Взращивая пепел | 𝐆𝐫𝐨𝐰𝐢𝐧𝐠 𝐭𝐡𝐞 𝐚𝐬𝐡𝐞𝐬

Здесь, на краю освоенной территории Оматикайя, где дальше шли нейтральные земли, дышалось иначе: воздух тяжелее, пропитанный не только влажным ароматом папоротников и цветущих лиан, но и едва уловимым, горьковатым душком с той стороны, где земля начинала болеть — последствия пребывания людей на Пандоре. Нетейам проводил свое свободное время, помимо посиделок с младшими, изучая родной лес досконально, когда надоедает выстрагивать стрелы или в целом хочется проветриться. Пробивавшийся сквозь полог свет ложился на землю косыми, беспокойными полосами, подсвечивая чахлую, поблёкшую желтым траву. Сегодня слабо протоптанная тропинка завела его в неожиданную локацию.        Нетейам присел на корточки у жахлого куста, вытягивая к нему пальцы, чтобы потрогать. Интересно, потеряли ли травинки свою упругость? Подушечки пальцев обвели полукруг по вытянутому листу против волокон, пока взгляд скользил по трещинам в коре ближайшего иссохшего дерева. Кожу, которая касалась травинки, неприятно стянуло.        Опять он здесь, на границе. Случайность? Или ноги сами несут туда, где шанс встретить… Мысль оборвалась, недодуманная, оставив после себя лишь смутное, настойчивое ожидание, свившееся колючим клубком под рёбрами.        Затем пространство разрезал приглушённый звук, отчётливый чвяк скрещённого металла — звук человеческого механизма, щелчка затвора или фиксатора.        Всё тело парня замкнуло в единый спазм готовности, и Нетейам слился со стволом дерева естественно, будто всегда был его частью. Дыхание замедлилось, став неощутимым, и только глаза, сузившиеся до жёлтых щелей, сканировали просвет между корнями, откуда донёсся звук.        Сначала мелькнуло движение, сгусток фиолетового цвета, чужеродный на фоне приглушённой палитры больного леса, затем силуэт выплыл из-за серой завесы плакучих ветвей. Келл’те стояла на краю небольшой прогалины, где свет падал свободнее, и в её руках, ловя этот свет, блестело что-то угловатое.        Природа затаила дыхание вместе с ним, биолюминесценция грибов у подножья деревьев мерцала тревожно и неровно. Ветерок, игравший листьями выше, сюда, в этот забытый уголок, не доносился, и воздух стоял спертый, наполненный тихим гулом насекомых. Пение далёких животных звучало отстранённым эхом, только подчеркивая тишину здесь. На этой границе, все переходное, нездоровое — и она, со стальным блеском в руках, выглядела одновременно чужеродным элементом и единственной подвижной фигурой в этом угасающем пейзаже.        Келл'те стояла на краю небольшой поляны, и в её руках блестел предмет, которого у На'ви быть не могло — компактный сканер образцов почвы: старая, потрёпанная модель, вполне рабочая. Паук, должно быть, выпросил его у кого-то из учёных или нашёл на заброшенной технике. В голове мгновенно сложилась картина: отчаяние девушки, её тихие вопросы о больной земле, по которой лучше не ходить, потому что будут болеть ноги; Паук с его вечным желанием помочь и её фанатичная вера, с которой она отталкивала всё человеческое. Какой же внутренний ад должен бушевать в ней, чтобы она взяла людское творение в руки?        Пальцы обхватили холодный корпус, и ожогом по нервам прошёл каждый закон Эйвы, вбитый в неё с самого рождения:        «Не ставь камень на камень, чтобы построить что-то постоянное. Не вращай колесо. Не вырывай металл из чрева земли и не обрабатывай его.» Тело пронзила дрожь — она взяла в руки не прибор, а кусок окаменевшей тьмы, вырванный из чрева. Кожа на запястьях заныла, её касались раскаленным железом, а в ушах зазвучал не её собственный, а голос Моссы, ледяной и разочарованный:        «Ты предаёшь нас в самой сути».        Сканер — воплощение всех трёх нарушений сразу: собран чтобы быть постоянным, его шестерёнки устройства вращались, его сердце было выплавлено из изуродованной породы металла. Взять его в руки уже кощунство, а использовать — верное падение в пасть сквернее.        Пришла девушка к этому решению долго и мучительно, преступая через себя. Сначала ужас сковывал тело в осознании: земля умирает на границе леса, а она чувствует в песне Эйвы фальшивые, болезненные ноты и не понимает их причины, сколько бы попыток ни принимала. Она здесь уже шесть лунных циклов, и до сих пор не смогла разобрать языка боли этого места, но она знала одно — боль вызвана людьми.        Пепелище у бывшего Дерево-Дома не отравлено, а выжжено, она знала как с этим справляться. Лечила как ожог на теле, помогала земле вырастить здоровую ткань в виде зеленых джунглей. Здесь другая картина, которая заставляла раз за разом возвращаться сюда, чтобы понять симптомы болезни отравления: травы не могли восстать гордо, теряли свой насыщенный цвет и меркли на глазах с каждым днем; деревья скидывали свои листья и упорно отказывались пить воду, сколько бы девушка не просила сделать хотя бы один глоток; животные нарочито не ступали на эту землю, выбирая иные тропы. Молитвы и традиционные ритуалы не помогали; яд был чужим, куда более изобретательным и тогда пришло настоящее отчаяние.        Паук, заметив её мучения, принёс этот сканер. Тогда она оттолкнула человека с такой яростью, что он едва удержался на ногах, а образ мёртвой земли по ночам все не отпускал, навевая кошмары неблагополучного исхода.        Ее обязанность, как настоящей целительницы, которой мечтала стать — исцелять, а не наблюдать за смертью, и мысль родилась тихо и коварно, никого не предупреждая: чтобы победить врага, нужно знать его лицо, и если их осквернение — это знание в виде цифр и формул, то, может, это оружие против него?        Чудовищная мысль, изнанка её веры и принятие этого значило нарушить не правило, а сам дух святых законов. Такая мысль походила на то, чтобы взять в руки отравленный нож, зная, что он может поранить и тебя, но ты надеешься успеть поразить врага первее, чем отравишься сам своим же оружием.        Страх и отвращение боролись с яростной, иссушающей необходимостью, пока в один из дней побелевший мох не пополз всё дальше в сторону здоровых джунглей, а земля под ним стала пахнуть железом и едкой горечью. Тогда она протянула руку и взяла спрятанный сканер в дупле дерева, принимая меньшее зло, где меньшее зло — это осквернение собственных рук ради шанса спасти землю.        