво улыбнулся на похвалу со стороны Кири и сложил руки на груди, пошире расставляя ноги. — Да посмотри на него, ему явно в удовольствие слышать, что он имеет что-то общее с любыми синими существами, — Келл'те указала вторым и третьим пальцами на Паука и рассмеялась с его напыщенного вида после слов Кири, опуская голову вниз и заботливо укладывая листок солнцецвета внутрь корзины. Человеческое тело не позволяло ему сразу присесть на выступающий корень рядом с подругой, но упорство взяло свое, и он в два прыжка оказался рядом с Кири, заглядывая внутрь плетенки, оценивая, сколько им осталось до окончания сборов.        — Как вам двоим обсуждать меня в моем же присутствии? — Паук приоткрыл рот в удивлении и внезапно дернулся вперед, вытягивая руки.        — По-началу было совестно, а потом привыкаешь, — размышляя вслух, Келл'те смотрела в верхний угол, пожала плечами и перевела зеленые зрачки на человека, ухмыляясь краешком губ, еле успевая увернуться от резкого прыжка Паука прямо на неё.        Паук пролетел мимо неё с криком осатаневшего пролемура, на четвереньки приземлившись на землю, и стал задними ногами лягать воздух, чтобы сделать следующий бросок в сторону целительницы.        — Скауны. — Кири прикрыла рот рукой в приступе смеха, наблюдая, как человека насильно закидывают на высокую ветку.        Нетейам подходил к полянке со стороны ручья, услышав знакомые голоса и смех. Он шёл не охотясь — этот сектор сегодня был за взрослыми воинами. Он шёл проверить ловушки, так он оправдывал это перед собой, точно не для того, чтобы увидеть Келл’те, зная, что она большую часть времени проводит с Кири. Проверить, не нужна ли помощь, всё ли в порядке. Великий воин застыл в тени, наблюдая за сценой открытой перед ним.        Келл'те, привычно строгая, молчаливая целительница с зелеными глазами ночи, размахивала палкой, как задиристый подросток, угрожая Пауку. Её лицо было освещено не сосредоточенной яростью ритуала и не усталой преданностью долгу, а непривычной веселостью. Она смеялась беззастенчиво, и звук, такой непривычный от неё, ударил Нетейама прямо в грудину, заставив что-то там странно ёкнуть.        Он слышал слова: «Смурфик» — человеческое слово, она шутила на языке демонов. С лёгкостью, которой у него не было и никогда бы не появилось. Она и Кири перекидывались фразами, а Паук, этот вечный мост между мирами, светился от гордости и внимания.        Потом она увернулась от прыжка Паука, уклон инстинктивный, небрежный, будто она всегда чувствовала, откуда ждать атаки. Затем, с той же поразительной, нехарактерной ей ловкостью, схватила Паука за плечи, подтягивая к себе. Вместе с Кири они подхватили его и, смеясь, снова закинули на ветку.        Нетейам знал Келл’те как силу природы: суровую, безжалостную к себе и к боли земли. А теперь увидел в ней девушку, упертую целительницу, воюющую с пеплом, а не подозрительную, малословную чужачку. Молодую, почти его ровесницу, которая умеет дурачиться и может смеяться до слёз, как сейчас, и принимает в свою игру гибрида и человека, не видя в этом ничего странного, которая вписалась в этот странный треугольник — Кири, Паук, Келл'те — так естественно, будто всегда там была.        Что-то внутри, глубже и тише этого голоса, смотрело и чувствовало жгучую зависть. Зависть к этой лёгкости и этому смеху, они могли себе позволить себе это мгновение, не думая о том, с какой стороны может напасть хищник. К тому, как Паук может прыгать вокруг неё, как Кири может сидеть рядом и подшучивать над смешным произношением Келл’те человеческого языка. Нетейам никогда не мог себе этого позволить. Долг, ответственность, ожидания… Они висели на нём тяжестью. Он был наследником, великим воином, старшим братом, а они не смеются и не закидывают друзей на деревья.        Он видел, как она, отдышавшись, улыбается Кири, поправляя сбившиеся пряди черных волос, убирая их с лица, наспех их вплетая в цветастую прическу. На её лице не было ни тени той изнурённой серьезности, что он видел так часто, только расслабленная улыбка.        Нетейам опасался не только её странности и замысловатости, а того, что она может быть разной. Что у Келл’те есть целая сторона, о которой он ничего не знает. Жизнь, в которой нет места для его мира долга и границ. Если он попытается войти в этот мир, он окажется таким же неуклюжим и чужим, как Паук в мире На’ви. Только без той хрупкой связи, что была между Пауком с Кири.        Парень так и не вышел из тени, развернулся и ушёл бесшумно как пришёл, оставив за спиной звуки смеха и возни в листьях. Образ её смеющегося лица, освещённого сквозь листву лучами света, горел в его памяти ярче любого костра. Это была ещё одна её ипостась, ещё одна грань, и с каждой новой гранью она становилась для него не проще, а сложнее, непонятнее.        Ушел, так и не увидев, как Келл’те осела на землю, взявшись рукой за кружащуюся голову, такова была ее цена чрезмерной активности, чуждой ей.        — Келл’те, ты как? — Кири присела к побледневшей девушке, взяв за руку, трогая пульс на кисти. — Ругаешься на Ткейло за его прыжки, а сама-то? Ты же знаешь, что одних фруктов для такой тяжелой работы мало! Хотя бы орехи...        — Не думала, что Паук такой откормленный, — съязвила Келл’те под возмущенным вздохом парня перед тем, как сунуть нос в мешочек, вдыхая желтую пыльцу из мешочка, приводя себя скорее в сознание.        Пыльца осела на слизистых, убирая потемнение в глазах и пляшущих мушек, обостряя зрение лучше, чем было до этого. Мутные зрачки, гуляющие кругами, впились с ясностью на Кири с Пауком, которые сидели рядом с ней.        Про себя, Нетейам повторил то странное, смешное человеческое слово, которое она сказала с такой лёгкостью. Он даже не осознал, что губы его чуть дрогнули, повторяя про себя то самое нелепое слово. Оно было ключом к двери, в которую он ещё не решился постучаться.        «Смурфик…»        Слово засело в сознании, как заноза. Бессмысленное, смешное, из другого измерения. Слово звучало странным, из другого мира. Мира, где можно быть синим, но маленьким и смешным, как люди среди На’ви.              

***

       Палка свистнула в воздухе, рассекая густой утренний туман. Нетейам повторял движения механически, заставляя тело работать на автомате: выпад, разворот, блок. Мускулы горели знакомым, почти успокаивающим жжением. Его тело, длинное, мускулистое и отточенное тысячами часов тренировок, само требовало нагрузки — чёткого ритма, жжения в мышцах, глухого стука деревянной палки о тренировочный столб.        Сегодня ритм сбивался. Удар получался слишком резким, блок запоздавшим. Внутри царил хаос, странный и чуждый. За каждым взмахом палки вставал её образ. Не тот, к которому он привык — сосредоточенный, замкнутый, несущий на себе тяжесть мира. А другой, вечера совета старейшин. Сидящая в тени, на самом краю света и праздника. Фигура, столь же неотъемлемая от пейзажа, как древние корни, и столь же отделённая от всего шумного и танцующего.        «Она смотрела», — пронеслось в голове, и палка со скрежетом вонзилась в древесину тренировочного столба. Он выдернул ее, раздражённый собственной неуклюжестью.        Смотрела на его танец с Айрой, он знал это с той же безошибочной интуицией, с какой чувствовал затаившегося в засаде зверя. Эта мысль жгла его изнутри сильнее, чем любая физическая усталость.        С Айрой всё просто. Она сильная, красивая и понятная, и её намерения ясны как день: проверить силу наследника, бросить вызов, заявить о себе. В её танце не было тайны, только чистая, огненная энергия. Он ответил ей на том же языке, потому что так было правильно, так диктовал долг.        Глаза его искали не дерзкий взгляд Айры. Они предательски метались к краю поляны, к той точке тишины и тьмы, и каждый раз, когда он ловил там её силуэт, что-то сжималось в груди — беспокойство. Как будто он совершал ошибку, участвуя в этом ярком, шумном действе, пока она оставалась одна со своими мыслями, когда днем увидела ту На’ви, что была похожа на неё.        Потом Келл’те пропала, пустое место у корней ударило с неожиданной силой. Паника, острая и стремительная — чувство, которое воин не должен испытывать. Он снова занёс палку, нанося серию быстрых ударов по воображаемому противнику.        «Почему это так важно? — яростно спрашивал он себя, поджимая губы и сжимая челюсти до скрипа зубах. — Почему её отсутствие, её молчаливое осуждение ранит больше, чем открытый вызов Айры?»        Келл’те — тихая вода в глубоком омуте. На поверхности лишь отражение неба, но под ней — целый мир, тёмный, холодный, непостижимый. Он, привыкший к действию, к миру на поверхности, не знал, как с этим быть. Не знал, как приблизиться, не нарушив эту хрупкую гладь. Не знал, как говорить на её языке безмолвия, корней и боли земли.        Айра смеялась громко и открыто. Её смех был частью праздника, частью этого мира. Смех Келл'те другой, который он слышал, когда подглядывал за ней с Пауком и Кири: редкий, словно пробивающийся сквозь толщу земли росток, неуверенный, но искренний, оттого ценный.        Ещё один удар, на сей раз слишком резкий, слишком поставленный. Древесина столба жалобно хрустнула под натиском, и Нетейам отшатнулся, раздраженно выдыхая пар в холодный воздух. Его тело — обычно послушный и безотказный инструмент, вдруг откликалось на команды с задержкой, будто часть внимания была рассеяна где-то там, во вчерашних сумерках.        Отбросив тренировочную палку, Нетейам схватился за перекладину и легко, мощным толчком мышц пресса и рук, подтянул всё тело вверх десяток раз подряд. Каждое движение отдавалось жаром в груди и широчайших рывках, так он всегда приводил ум в порядок. Но сегодня это не срабатывало. Мысль, чёткая и неумолимая, наконец оформилась:        Он завидовал, не Пауку или кому-то ещё. Он завидовал лёгкости, той самой лёгкости, с которой она могла шутить на языке демонов, смеяться до слёз, позволять себе закидывать Паука на дерево, способности быть разной. Вчера он увидел в ней девушку, а не только целительницу или чужачку, этот образ не отпускал, засев внутри.        «Нелепо», — сурово отрезал парень сам себе, переходя к упражнениям на растяжку, заставляя длинные, гибкие мышцы ног и спины тянуться до лёгкой боли.        Он — Нетейам, сын Джейка Салли. Наследник своего отца и его путь проложен долгом, как тропа к священному дереву. Его удел — территория, союзы, долг, его тело — орудие для защиты семьи, а не для погони за девушками, которые не смотрят на него.        В нём нет места спонтанным прыжкам на деревья или погоне за девушками, уходящими в лес не оглядываясь. Даже если объект его внимания не хочет, чтобы его защищали. Даже если этот объект смотрит на него не с восхищением, а с той непроницаемой, тихой глубиной, в которой тонут все его воинские инстинкты.        Парень вытер лицо, глядя на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву. Позавчерашний танец был игрой и обязанностью, только вот чувство, оставшееся после него, было настоящим. В нём смешались вина (перед ней или перед долгом?), растерянность, жгучее любопытство и эта странная, сосущая пустота, когда он не видел её в поле зрения.        