Она наводила прибор на участок земли, покрытый странным, искривлённым мхом, и внимательно смотрела на маленький экран. Внутренний мир девушки представлял из себя поле битвы: холодная ярость к мертвящему железу в её ладони боролась с не менее жгучим стыдом, что колотал по центру живота, напоминая о преступлении.        «Рука целительницы дрожит, держа осквернение», — пронеслось в голове, когда к горлу подступила волна тошноты. Сосредоточенная складка легла на лоб, на её лице губы были плотно сжаты, будто она заставляла себя делать что-то поистине отвратительное.        Нетейам вышел из тени и сделал это нарочито шумно, чтобы не напугать, но она все равно вздрогнула и резко обернулась, инстинктивно заслоняя сканер телом, словно пойманная на краже. Увидев парня, глаза её расширились, в них мелькнула паника, а затем привычная, ледяная маска закрепилась на лице, под которой всё ещё тлела неловкость после последней встречи.        Почему он взял привычку заставать ее в самые уязвимые, самые неприглядные моменты? Сначала, когда увидела Моссу, теперь здесь, с этим грехом в руках. Сердце у неё бешено заколотилось от стыда, что именно он — Нетейам, сын вождя, тот, чьё молчаливое одобрение стало для неё необъяснимо важным — видит её вот такую, преступающую все свои же законы. Когда он перестал быть просто братом Кири и стал кем-то, чьё мнение для неё что-то начало значить? Целительница думает, что он осуждает и видит только нарушение, а он различает как её плечи напряжены под тяжестью, точно такой же, как и у него. Как ее спина, такая тонкая и длинная, словно молодой зеленый ствол ивы, готова согнуться, но не сгибается — потому что Келл'те не позволит себе этого. Она будет стояться, держать эту проклятую штуку, изучать эти чужие знаки, пока не найдет ответов на свои вопросы. И это все будет происходить в одиночку. Потому что попросить помощи — для неё хуже, чем взять в руки яд. Нетейам понимает её, это осознание парня трогает изнутри неожиданной волной. Он фыркает и встает более прямо на её пути, всматриваясь в неё. Он тоже несет свою ношу: ожидания, помощь отцу, верная опора для родителей как первенца даровалась именно ему. Они похожи в этом: оба прикованы к своим крестам, только его — из долга и чести, а её — из веры и отчаяния. Её тело — стройное, хрупкое на фоне его собственной, натренированной мощи. Худые плечи, острые ключицы, тонкие запястья… Он всегда замечал эту особенность, но списывал на её происхождение, на другие условия в которых выросла, а теперь понимает: она не от природы такая. Она истощена, не только голодом — силой воли. Всё, что у неё есть, уходит на то, чтобы держать этот внутренний фронт, чтобы соблюдать свои обеты. «Конечно, — думает он с внезапной, жгучей досадой на самого себя. — Как я мог не видеть этого раньше?» Вспоминаются мелочи, на которые он раньше не обращал внимания: она всегда брала самый маленький кусок плода, отдавая младшим более крупные с мягкой улыбкой. Как её пальцы иногда дрожали после долгой работы с ядовитыми растениями, но она тут же сжимала их в кулак, чтобы скрыть слабость рук. Он из тех, кто привык действовать прямо. Увидел препятствие — обошел, атаковал, увидел слабость — укрепил слабое место. А она из тех, кто гнется в слабом месте, но не ломается, и знает, что сломаться — значит предать всё, во что верит. Так что она будет гнуться и дальше, но не попросит помощи. Будет стоять вот так, одна на границе, сжимая в руках оружие врага, и ненавидя себя за каждый вздох, сделанный ради того, чтобы понять, как этим оружием пользоваться. Нетейам ожидал испуга, даже паники, но не этой вины в глазах. Она смотрела на него как на судью, и это задело глубже, чем он был готов признать. Почему судью, разве он когда-либо осуждал её? Или она сама назначила его на эту роль?        Вспомнил. Да, не осуждал, но обвинял, в первые месяцы её пребывания в их клане словно леоноптерикс кружил над ней, из-за того что она нарушала установленную им же дисциплину для неё. Это воспоминание обожгло его внезапной досадой за их неудачные первые разговоры и претензии, особенно знакомство, если это так можно назвать, сейчас он бы поступил иначе. Вместо дальнейших размышлений он шагнул ближе, видя, как она вся сжалась, готовая к очередному удару судьбы.        — Что это? — Нетейам задал прямой вопрос, приближаясь с открытыми ладонями — жест мира, но и силы, показывающий, что он контролирует происходящую ситуацию. Делая шаг ближе, парень сокращал дистанцию, проверяя её реакцию на его появление и сближение.        Келл'те замерла, её пальцы судорожно сжали прибор, борясь с чувством, чтобы отшвырнуть сканер от себя. Предмет холодный, чуждый в её руке — руке целительницы, которая должна чувствовать под ними только живую пульсацию Эйвы.        — Это… инструмент демонов, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала горечь. С трудом выговаривая слова, девушка призналась. — Сканер, он показывает яды в земле.        Ему до мучительности ясно представилось, как она стояла так же перед одной из старейшин — маленькая, виноватая, готовая принять любое наказание. Ярость, что поднялась в нём, была направлена на ту невидимую силу — собственные законы и убеждения, которые заставляли Келл’те так себя чувствовать за попытку спасти и помочь.        — Человеческий инструмент? — выдохнул Нетейам и вкрадчиво уточнил, делая шаг ближе. — Ты пользуешься вещами тех, кого презираешь?        Вопрос попал в сердце её конфликта. Он вырвался сам, резкий, почти обвинительный, и Нетейам тут же пожалел, но ему нужно было увидеть дно этого конфликта, понять, насколько она честна в своём безумии. Парень облизнул губы и остановился в пяти шагах от Келл’те, медленно опуская руки.        Он не хотел ранить её такой фразой, а понять, услышать, как она оправдает этот немыслимый для её народа поступок. Может быть, даже чтобы найти оправдание и для себя — для той странной солидарности, которую он чувствовал, глядя на неё сейчас. В его реалиях это допустимо, отец с помощью оружия людей победил в войне, не без помощи Великой Матери, но все же.        — Каждое прикосновение к нему как прикосновение к скверне, но… — прошептала Келл’те, глядя на блестящий корпус в своей ладони, а глаза говорили, что в них была выстраданная решимость. Она расправила плечи, заговорила четче. — Земля кричит громче моего отвращения. Я не могу услышать через неё песню Эйвы, чтобы понять, что именно отравляет корни. А эта… штука… она показывает цифры, ту грязную правду, которую демоны оставили после себя. И зная это, я могу искать противоядие в моих зелиях. Использовать их осквернение, чтобы исцелять… — девушка подняла глаза на Нетейама, чтобы отыскать в его глазах презрение и отречение. — Это… ужасно, Нетейам. Я не вижу другого пути.        Будь она на своих землях, её бы уже наказали - лишили куру, хотя бы за то, что она подумала пользоваться дьявольскими вещами. И сейчас осознала, что за проведенное время здесь, в клане который постоянно контактирует с людьми, начала неизбежно и сама сближаться с ними, несмотря на свои взгляды.        Хотя, может, сейчас её осудят по всей справедливости? Как полагает старшему сыну вождя, наследнику традиций, он примет объективное решение и прогонит падшую чужачку, что на птичьих правах жила на краю поселения?        Пусть скажет что-нибудь, назовет лицемеркой, что она ничем не лучше людей — будет больно, но эта странная, тянущаяся между ними надежда на понимание, на которую она даже не имела права, порвётся и, возможно, станет лучше. Она ждала, чтобы освободиться от странного, сбивающего с толку чувства, которое заставляло её сердце биться чаще не только от стыда, но и от самого присутствия Нетейама рядом с ней.        Слова произнесены с такой жгучей искренностью, что Нетейаму стало ясно — это не расчёт и не хитрость, раньше он и мог бы так подумать, но не в сегодняшний день. Агония глубоко верующего существа, которое ради долга переступает через саму себя, и переступание стоило ей дорого — он видел, как дрожит её тело, вот что на самом деле рассмотрел парень.        Представленное зрелище сбивало с мысли, он не понимал, как реагировать. Его собственная душа часто чувствовалась ему прохладной, расчётливой, приспособленной к компромиссам, а она как чистый огонь, который, чтобы не погаснуть, готова сжечь и саму себя. В этом он видел ужасающую чистоту намерений, почувствовал странный импульс — защитить этот огонь, оградить от ветра, чтобы он горел дольше, согревая только его.        «Она воспитана той, которая готова умереть за свои принципы. Она готова замарать руки ради них же, это другой уровень безумия или веры.»        В голове пронеслась холодная, отцовская логика, которую он слышал столько раз:        «Всегда оценивай не по словам, а по тому, на что они готовы пойти. На что пойдут — там их настоящая суть и цена».        Джейк говорил это о воинах, о предателях, о союзниках — о тех, кого он собирался впускать в свою жизнь. Нетейам смотрел на состояние девушки и думал: вот цена, она платит её авансом, своей чистотой, ради земли, что даже не её родная. Это жертва своим внутренним устоем, а отец учил: жертва — это валюта, на которую покупается более ценное, например, доверие или победа. Но как оценить такую валюту и что она хочет купить, заплатив так много? Можно ли ей доверять? Внутренний ответ пришёл мгновенно, раньше, чем он успел его обдумать: можно.        Нетейам молчал, а она, убеждая в правильности своих действий, продолжала, указывая пальцем на экран сканера, показывая и ему:        — Я даже не до конца понимаю, что он пишет. Вот эти символы… их буквы. Паук показывал мне некоторые, учил, как читать цифры. Я кое-что запомнила, только здесь нет того, что я выучила. Они похожи на ползущих насекомых, — прозвучало отчаяние в словах, девушка сильна в интуитивном чувствовании, но эта расшифровка давалась ей с трудом.        Она чувствовала себя слепой, пытающейся прочесть по губам. Все её инстинкты, вся её связь с Эйвой упорно молчали, а символы говорили на чужом, бездушном языке, издеваясь над самой попыткой их понять.        Нетейам знал, что Паук учит Келл’те человеческому языку, но что эта замкнутая, строгая девушка из далёкого клана Тауками, который слыл самым консервативным в вопросах чистоты традиций На’ви, пытается разобраться в технике людей? Его следующий вопрос не обвинение. Это попытка заставить её озвучить эту боль, вытащить наружу тот яд, который разъедает её изнутри. Чтобы он, наконец, мог его увидеть. И, увидев, помочь нести. Потому что если она не попросит опоры, то эту опору придётся подставить молча, незаметно. Так, чтобы её гордость не успела возмутиться. Чтобы она, даже осознав это однажды, не смогла отказаться, потому что помощь уже будет частью её пути. Это уже не стратегия, то, к чему он пришел — его личное решение. И оно пугает его той же тихой, глубокой дрожью, с какой она держит в руках сканер. — Ты понимаешь их буквы? — спросил Нетейам и, подойдя ближе на два шага, вгляделся в написанное на сканере. Он умел читать на этом языке, только вот эти формулы, что шли после слов, ему были недоступны.        Келл'те смущённо кивнула смотря на интерес Нетейама и мотнула хвостом, вторя словам, опустив взгляд на экран обратно.        — Немного, только то, что связано с ядом: токсин, концентрация и pH, — она произнесла эти слова на ломаном, гортанном человеческом, это прозвучало одновременно странно и забавно в ее исполнении, но Нетейам сдержал эмоции, пытаясь разобраться сам в увиденном. — Здесь другие слова. Возможно, названия их собственных ядов или из чего они состоят… — Келл’те развела руками и понурила плечи, отворачиваясь и готовясь к худшему исходу. — Я не знаю.        Выдохнув, вкладывая всю свою яростную, беспомощную преданность делу, она готова была преодолеть своё отвращение, но натыкалась на стену непонимания. Что самое ироничное, её застал за этим старший сын вождя, который мог бы с легкостью решить её судьбу пребывания здесь, хотя бы просто потому, что он мог это сделать.        Он смотрел то на неё, то на блеклый экран сканера, то опять на её длинные пальцы, сжимающие чужеродный предмет. Внутри него боролись два чувства. Первое — холодный расчёт: её навык может быть полезен клану, нужно направить её в нужное русло, контролировать этот порыв. Второе чувство гораздо более коварное: оно требовало помочь, облегчить эту непосильную ношу, которую она сама взвалила на себя, и увидеть, как исчезнет это потерянное выражение с её лица, когда символы обретут смысл. Победило второе, когда он заметил опущенные плечи девушки.        