Тренировка не принесла покоя, хотя прояснила беспорядок в душе. Он закончил тренировку, стоя босиком на прохладной земле, грудь равномерно поднималась и опускалась. Физически он был собран, заряжен, готов к новому дню. Тело, спортивное и дисциплинированное, не подвело, только внутри оставался неприятный осадок.        Он должен был что-то сделать. Не извиняться — это было бы странно и неуместно. Но… восстановить связь. Убедиться, что та ниточка, которая появилась из слов и тишины, не разорвалась из-за его вынужденного отступления.        Его взгляд упал на корзину, стоявшую у края площадки. В ней лежали припасённые с вечера связки свежесрезанных целебных трав и несколько спелых, сочных плодов с сахарной коркой — редкий сорт, который рос только в верхнем ярусе, у гнездовий икранов. Он собрал их на рассвете, почти не отдавая себе отчёта, зачем. Теперь цель стала очевидной.        Окончив тренировку, он окатил голову и грудь водой из деревянной чаши, стряхнул капли и, не раздумывая больше, поднял корзину. Его шаги были быстрыми и уверенными, но внутри царило странное, непривычное волнение. Он шёл не на тренировку, не на охоту, не к отцу. Он шёл к её хижине — той, что стояла на отшибе, ближе к лесу, где реже доносился шум поселения.        По пути он увидел Кири, которая помогала матери развешивать только что окрашенные ткани. Сестра помахала ему, любопытно покосившись на корзину в его руках.        — Несешь подношение духам леса? — крикнула она, улыбаясь.        — Что-то вроде того, — коротко бросил он в ответ, не замедляя шага, чтобы не передумать в последний момент.        Хижина Келл'те, вернее, лачужка, стояла в тени гигантского куста перистого папоротника. Она была скромнее других, сплетена не только из гибких ветвей, но и из живых, укоренённых побегов, которые уже начинали зеленеть, сливаясь с окружающей листвой. Возле входа висели связки сушёных трав, кореньев и странных, полупрозрачных грибов, источавших слабый, горьковатый аромат. Царила тишина, нарушаемая лишь жужжанием пары крупных, изумрудных насекомых где-то сверху.        Нетейам остановился, внезапно осознав всю неловкость своего визита. Что, если она спит после ночных молитв? Что, если не хочет его видеть? Он колебался, сжимая ручку плетёной корзины, понимая в моменте, что даже не придумал, что говорить.        Дверной занавес из сухих листьев отодвинулся, в проёме показалась она. Волосы собраны в беспорядочный пучок, в бесстрастном выражении лица он не смог прочитать эмоций. На ней надет новый топ из красочных цветов, но не местных, а в руках она держала глиняную ступку с истолчёнными внутри листьями. Запах необычных цветов обвил Нетейама, передавая сладкий и фужерный аромат, который хотелось вдыхать еще глубже.        Увидев Нетейама около своей лачужки, она замерла, и большие глаза отразили сначала удивление, затем мгновенную настороженность, которая, впрочем, тут же сменилась привычной, отстранённой вежливостью.        — Нетейам? — тихо спросила девушка, скользя взглядом с его лица на корзину и обратно. Её уши поджались к голове, а пальцы предательски затряслись, выдавая её внутренние переживания. Она сжала руки на ступке и сделала шаг назад, будто физически пытаясь отодвинуться от его внезапного появления, от всего, что оно могло означать.        Она заметила всё за пару мгновений: и легкую скованность в его плечах, и как его хвост за спиной сделал резкий, нервный взмах, прежде чем застыть в неестественной неподвижности. Увидела, как его собственные уши слегка дрогнули, уловив её смущение, как капли воды замерли на грудной клетке, грозясь скатиться ниже — о, Великая Эйва — по напряженному торсу. Это была не встреча знакомых и не визит сына вождя, а что-то неуловимо иное, и именно это «иное» заставляло её сердце биться с безумной частотой где-то в районе горла.        Нетейам поднял корзину немного вверх и слегка прокрутил в разные стороны, как бы демонстрируя её с разных сторон. Получился неловкий жест, вымученно-деловитый. В плетёном крае виднелись сочные бока оранжевых плодов и аккуратные пучки зелени, пока парень прикусил нижнюю губу, собираясь с мыслями.        — Принёс тебе, — начал он, и его голос прозвучал чуть глубже, чуть формальнее, чем обычно, будто он зачитывал доклад отцу. — Травы, которые ты просила в прошлый раз для мазей. И... плоды с верхних ветвей.        Он сделал паузу, его взгляд скользнул мимо её плеча, вглубь хижины, будто ища там подтверждения своим словам или просто точку, на которой можно было бы остановиться, чтобы не видеть, как её уши всё ещё плотно прижаты к голове.        — Говорят, они хорошо восстанавливают силы, — добавил Нетейам уже почти севшим голосом, и кончик его хвоста снова дёрнулся, описывая в воздухе короткую, сбивчивую дугу, прежде чем он силой воли заставил его замереть.        Он стоял, держа перед собой эту корзину, как оправдание, как самый неуклюжий в мире символ мира, который он не знал, как предложить. В его глазах, обычно таких уверенных и твёрдых, читалась та же растерянность, что и в её дрожащих пальцах — растерянность того, кто шагнул за грань долга и теперь не знал, куда поставить ногу длля опоры на этой скользкой дорожке.        Келл'те медленно опустила ступку на низкий плетёный столик у входа и порывисто вытерла руки о бедра. Она подошла ближе, её взгляд изучающе скользнул по содержимому корзины, затем снова поднялся на него, впиваясь зелеными иголками, которые, казалось, прощупывали не только его слова, но и само намерение, с которым он пришёл.        — Я не просила трав, — вынесла вердикт девушка, наклоняя голову набок, пытаясь держать себя в руках, пока внутри все трепетало от неожиданной встречи Нетейама, которого самого принесли сюда ноги.        Парень стоял, застигнутый её проницательным взглядом, и этот простой вопрос повис в воздухе, разбивая его хрупкую, вымученную невинность. Да, он солгал. Глупо, прозрачно, как мальчишка, впервые пытающейся скрыть очевидное, а она видела это, он был в этом уверен. Эти глаза, привыкшие читать скрытую болезнь в трещинах коры и блуждающей боли по телу, без труда увидели и его мелкую, дурацкую ложь.        Нетейам почувствовал, как уши слегка наливаются жаром, и он хмыкнул, почесывая голову, сбивая пальцами несколько прядей с лица. Жест был слишком небрежным, чтобы выглядеть естественно.        — О? Значит, перепутал, — он пожал плечом, делая вид, что это неважно, и облизнул сухие губы, прежде чем продолжить. Внутри всё сжалось в тугой, стыдливый узел. — Но плоды возьми…        Он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как оправдание или вторжение в её пространство. Как сказать «я видел, как ты устала» или «я помню, что ты ешь только фрукты»? Никак. Это было бы слишком близко и лично.        — … подумал, ты могла не успеть сходить за фруктами, — выдавил он наконец, и голос его звучал немного хрипло, когда он вежливо улыбнулся верхним рядом зубов, как умел только он. — Последние дни выдались насыщенными.        Он не сказал «после танца», «после того, как я тебя отпустил» или «потому что я не мог перестать думать о твоём отсутствии у костра», а просто протянул корзину немного вперёд, предлагая её уже без предлогов, почти умоляюще.        Взгляд, наконец, встретился с её, и в нём не было больше ни воинской твёрдости, ни насмешки наследника. Только неловкая, обнажённая искренность того, кто пришёл с пустыми руками и полным сердцем, и теперь не знал, куда всё это деть.        Она смотрела на него молча, изучая перед собой парня, зачем-то запоминая как лежат его волосы на плечах, когда он говорил о травах. Она увидела его попытку протянуть руку через ту пропасть, которую создал вечер танца.        Медленно, почти нерешительно, она протянула руки и приняла корзину, сдаваясь над этими глазами, что смотрели прямо в суть девушки. Её пальцы, холодные от утренней прохлады, слегка коснулись его рук, разгоряченных после тренировки или от происходящей ситуации.        — Да, как раз хотела отправить Ткейло за плодами, — прошептала Келл’те, чувствуя теплоту его тела. — Спасибо.        «Нельзя, — прошелестел внутри ледяной разум девушки, напоминающий о её решении. — Отстранись. — Но её пальцы уже коснулись его, и холодный приказ растаял, как иней на утреннем солнце».        Они стояли друг перед другом в утренней тишине, под сенью широких листьев. Шум поселения доносился сюда приглушённым, далёким гулом. Ничего важного сказано не было, никаких объяснений, никаких откровений.        Но в этом молчаливом обмене: его неловкий дар, её принятие его попытки, их взаимное понимание разрыва — что-то менялось, появлялся непрошенный смысл. Ниточка, казалось, обрезанная, всё ещё держалась. На ней появилась первая, очень маленькая зеленая бусинка, напоминающая цвет той травы, что принес Нетейам с блеском той оранжевой кожуры плодов.        — Старейшины покинули нас еще вечером, — вдруг сказала Келл'те, глядя куда-то мимо его плеча, на просвет в листве, вспоминая, как прошли её сутки без него. — Решили не задерживаться, вчерашний день позволил им обговорить все.        — Теперь все зависит от нашей подготовки, — ответил Нетейам, и это была чистая правда.        Она кивнула, поджимая губы и обнимая корзинку, смотря себе под ноги и думая только о том, что ещё немного, и продолжит говорить всякие глупости, как сейчас. Он очевидно знал об отбытии старейшинах, ну конечно, и скорее всего, провожал самолично.        — Мне нужно готовить настой, — напомнила она, указывая взглядом на ступку. Это было мягкое, но недвусмысленное указание на то, что визит окончен.        — Да. Я тоже… на охоту, — соврал он, потому что еще утром перед тренировкой поймал добычу. Судорожно вдыхая запах розовых цветов, что витал вокруг, он кивнул головой, стряхивая пару косичек за спину.        Тишина между ними была насыщенной, полной невысказанных слов, нерешённых вопросов и тихого трепета двух сердец, бьющихся вразнобой. В ней читалось всё: его вина за холодность танца, её переживание от этого отдаления, его попытка загладить вину этим неуклюжим жестом, и её решение принять его, несмотря на все внутренние запреты.        Он стоял, всё ещё чувствуя на кончиках пальцев мимолётную прохладу её прикосновения, а она — тепло его рук, успевшее передаться плетёной рукояти корзины.        Глаза их встретились ещё раз в молчаливом признании:        «Да, это случилось, мы оба это чувствуем и нет, мы не знаем, что с этим делать.»        