Нетейам сжал челюсть и наклонил голову набок, перенимая неосознанно эту привычку у отца. Вместо того, чтобы держать дистанцию с Келл’те, он предлагает помощь. Впутывается в её проблемы, нарушает собственное правило — не подпускать близко тех, чьи мотивы не проверены до конца, но разве её мотивы не ясны? Она готова взять на себя грех, чтобы спасти его землю. Разве это не делает её ценной?        «Ценное надо уметь удержать», — словно эхом отозвался в голове голос Джейка. Хорошо, он поможет с переводом, это будет обмен. Он даст знание — она даст исцеление, идеальная тактика и ничего личного, так поступил бы отец.        — Тебе нужна помощь с этими символами? — сдаваясь, спросил Нетейам, облокачиваясь ладонью о выступ ближайшего воздушного корня. — Я могу попросить Нормана или найти кого-то ещё из людей из Адских Ворот, они переведут написанное.        Тут же, прежде чем этот голос разума успевает предложить «рациональное» решение — использовать её, направить, контролировать, — в Нетейаме поднимается что-то другое. Она не должна быть одна в этом. Не сейчас, не когда она дошла до последней черты и перешагнула её ради их земли. Нетейам ловит себя на выводе, что мог бы стать такой опорой. Не для того, чтобы девушка опиралась на него в буквальном смысле, а чувствовала его рядом и знала, что одиночество — не единственный вариант. Что можно нести тяжесть вдвоем, даже не касаясь друг друга, просто шагая параллельными тропами и предупреждая своего напарника о яме впереди. Как предложить, не оскорбив её гордости и не превратив девушку в "слабую", которой нужна помощь? Келл'те скорее наступит себе на шею, но сохранит лицо — Нетейам точно успел понять за все время их знакомства и всегда в ней это уважал. Значит, нужно действовать иначе, встать на ее путь и сделать так, что его помощь не рассматривалась как милостынь, а логичным продолжением её работы, чтобы она приняла это не как одолжение сына вождя, а как предложение с шансом отказаться, сохраняя достоинство. И если она согласится, это будет ее выбор, не его решение быть с ней рядом. Нужна немая опора, не рука которая поведет за собой, Келл'те сразу оборвет даже попытку. Предложение на слух казалось ненавязчивой вежливостью, только если посмотреть в контексте их предыдущих неловких разговоров, её статуса «чужачки» — это еще один огромный шаг между ними, после того вежливого подарка.        «Зачем я это сделал?» — спросил себя парень еще раз, и ответ пришёл не в словах, а в образе: её дрожащие руки на фоне больной земли, и ещё один образ: её улыбка тем утром, когда она сказала «спасибо» на подаренные фрукты. Он хотел снова её увидеть, чтобы знать, что она может так улыбаться кому-то, помимо Кири. Глупое желание, нерациональное и совершенно непреодолимое.        Келл'те подняла на него глаза, в зелёных зрачках отразилось изумление, а затем искренняя радость, которая в первый раз предназначалась именно ему. Девушка расцвела, как и её розовые цветы, вплетенные в волосы у лица, сразу же пропало её напускное безразличие к присутствию Нетейама рядом, открывая вид на заинтересованность.        — Ты сделаешь это для меня? — девушка резво взмахнула хвостом вверх и растопырила уши, приподнимая уголки губ на услышанное.        Эти слова ударили его в поддых, отчего он стал серьезнее. Они обнажали тот самый личный мотив, который он пытался скрыть от самого себя же, ведь это только идеальная тактика во имя клана и его земель, не более.        — Для земли, — ответил он, но слишком поспешно, открещиваясь от внутренней инициативы. — Твой труд важен, и если эти знаки помогут тебе сделать его быстрее, то да.        Её улыбка чуть померкла, сменившись пониманием. Она приняла его поправку и откат к безопасной территории. Медленно, как будто обжигаясь об этот момент, девушка кивнула, неловко поджимая губы и вновь отворачиваясь в сторону белесого мха, быстро пряча истинную непрошенную эмоцию.        — Я действительно благодарна, спасибо.        — Хорошо, — сказал он коротко, отталкиваясь от корня, намереваясь скрыться в джунглях, чтобы обдумать произошедшее. — Я узнаю и найду тебя.        Последовал кивок головой, как знак согласия, но Келл’те решила больше на него не смотреть и поэтому не обернулась, чтобы попрощаться. Гордость в ней взыграла пуще прежнего, она не покажет улыбки, которая отчаянно просилась наружу.        Образ её дрожащих рук на фоне мёртвой земли был сильнее голоса отца. Стояла, раздавленная своим собственным кощунством, и он не мог этого вынести, не мог позволить себе опять уйти, оставляя одну.        — Будь осторожна, — сказал он, уже поворачиваясь, чтобы уйти обратно в лес, до последнего вглядываясь в стройный силуэт отвернутой спины девушки. — Не все поймут, зачем тебе это.        — Я понимаю, — ответила она с проявленной твёрдой нотой, зная, что отступать нельзя, она уже испачкалась в этой скверне небесных демонов, когда помогла Ло’аку. Теперь она знала, что есть хотя бы одна личность, которая если не одобряет, то понимает мотивы, потому что сама не понимала до конца.        Он медленно растворился в лесу, пропадая из поля слышимости. Келл'те осталась со сканером в руках, отвращение никуда не делось, а кажется, только усилилось и его перекрывало другое чувство — надежда. Она не одна в этом кощунственном, необходимом деле переступает через себя, нарушая абсолютно все заповеди, которые знала так же хорошо, как и молитвы Великой Матери.        На губы зачем-то легла легкая ухмылка, когда он думал о том, что будет справедливо, если он разделит с ней ее скверну, если она разделила с ним его тяжесть тревожности за родных. Парень сжал кулаки, ощущая под кожей странное волнение. Только что добровольно впутал себя в её боль, в запрещённые знания и одиночество, и самое ужасное — он не думал об этом, как о необдуманном поступке в порыве солидарности. Напротив, в груди разгоралось тёплое, ясное пламя цели, у него появилась задача, которая не являлась приказом отца, она была его личной.              

***

       День, когда Нетейам привёл её к Адским Вратам, начался с гулкого, тревожного тиканья в висках Келл'те. Она согласилась на логичный шаг: чем быстрее получит перевод загадочных символов со сканера, тем быстрее займется делом.        Когда они покинули живую, дышащую зелень леса и стали приближаться к месту, от которого исходил низкий, механический гул, её инстинкты взбунтовались. Каждое дерево здесь казалось более хрупким, каждый лист — припорошенным невидимой пылью.        Впервые девушка увидела уголок людей, которым позволили остаться на Пандоре. Сначала предстала перед ней вырубка в лесу, уродливая и большая, вызывая в центре груди щемящую тоску по павшим товарищам в неравной борьбе.        На фоне неба, вместо ветвей, периметр подпирали металлические конструкции — скелеты чудовищ, застывших в неестественных позах, — те самые Адские Врата, и они не пылали огнём вопреки названию, от них веяло холодным, мертвенным жаром двигателей и аккумуляторов.        Нетейам шёл рядом, его присутствие являлось единственной твёрдой опорой в этом качающемся хаосе. Плечо парня было чуть впереди, прикрывая собой, когда девушка крадучись шла за ним, выглядывая из-за его спины.        Этот инстинкт — встать между уязвимым и угрозой — в нём с детства, отточен отцовскими уроками.        «Ты отвечаешь не только за себя. Ты отвечаешь за тех, кто слабее и уязвимее на твоей территории.»        Сейчас этой территорией стала узкая тропа между лесом и собственным кошмаром девушки, а слабость — вся хрупкость её веры, которую она добровольно вела на плаху. Он чувствовал тяжесть этой ответственности, знакомую и новую одновременно для себя.        — Не смотри вверх слишком долго, — произнес Нетейам глухо, его голос едва пробивался сквозь непривычный гул для девушки. — И держись ближе.        Её ноги, привыкшие чувствовать каждую кочку, травинку, ступали по мёртвой, утрамбованной земле, усыпанной мелкими камешками. Вокруг сновали люди — маленькие, хрупкие существа в одинаковой защитной одежде. Они кидали на неё быстрые, любопытные взгляды, но больше всего их внимание привлекал Нетейам — люди с улыбкой встречали парня.        Внутри Келл'те бушевала буря диссонанса: часть её, воспитанная Моссой и кланом Тауками, кричала в ужасе и отвращении. Здесь не было и намёка на песню Эйвы, только рёв машин, лязг металла и тихий, навязчивый писк непонятных приборов, буквальное противостояние всему, что жило на Пандоре. Земля убита и покрыта неясных мертвым слоем, воздух отравлен, даже свет солнца преломлялся через грязные стёкла и отбрасывал резкие, геометрические тени, заставляя их обходить вокруг ломаным маршрутом.        «Осквернение повсюду, и я в самом ее сердце. Что я здесь делаю? Еще есть время вернуться назад.»        Другая часть, та самая, что заставила взять в руки сканер, работала с яростной, аналитической сосредоточенностью, впитывая детали, как губка. Она различала не просто демонов, а существ разного возраста, с разными выражениями лиц — усталых, злых, иногда улыбающихся. Наблюдала, как они взаимодействуют с приборами не со злобой, а с привычной аккуратностью, как она сама взаимодействует с целебными мазями.        Их мир странный, пугающий и сложно устроенный, имеющий свои правила, свою «песню», пусть и написанную на языке шестерёнок и электрических импульсов.        Внутри все было маленькое, заставляя молодых На’ви немного наклоняться перед косяками шлюзов. Как тут умещаются взрослые? Келл’те, будучи ненамного старше Нетейама, уже доходила до его роста и немного перегоняла на пару сантиметров и, скорее всего, станет еще выше из-за своей склонности быть высокой. А парень, погодя еще год-два, точно вытянется вверх и наберет мышечную массу — вся природа его тела говорила о том, что у него прекрасные перспективы обладать настоящим эталоном мужской фигуры.        Нетейам привёл её к одному из низких зданий, больше похожего на гигантский улей, и когда они прошли внутрь, протянул висящую рядом маску и сказал, что дышать в нее надо будет когда станет тяжело вдыхать.        Даже воздух испорченный. Великая Матерь, во что же они хотят превратить этот мир? В огромную гробницу, где нельзя сделать полный вдох, не отравив лёгкие своим же страхом и железом?        Больше всего она злилась на то, что Нетейам оказался прав. Уже через несколько минут её грудь начинает ныть, в горле першит, когда они размеренно шагали по серым металлическим коридорам. Привычный вздох здесь не питал, а душил, медленно и методично, вздох за вздохом.        Люди даже дышать нормально не могут, а портить вокруг себя они горазды. Они построили эти коробки, отрезали себя от неба, от земли, от ветра — и теперь вынуждены изобретать способы, чтобы прижиться на чужой планете. Какая ужасающая, циклическая глупость, полное непонимание самой сути жизни.        Келл’те прикладывает маску первой, но одного вздоха ей мало, когда чувствует потемнение в глазах. Чуткие руки уже рядом, аккуратно придерживают между лопатками, поддерживая. Первый вдох через неё странный, резиновый, бедный. Но... чище. Меньше этой вони. Это облегчение, от которого становится ещё стыднее. «Потому что я принимаю их правила. Потому что я, хоть и на время, становлюсь такой же, как они — существом, зависимым от своих же инструментов, чтобы выжить в среде, которую само же и отравило.»        Нетейам смотрит на нее, проверяет. В его взгляде нет насмешки, только та же практичность. Он, наверное, давно к этому привык и даже не замечает, как это уродливо. Для него это необходимость, как надеть портупею перед боем.        