Он кивнул ей на прощание ещё раз и развернулся, чтобы уйти. Пройдя несколько шагов, парень обернулся. Девушка стояла в дверном проёме, держа корзину в руках, и смотрела ему вслед. Их взгляды встретились на мгновение, тут же разбегаясь по сторонам, словно пойманные на чём-то запретном. Но этот миг между ними остался. Зелёная бусинка на нити стала чуть твёрже, чуть реальнее.        Нетейам развернулся и ушёл, его шаги по мягкой земле были почти бесшумными, но она не закрыла за ним занавес сразу. Она стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в полумраке леса, пока не смолк последний звук его шагов. Только тогда, когда вокруг снова осталась лишь привычная тишина, нарушаемая лишь жужжанием насекомых и шелестом листьев, она медленно опустила взгляд на корзину в своих руках.        Яркая кожура плодов словно светилась изнутри, наполняя скудный свет хижины тёплым, медовым сиянием. Она провела пальцем по одному из них, ощущая подушечками бархатистую, чуть шершавую поверхность. От фруктов исходил тонкий, сладкий аромат, перебивающий горьковатый запах лекарственных трав.        — Что это он тебе корзинки носит? — высунулась морда Ткейло, подозрительно провожая фигуру Нетейама. Мальчик любопытно перевел взгляд на сестру, которая с усилием оторвала глаза от силуэта парня. — Ты меня вообще слушаешь?        Перед глазами продолжала стоять спина Нетейама и его широкая, выдержанная поступь по земле. До сих пор помнилось, как мелкие косы ажурно лежат на его плечах, открывая вид на совершенные ключицы парня.        — Он прикрыл твою задницу, можешь не ходить на сбор, на сегодня нам хватит еды, — старшая сестра наконец обратила внимание на брата, вручая ему корзинку. — Это благодарность за помощь, — пояснила Келл’те скорее для себя, нежели для мальчика, так ей было проще объяснить этот неясный визит и подарок.        — А, это что ты там за помощь такую оказала, что он аж дикие персики принес? — Ткейло сменил свой настрой на располагающее, с интересом рассматривая содержимое, и присвистнул, поднимая глаза на сестру. — Интересно-о...        Он нарочито протянул последний слог, наблюдая, как уши сестры слегка прижимаются к голове — верный признак смущения или раздражения. Взяв самый крупный плод из остальных, он подкинул его в руке и хитро улыбался, повиливая лишь кисточкой хвоста.        Сначала он рассматривал фрукт, а после поднес к носу. Аромат был густым, сладким, с лёгкой кислинкой — точно те самые, что росли на самых опасных скальных уступах, куда отваживались забираться лишь самые опытные икраны и их всадники.        — Перестань глупости говорить. Просто он видел, что я устала после сбора огненных цветков. Это вежливость его семьи. Вежливость сына вождя, которого попросил отец, — она произнесла это с такой умышленной сухостью, что даже сама себе не поверила и тут же поправилась, уже более убеждённо добавляя. — Благодарность за цветы для старейшин.        — Ага-а, — протянул Ткейло, в его голосе зазвучала та же интонация, с какой он говорил «угу», когда она пыталась объяснить ему, то, что он даже и слушать не собирается. — Вежливость, с верхних ветвей с риском для жизни. Очень вежливо, прямо как в старых песнях про ухаживания.        Келл’те аж поперхнулась от возмущения, вытягивая руку к мальчику, чтобы словить его. Ребенок среагировал быстрее, зная повадки сестры, и рассмеялся, отбегая за стол на противоположную сторону.        — О, Святая Матерь, дай мне сил вырвать язык у этого скауна! — она проводила взглядом удаляющуюся черную макушку, которая похихикивала.        Девушка уперлась в ладонями в стол и неотрывно смотрела на мальчишку, ища, чтобы такого в него швырнуть. Взяв пестик в руку, она пригрозила им в воздухе, рявкнув:        — Если у тебя так много сил на разговоры, то у меня для тебя найдется работа. Иди перебери сушёные грибы на задней полке, и чтобы ни одного червивого! Каждый проверю!        Довольный мальчик уже откусил кусочек от плода, не удостаивая вниманием приказ сестры. Сочная мякоть, сладкая с едва уловимой кислинкой, брызнула соком. Он смачно чавкнул, глядя на неё с невозмутимым, торжествующим видом.        — Вкусно, — заявил он, говоря с набитым ртом как бурундук, жестикулируя фруктом. — Очень «вежливо». Спасибо ему от меня передашь, когда он в следующий раз принесёт что-нибудь «вежливое»?        — Ткейло, — её голос стал низким, предостерегающим. В нём зазвучали все те нотки, которые обычно заставляли мальчика тут же прекращать глупости, но сегодня он был воодушевлён находкой и собственной догадкой.        — Что? Я ничего не сказал! — он развёл руками, делая невинное лицо, его хвост весёлой метёлкой выбивал дробь по полу, выдавая азарт.        Мальчик усмехнулся, но не стал продолжать. Он не глуп и видел, как сестра замерла в дверях, провожая взглядом удаляющегося Нетейама. Видел, как её обычно бесстрастное лицо на миг отразило сложное состояние души — не тревогу, не раздражение, а смущённое, почти растерянное. Для него, знавшего её как воплощение целеустремлённой серьёзности, это было ярче любого праздничного букета.        Келл'те сжала кулаки, понимая, что своей реакцией только подкидывает дрова в костер любопытства брата. Она фыркнула и, отвернувшись, с силой принялась толочь в ступке уже почти истолченные листья.        — Это не тебе одному. Половину отдай Пауку и Кири, они тоже помогали и носились как станги в брачный сезон.        Надо разделить дар, сделать его общим, убрать из него этот странный, личный оттенок, который заставил её сердце биться чаще.        — Паук вообще упал с ветки, — хохотнул Ткейло, но без злого умысла, лишь привычное снисхождение к неуклюжему «демону». — Два раза.        Келл’те позволила себе короткую улыбку. Эта деталь, произнесенная вслух, звучала ещё смешнее и странным образом делала визит Нетейама чуть менее… значительным среди происходящего. Он принёс плоды не только ей. Он принёс их всем, кто выбился из сил, в этом была логика старшего брата — заботиться о своих. Такая мысль успокаивала и в то же время вызывала лёгкое, едва уловимое чувство разочарования. Забота о ресурсах клана, ничего большего.        — Отнеси им, — повторила она, возвращаясь на привычное место у окна. — И скажи Пауку, чтобы ноги перед прыжком разминал, а то в следующий раз собираться будут не плоды для него, а уже его кости.        Ткейло хихикнул, отправляя в рот очередной огромный сочный кусок персика.        — А тебе что? Он же тебе принёс, — пробормотал он с набитым ртом, неодобрительно покосившись, откладывая хотя бы один плод для сестры на стол.        — Мне хватит, — коротко отрезала Келл’те и посмотрела на единственный фрукт на столе что оставил Ткейло, тон не оставлял сомнений.        Ткейло, довольный и заинтригованный неожиданным угощением и ещё более неожиданной щедростью сестры, схватил корзину и помчался прочь из хижины, визжа от восторга.        — И с Тук поделись своей частью, — вдогонку добавила девушка, с облегчением выдыхая от любопытства ребенка.        — Я уже выбрал для неё самые красивые! — уже на улице крикнул в ответ Ткейло, как саморазумеющейся вещи. Ну, хотя бы это девушка смогла вбить в его юную голову, что могло не радовать.        На самом деле, она не хотела этих плодов, правильнее сказать, хотела, но боялась принять. Их сладость, тепло, напоминающее о тепле его рук, всё это казалось нарушением какого-то негласного правила, которое нарушать она не собиралась. Приняла дар, потому что отказать было бы грубо, неправильно. Съесть самой... вот это было бы уже слишком личным, значимым. Пусть лучше съедят Кири и Паук, эта энергия уйдет в их смех, в их странную, трогательную и тесную дружбу, там ей самое место, но не между ней и Нетейамом.        Келл’те осталась одна. Звук толчения в ступке снова заполнил хижину, когда её мысли были далеко. Она смотрела не на истолчённую зелень, а на просвет в дверном занавесе, туда, где несколько минут назад стоял Нетейам.        Звук толчения в ступке был ритмичным, почти машинальным, пальцы сжимали пестик слишком сильно. Листья уже превратились в пыль, а она всё толкла и толкла, пока мелкие частицы не начали взлетать горьковатым облачком. Она отложила пестик на стол нарочито медленнее, резко выдохнув.        Пространство хижины внезапно показалось тесным, давящим запахами трав и её собственными смятенными мыслями. Ей нужен был воздух, и не тот, что здесь, пропитанный лекарственными испарениями, и запахом этих чертовых персиков, а свежий, холодный, чистый воздух леса. Келл'те вышла наружу, бесшумно скользнув в тень за хижиной.        Здесь, за плетёной стеной, начиналась дикая поросль — первые вестники большого настоящего леса. Она прислонилась спиной к шершавой коре древнего дерева, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Она приложила ладонь к груди, чувствуя под пальцами быстрое, неровное биение сердца.        Страх перед тем, что эта хрупкая, едва натянутая нить может оказаться прочнее, чем ей хотелось бы, да и откуда она вообще появилась? В какой момент? За ней может потянуться что-то большее — вопросы, ожидания, обязательства, которые не вписываются в отмеренный мир молитв и целебных трав. Открыв глаза, Келл'те посмотрела вверх, на просветы в густой листве, где мелькали редкие лучи солнца. Там, где-то наверху, росли те самые плоды. Там был его мир — высокий, опасный, наполненный полётом и ответственностью. А здесь, внизу, был её мир — из корней, листьев и шепота.        Могли ли эти миры соприкоснуться, не сокрушив друг друга? Она не знала ответа. Знало только это странное, трепетное чувство в груди — смесь страха, любопытства и какой-то глупой надежды, от которой хотелось и смеяться, и плакать.        Сзади донесся веселый визг Ткейло, уже где-то далеко, и смех Тук в ответ. Звуки жизни, обычной, шумной, продолжались. Келл'те оттолкнулась от дерева, пора возвращаться к её миру, который, возможно, уже никогда не будет прежним — потому что в него сегодня утром занесли корзину, полную солнечного света с самых высоких ветвей.        Она взяла ступку в руки и осознала, что зачем-то измельчила листья в пыль. Злобно прорычав, вспомнила, что выходила за водой, чтобы сделать желеобразную смесь из них, а на пороге встретила Нетейама.              