На улице за вратами плохо — густой, спёртый смрад, смесь выхлопов, пыли и чего-то едкого химического давали понять, она не у себя дома. Но здесь, внутри улья, стало ещё хуже. Воздух мертвый, он не движется, не живёт. Он стоит, как болотная вода, пропитанная запахом человеческих тел, пластика, лекарств и той острой, искусственной чистоты, которая пахнет хуже любой гнили. Запах стал ещё острее для восприятия у одного из кабинета со стеллажом картонных коробочек — так пахли человеческие лекарства, и здесь же её ждало новое поражение.        Перед ними стоял Норман. Не тот Норман, которого она видела в обличье аватара — высокого, улыбчивого и очень умного На’ви, который прекрасно понимал ее и рассказывал удивительные вещи о Пандоре, которых она и сама не знала. Этот был низкий и более волосатый, а кожа розовая, и глаза все те же, любопытные и сообразительные.        — Келл'те, это доктор Норман Спеллман, — представил Нетейам мужчину, и в его тоне сквозило неподдельное уважение к тому, кого он представлял.        «Он человек, — безучастно констатировал разум Келл’те, замирая от увиденного. — Настоящий, в своей хрупкой, бренной плоти, не демон. Он... другой».        Норман улыбнулся, и эта улыбка на человеческом лице показалась ей искренней, и девушка неуверенно улыбнулась в ответ, немного теряясь от увиденного.        Нетейам поймал себя на том, что наблюдает за её лицом с неприличным вниманием. За этой хрупкой, мгновенной улыбкой, пробившейся сквозь ледяную скорлупу.        «Она красива», — мелькнула непрошенная мысль, и он тут же отогнал её, как назойливое насекомое. Но не красотой пленяли художники, а силой, которая эту улыбку рождала — силой преодоления целого чужого мира.        — Нетейам рассказывал о твоей проблеме, — мужчина поднялся со стула и подошел к паре, рассматривая сканер в руках девушки. — Покажи мне своих «насекомых».        Молча, с дрожащими руками, девушка протянула сканер. Её пальцы чуть не коснулись его человеческой руки, инстинкт кричал отшатнуться, но она удержалась от внутреннего порыва, хотя движение все равно оказалось резким.        Норман взял прибор и взглянул на экран, затем на неё, его брови поползли вверх, и он развел руками:        — Ты работаешь с образцами из сектора G-7? Это серьезная концентрация перхлоратов и тяжёлых металлов. — Он остановился и посмотрел на реакцию молодой На’ви, начиная дружелюбно улыбаться, а после замедлился, более вкрадчиво спрашивая и наблюдая за реакцией, — Понимаешь, что это значит?        Девушка кивнула, с трудом переводя его быструю речь. «Концентрация», «тяжёлые металлы» — эти слова она знала, успела выучить с помощью Паука — конечно, его пришлось помучать, пока Кири не пришла ему на помощь.        — Знаю, яд убивает корни. Я ищу травы, которые его свяжут. Здесь, — она ткнула пальцем в строку на экране, говоря достаточно понятно на языке людей. — Другие слова, я не знаю их.        Норман внимательно посмотрел на неё, и в его взгляде было нечто большее, чем научный интерес, мужчина хмыкнул, отдавая сканер обратно, загадочно посмотрев на крайне подозрительного и задумчивого Нетейама.        — Это торговые названия пестицидов и реагентов, которые они использовали. Бренды, бессмысленные имена для конкретных гербицидов, — Норман вздохнул, отмахиваясь от сказанного, в моменте переключаясь на более важную вещь. — Не трать на них силы, фокусируйся на химических формулах, вот здесь. Они универсальны.        Он начал объяснять, тыкая пальцем в экран, рисуя в воздухе схемы связей между элементами и их соединениями. Келл'те слушала, её мозг, отточенный для запоминания тысяч видов растений и их свойств, жадно впитывал новую, чудовищную информацию. Она узнавала врага в лицо: конкретные соединения, формулы, которые можно было понять, а значит, и победить.        Каждое новое знание, каждый объяснённый Норманом символ был победой и одновременно поражением, ведь чтобы получить это знание, ей пришлось войти в самое логово, принять помощь от того, кого её установка предписывала ненавидеть, и признать, что их дело имеет свою страшную, железную логику.        Она стояла среди гудящих машин, под мерцающими лампами, и чувствовала, как её мир раскалывается надвое. С одной стороны чистая, священная Песня Эйвы, которую она защищала. С другой этот грохочущий, вонючий, отвратительный кошмар, который помогал ей защищать и целить. Как можно ненавидеть то, что даёт тебе оружие против ненависти?        Нетейам всё это время молча стоял рядом, наблюдая за ней, и замечал, как её лицо то бледнело от отвращения, то оживлялось пониманием. Видел, как она стискивала зубы, слушая Нормана, и как её глаза загорались азартом, когда пазл сложился.        «Сила не в том, чтобы не знать страха, — вспомнились слова отца после одной из первых его неудач, когда у него не получалось правильно взять лук в руки. — Сила в том, чтобы идти навстречу тому, что тебя пугает, если этого требует ситуация.»        Джейк говорил о страхе перед высотой или болью в бою, разве её борьба не была тем же? Она шла навстречу своему отвращению, потому что её долг — земля — требовал этого, в этот момент все его остаточные сомнения испарились.        Видел её муку и силу в тяжелом принятии, в этот момент всё недоверие к «чужачке» испарилось: перед ним была Келл'те — девушка, готовая пройти через ад собственных убеждений, чтобы спасти то, во что верила.              