***

Нетейам уходил быстрыми, отчётливыми шагами, заставляя тело двигаться, будто возвращался с разведки, но внутри не было ни бдительности воина, ни спокойствия после охоты. Его думы плясали, как глупые светлячки, вокруг одного только воспоминания: её пальцы, холодные и лёгкие, коснувшиеся его.        Он почти физически чувствовал это прикосновение на своей коже, там, где его пальцы сжимали рукоять воображаемого ножа. Её взгляд: сначала удивлённый, затем собранный, тщательно скрывающий всё, что происходило за зелёной глубиной глаз. Миг, когда она приняла корзину, почти нерешительно, словно брала не просто фрукты, а нечто хрупкое и опасное.        «Скаун», — мысленно отрезал он себе, резко сворачивая с тропы и углубляясь в подлесок, где его не мог увидеть никто из клана. Его хвост нервно подрагивал, выдавая волнение, которое он старался задавить всеми усилиями.        «Принёс фрукты. Как какой-то юнец, несущий подарки своей первой увлечённости. Она же целительница. Она видит болезнь за три шага, увидела ли она сейчас мою?»        Мысль о собственной прозрачности обожгла его сильнее стыда. Он привык быть монолитом — сыном Джейка, наследником, воином. Его намерения всегда были ясны: защита, долг, сила. Но эта... эта странная, тихая девушка смотрела на него и, казалось, видела не монолит, а трещины в нём. Видела ту самую неловкость, с которой он стоял перед её хижиной, придумывая нелепую отговорку про травы.        Он остановился, уперев ладонь в шершавый ствол древнего дерева. Дыханье было ровным: тело тренировано, но в груди что-то колотилось, как пойманная птица, и это точно не победа, нечто иное.        «Она взяла корзину», — напомнил он себе, и странное тепло растеклось по животу, противореча всей его суровой самокритике. Хотя могла отказать, могла холодно поблагодарить и закрыть занавес перед носом, а она приняла и даже сказала, что собиралась послать брата за плодами. Была ли это правда или вежливая ложь, чтобы оправдать его визит? Он не знал, но сам факт того, что она попыталась сгладить неловкость, что-то значил.        Его внутренний голос, голос воина и наследника, тут же набросился на эту слабость:        «Значит? Значит, ничего. Она вежлива, она из другого клана, она понимает правильность поступков. Приняла дар сына вождя, чтобы не обидеть его семью. Всё.»        Но другой голос, тихий и упрямый, тот самый, что заставлял его искать её силуэт на краю поляны, возражал:        «Она смотрела мне вслед, стояла и смотрела. Не сразу закрыла занавес.»        Парень обернулся, хотя уже давно скрылся из вида её хижины. В ушах снова звучал её голос, тихий и ровный: «Спасибо». Ничего особенного, обычное слово. Почему же оно засело в нём, как заноза, и вызывало это дурацкое, неконтролируемое подёргивание уголков губ?        Нетейам резко выдохнул, с силой оттолкнувшись от дерева. Так нельзя, это не путь воина. Он должен быть твёрдым, как скала, как его отец. Джейк Салли никогда бы не позволил себе такие отвлечения. Его мысли всегда были чёткими, как удар: клан, семья, долг. Не девушка, чей взгляд заставлял сбиваться дыхание.        «Сосредоточься на том, что важно.» — приказал он себе. Сила была в дисциплине, а не в этих размягчающих душу сомнениях.        Он снова начал двигаться, теперь уже направляясь к тренировочным площадкам, хотя тело ещё не остыло после утренней серии упражнений. Даже когда он снова взял в руки тренировочное копьё и начал отрабатывать комбинации ударов, образ не уходил. Не её с Пауком и Кири на поляне, а именно этот, утренний: скрытная настороженность в глазах, сменившаяся тем странным, изучающим взглядом, когда она рассматривала корзину, и её руки, привычные к тонкой работе с травами, осторожно принимающие его дар.        Занес копьё для удара, и в движении внезапно представил, как мог бы протянуть руку не с корзиной, а чтобы поправить сбившуюся прядь её волос, выбившуюся из беспорядочного пучка. Картина была такой ясной и такой невозможной, что он споткнулся на ровном месте, едва не уронив оружие.        «К чему это? — с яростью спросил он себя, вонзая древко копья в землю. — К чему эти глупые фантазии? У неё есть свой путь, свой долг. У меня свой. Я тот, кто должен вести за собой и приглядывать за младшми, под взглядами всех, как делает отец. Я должен быть его продолжением, его силой. А не...»        Он не закончил мысль, потому что в голове всплыл не образ их разделённых миров, а момент, когда он стоял перед ней, и тишина между ними не была враждебной или пустой. Она наполненная, напряженная, да, неловкая, но их общая.        Нетейам выдернул копьё из земли, стряхнув комья почвы. Он хотел понять, о чём она думает, когда сидит в тишине со своими стеблями. Хотел снова увидеть, как она смеётся — не сдержанно, а так же беззаботно, как тогда с Кири. Но больше всего он хотел быть рядом и знать, что делает это правильно, по-отцовски — защищая, обеспечивая, будучи опорой. Как быть опорой для того, кто, кажется, не нуждается в защите, чья сила была в неподвижности и терпении, а не в движении и ударе? Отец знал бы, что делать. Отец всегда знал.        Шум приближающихся шагов заставил Нетейама мгновенно выпрямиться, мышцы спины напряглись сами собой. Он узнал эту поступь — тяжёлую, размеренную, привыкшую командовать землёй под ногами. Джейк Салли шёл не один, с ним были двое молодых воинов из патруля, но их присутствие казалось лишь частью фона.        Джейк остановился в двух шагах, его глаза, острые и всевидящие, медленно провели по сыну с головы до ног — не отеческим взглядом, а оценкой командира. Они на мгновение задержались на следах от копья в земле, на напряжённых сухожилиях на руках Нетейама, будто читая по ним состояние бойца.        — Нетейам, — голос ровный, без упрёка, но и без тепла. Он слегка повернул голову, и луч света, пробившийся сквозь листву, на секунду высветил шрам на его плече и новые, едва зажившие царапины от недавней стычки на охоте.        Палец мужчины с привычным движением постучал по рукояти ножа на бедре — подсознательная проверка оружия, ставшая рефлексом после многих лет войны.        — Ищешь себе нового тренировочного столба? — Джейк кивнул на землю, испещрённую следами от копья.        — Просто разминался, — коротко ответил Нетейам, надеясь, что отец не заметит остаточного напряжения в его плечах.        — Слышал, ты был у новой. Той, что с травами. — Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая.        Джейк смотрел не в глаза сыну, а куда-то сквозь него, будто его мозг параллельно анализировал десяток других карт, угроз и маршрутов патрулей. Потом взгляд вернулся, стал острее, приземлённее.        — Плоды с верхних ветвей... — Он слегка кивнул, одобрительно, это было одобрение тактического манёвра, а не личного жеста сына. — Сильный ход, показывает уважение. Хорошо. Держи её в кругу своих.        Голос понизился на полтона, стал плотнее, выделяя интонацией более важные фразы:        — Но не выпускай из виду. Она чужая, но знания её ценны, и лояльность такую не купить фруктами. Её нужно заслужить и проверить. Доверяй... — Он сделал едва уловимую паузу, и в его глазах промелькнула тень старой, глубокой боли, как память о предательствах, которые уже стоили крови. — ... но всегда имей запасной план.        Отец сделал шаг вперёд и похлопал Нетейама по плечу. Жест был крепким, тяжёлым, больше похожим на то, как проверяют прочность опоры, а не на отцовскую поддержку. Ладонь, шершавая от узлов икрана, на мгновение задержалась, будто считывая напряжение в мышцах сына.        — Ло'ак уже у западного склона, — Джейк отвёл руку, его внимание уже уплывало вдаль, к мысленным картам территории. — С проверкой ловушек и новых сигнальных вышек, ты с ним. Светлого времени осталось в обрез, не опаздывай.        — Хорошо, сэр, — сказал он вслух, и голос его прозвучал твёрдо, как и полагается наследнику. Он должен был понять и научиться мудрости своего отца.        Не дожидаясь ответа, Джейк повернулся и сделал отмашистый жест рукой своим спутникам, беззвучно приказывая двигаться дальше. Его спина, прямая и широкая, казалось, несла не только вес его тела, но и невидимый груз ответственности за каждого в клане. Он ушёл так же быстро и бесшумно, как появился, растворившись в зелёной мгле леса, оставив после себя не беседу, а приказ и предостережение, вшитое в пару коротких, жёстких фраз.        Нетейам остался стоять, и тепло от той маленькой, тёплой точки внутри было начисто сметено ледяным ветром отцовской прагматичности.        «Своих», — эхом отозвалось в голове Нетейама. Чувствовала ли она себя своей? Или она навсегда останется чужачкой, наблюдающей со стороны, как он танцует у костра с теми, кто принадлежит этому миру? Сможет ли он, как отец, сделать так, чтобы она стала частью этого мира?        «Ценная для нас», — неосознанно повторял он слова отца во внутреннем диалоге, и самое забавное, это была правда. Когда он стоял перед её хижиной, он думал не только о её ценности для клана. Он думал о том, как свет пробивался сквозь листву и падал на её лицо, когда она наконец подняла на него глаза. Думал о том, чтобы этот свет не гас, и о том, что, возможно, его долг — не просто использовать её умения, но и оберегать. Как отец оберегает мать, только это уже не стратегия, это совсем другое, более глубокое и пугающее.        Самая опасная мысль из всех, потому что долг можно было нести, как несёт его отец. Территорию — защищать, а как нести ответственность за тишину в чужих глазах? Как защитить то, что даже не принадлежит тебе по праву и, возможно, никогда не захочет принадлежать? Отец наверняка знал. Ему нужно было стать сильнее, мудрее. Стать таким, как он.        «Держи её в кругу своих, но не выпускай из виду».        Ещё одна точка на карте долга, которую нужно было удержать, и внезапно его собственные смутные чувства показались не просто слабостью, а потенциальным сбоем в выполнении приказа. Отец видел стратегию. А он видел отблеск света в зелёных глазах. Какой же он после этого наследник?        Сжав челюсти, Нетейам резко дёрнул копьё из земли и рывком перекинул его на плечо. Путь был ясен: западный склон, Ло'ак и патруль. Всё остальное — всё, что звенело в тишине после её «спасибо» — нужно было загнать поглубже и накрыть тяжёлой плитой долга. Так, как это делал отец. Так, как делал настоящий вождь. Нетейам развернулся и пошёл прочь, навстречу своим обязанностям, насильно выгоняя из головы непрошенные образы, которые обязательно вернутся вечером, когда он останется один.