***

       Когда они, наконец, вышли обратно на удушливый воздух вырубки, и она, шатаясь, сделала глоток свежего лесного ветерка, он не удержался, прерывая тишину.        — Всё в порядке? — Нетейам боковым зрением смотрел на задумчивую девушку, ступая с ней в унисон.        Нетейам спросил не потому, что не видел ответа — он учился читать в движениях её состояние, и пока это у него получалось. Он спросил, чтобы услышать её голос, дать ей знать, что он здесь, рядом. Раньше его раздражала её молчаливая напряжённость, теперь же её молчание казалась ему раной. Чем дальше, тем больше хотел не залечить эту рану, нет, она бы не позволила этого, но мог хотя бы прикрыть от новых травм.        Она посмотрела на него, на лице отражался весь ужас и всё потрясение от пережитого.        — Нет, — честно выдохнула она через рот, следом вдыхая воздух полной грудью, проводя ладонями по щекам. — Ничего не в порядке. Это место… высасывает душу.        Она помолчала, глядя на сканер в своей руке, на ключ к исцелению, и следом закончила мысль:        — Но теперь я знаю, с чем имею дело. Теперь я могу бороться, зная врага в лицо.        Признание показало саму суть девушки: уставшая, разорванная от моральных терзаний, но преданная.        — Дорога будет долгой, — кивнул Нетейам, оглядывая девушку с ног до головы, подмечая шаткость ее позы. — Не торопись. Дыши медленнее.        Он не знал, как иначе выразить ту немую поддержку, которую хотел предложить. Предложит помочь идти, придерживая — она бы отвергла, скажет «всё будет хорошо» — это была бы ложь. Остается только это: признание тяжести пути и разрешение идти в своём ритме. Он намеренно замедлил шаг, подстраиваясь под её неуверенную, обеспокоенную походку.        Нетейам поправил воинский пояс на ребрах и, повернувшись, повёл её обратно в лес, в зелёный, поющий хаос, который был их домом, и который она, ценой части своей внутренней гармонии, только что научилась защищать ещё лучше.        Гул Адских Врат постепенно растворялся в шелесте листьев, едкий запах вытеснялся терпким ароматом влажной земли. Для Келл'те шум и эта вонь людей въелись глубже, чем пыль в поры. Они остались под кожей, в лёгких, на кончиках пальцев, которые держали сканер, побывавший в самом сердце скверны. Каждый шаг по мягкой, упругой почве казался настоящим исцелением, но вместе с тем — предательством. Она возвращалась в мир Эйвы, неся на себе невидимую пелену иного знания.        Нетейам шёл рядом, и каждая его мышца была напряжена, не от ожидания опасности извне, он был напряжён из-за неё. Парень ловил краем глаза, как она иногда вздрагивала от далёкого, уже воображаемого лязга металла, как её пальцы судорожно сжимали ручку сканера. Ему хотелось взять этот проклятый прибор и швырнуть его в густые дебри кустарника. Хотелось сказать: «Хватит съедать себя, остановись и отдышись». Но он знал, что не имеет на это права — это её крест и выбор.        Наблюдать за тем, как она несёт эту тяжесть, мучая себя, было для него новой, невыносимой формой пытки. Он привык видеть боль физическую — укусы, переломы, яды, а эта рана была внутри, и он не знал, как к ней прикоснуться, не сделав хуже. Эта беспомощность злила его, заставляя стискивать челюсти.        Он шагал впереди, прокладывая путь, его спина была прямой. Казалось, Нетейам тоже несёт на себе отголоски того места, но другим образом — не осквернение, а как тяжёлую обязанность проводника, который ввёл кого-то в опасную зону и теперь отвечает за возвращение обратно.        Келл’те шла следом, и её взгляд невольно цеплялся за линию его плеч, на то, как ложились косы на его лопатки. Эта спина была единственной твёрдой точкой в её качающемся сегодня окружению. Сначала — щитом перед взглядом Моссы, потом — ориентиром в гудящем кошмаре Адских Врат и сейчас — молчаливым гарантом того, что путь назад в джунгли действительно существует. В этой мысли появилось неоспоримое понимание: сегодня он стал её опорой и это пугало почти так же сильно, как новые знания.        Нетейам не оглядывался, но его шаги были намеренно размеренными, неторопливыми, давая ей время прийти в себя. Иногда он сбивал с тропы низко свисающую ветку, которая могла бы задеть её по лицу, или делал едва заметный жест рукой, указывая на скользкий корень под ногами. Эта молчаливая забота, такая практичная и ненавязчивая, — глоток чистой воды после ядовитой жажды человеческого пункта населения.        Её понимает Нетейам, пронеслось в её голове, стало одновременно легче и больнее. Легче, потому что она не одна в этом осквернении, он рядом. Больнее, потому что он видел её уязвимость, видел, как она дрожала, слушая Нормана; её падение с пьедестала неприступной целительницы Тауками. И несмотря на увиденное, всё равно шёл рядом.        Когда тропа сузилась, и пришлось идти почти след в след, он не ускорился, а подстроил свой ритм под её усталую поступь. Когда низкая ветка готова была хлестнуть девушку по лицу, рука парня резво мелькнула, отводя её в сторону — движение быстрое, почти небрежное, не требующее благодарности. Эти маленькие, невербальные жесты заботы были новыми, поэтому внутри Келл'те что-то сжималось и трепетало одновременно неудобное, но уже покалывая под сердцем.        Как только впереди, сквозь деревья, показались огоньки и силуэты хижин Оматикайя, внутри Келл'те что-то напряглось и сжалось. Возвращение домой, к обычной жизни: к Ткейло, который будет спрашивать, где она была; к запахам еды, к ощущению баночек с мазями, к чистым ритмам леса, которые теперь будут звучать для неё фальшиво после рёва машин. Она не была готова, не могла просто войти в свою хижину и лечь спать, как будто ничего не произошло. Грязь была не снаружи — она была внутри и нужно смыть, сейчас же.        Нетейам, почувствовав изменение в её дыхании или просто по интуиции, обернулся.        — Лагерь впереди, — тихо сказал он, как бы подтверждая её наблюдение.        Келл'те кивнула, её пальцы белели на рукояти сканера. Она посмотрела на тропу, ведущую вправо — к её временной хижине, а потом налево — вглубь леса, к знакомому изгибу реки и тому небольшому, скрытому озёрцу, где вода была особенно чистой и холодной.        Не говоря ни слова, она свернула с тропы. Её движение представляло резкое, решительное бегство. Девушка шла быстрее, не замечая низких ветвей, цеплявших её волосы, расплетая аккуратную прическу. Её вело одно неутолимое желание смыть с себя этот порок, которому поддалась.        Нетейам сделал шаг ей вслед, рука непроизвольно протянулась остановить, спросить, но он замер, сжимая ладонь в кулак. Он видел её спину — натянутую, как тетива лука, и как её хвост нервно дёргается из стороны в сторону. Келл’те не убегала от него, а от себя, от того, что принесла в себе из логова демонов.        Он порывисто провел рукой по волосам и опустил руку, оставляя ее болтаться. Его дело выполнено — проводить её до лагеря, убедиться, что она в безопасности, но в этот миг он понял, что настоящая опасность для нее не в лесу, а внутри самой же. Против этой опасности у него не было оружия, только это странное, щемящее чувство в груди и желание защитить её даже от неё самой.              

***

       Она вышла к ближайшему озеру, его гладь не сулила покоя, а казалась недостаточно большой, недостаточно глубокой, чтобы справиться со скверной, которую она принесла на себе. Не раздумывая, Келл'те шагнула в воду, разгребая руками водную поверхность. Холод ужалил её с резким, болезненным шоком, заставив вздрогнуть всем телом. Отлично, пусть болит, так девушка чувствует реальность — холод чистой живой воды, а не мёртвого кондиционированного воздуха, теперь она дома. Шла глубже, пока вода не достигла её груди, затем, зажмурившись, нырнула с головой.        Представляла, как вся грязь, все чуждые вибрации, весь тот металлический привкус страха и познания смываются, уносятся прочь течением. Когда Келл’те вынырнула, отдышавшись прерывисто и громко, слёзы наконец хлынули из её глаз, смешиваясь с озёрной водой. Стояла по грудь в воде и плакала. Тихо, безнадёжно, содрогаясь от каждого вдоха.        «Великая Матерь, прошу, прости...» — Взмолилась девушка, устремляя глаза на звездное небо.        Вспомнив добрые глаза Нормана в его хрупком, человеческом теле, как он терпеливо объяснял формулы, видя в ней не дикарку, а коллегу, стало хуже. Хуже, чем если бы он был монстром, демоном, который с силой забирал все то, что ее по праву. Демона можно ненавидеть без остатка, а как ненавидеть того, кто помог? Как совместить в одной душе раздирающую ненависть к тому, что сделали люди, и тихую, вынужденную благодарность к одному из них же?        Келл’те погрузила лицо в воду снова, она попыталась утопить эту невыносимую двойственность, но назло не тонула. Всплывала, как и её новые знания, как её новый, страшный навык — читать язык врага.        Она переступила черту — из мира чистой веры и традиций она шагнула в серую, грязную зону необходимости, где приходилось брать в руки оружие врага, чтобы защитить своё. Процесс был болезненнее любой раны, теперь ей предстояло жить с этим — с той, которая ненавидела людей, но учила их язык; c целительницей, которая для спасения жизни была готова осквернить свои руки их технологиями; c чужачкой, которая нашла понимание в глазах сына Торука Макто.        Нетейам... Он смог бы успокоить её сейчас, без слов подарить утешение ее пропавшей душе. Если бы он был здесь сейчас… сидел бы на берегу, молча, не говоря пустых утешений, а все равно сумел бы подарить одним взглядом спокойствие, которое растеряла и не заметила когда.        Почему она подумала о нем сейчас? Еще одно отступничество, но куда приятнее, слаще, оттого и опаснее.        Там, в Адских Воротах, она была так затянута в омут происходящего, что даже и не замечала, как Нетейам все время был рядом с ней, помогал разобраться с маской и сделать вздох, как его пальцы аккуратно поправили ремешок маски на её лице, и как давал укрыться за его плечом, если страшный звук резко бил по ушам. Находился в пределах досягаемости, спокойный и твердый, уверенный.        Стоило остаться одной — этой твёрдости не хватило, каркас треснул. И вот она снова бежит от самой себя, как испуганное животное, к воде, надеясь, что та смоет не просто грех, а эту новую, чудовищную часть себя — ту, что научилась читать язык яда и признала человека учителем.        Когда она повторно нырнула, вода сомкнулась над головой, заглушив все звуки: на миг наступила благословенная долгожданная тишина. Ни гула, ни голосов, ни звона в собственных ушах, только пульсация крови в висках и холодное объятие воды.        «Смой, — молилась она, не зная уже, кому: Эйве или самой воде. — Верни меня прежней, с чистой ненавистью к людям и не знающей тепла его рук.»        Но, вынырнув, отдышавшись прерывисто и громко, она поняла: ничего не смылось. Знания остались, формулы, непрошенные чувства. Значит, надо еще раз добровольно утонуть, пока не вымоется.              

***

       Вечерний костёр разгорался, разливая тёплое, живое сияние по краю поляны. Смех, обрывки разговоров, запах жареной рыбы и печёных кореньев — всё сливалось в привычную, уютную симфонию жизни клана.        Внимание старшего сына семейства Салли переключилось на оживлённый кружок чуть поодаль рядом с родителями. Тук с азартом что-то объясняла, размахивая руками, рядом с ней сидела Попити, внимательно кивая. Между ними, стараясь выглядеть важным и взрослым, но не скрывая детского восторга, устроился Ткейло. Мальчик что-то громко доказывал, показывая на небо, усыпанное уже проступающими звёздами.        Ткейло изменился, сначала съёживался, как птенец, если Нетейам проходил мимо. Смотрел с той же настороженностью, с какой его сестра смотрела на всех. В первые дни Ткейло прятался за Келл'те, а его глаза, широко раскрытые, следили за каждым движением Нетейама с немым, животным страхом перед ним, перед самой идеей силы, которой он не понимал, но все равно храбрился, гордо приподнимая подбородок.        Теперь же мальчик, поймав его взгляд, не отвёл глаз, напротив — он слегка выпрямился, и в его взгляде читалось уважение. Ткейло видел, как Нетейам тренировался, как он сражался на играх, как относился к его сестре, и пусть мальчик всё ещё был дерзок и своеволен, в его отношении появилась та самая ниточка признания, которую так сложно заслужить у диких, гордых созданий.        — … и если смотреть вот так, то это не хвост пролемура, а вообще-то созвездие Охотницы! — донёсся до Нетейама взволнованный голос Ткейло.        Тук закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица, когда смотрела на мальчика.        — Ткейло, тебе Паук опять свои человеческие карты показывал? Это наше небо, у нас свои истории!        — Но они логичнее! — парировал мальчик, с настолько горячей убежденностью, что Нетейам невольно хмыкнул над младшими. Такой же упрямый, как и его сестра, но в нём это выливалось не в молчаливую стойкость, а в шумный, неукротимый поток энергии.        Друг Туктирей, кто заставляет её смеяться и спорить, вытаскивая из вечной тени старшинства братьев и сестер. Тук расцветала в роли подруги, а Ткейло обретал в поселении не только приют, но и точку опоры, ещё одну, помимо сестры. Глядя на этого любопытного, вертлявого мальчишку, Нетейам ловил себя на том, что воспринимает его уже не как приложение к Келл'те, а почти как младшего брата. Того, за кого в том числе и его сестра несёт ответственность, и кого нужно ввести в мир, научить, а иногда и приструнить.        Ткейло, видимо, окончательно устав доказывать свою точку зрения, решил сменить тактику. Он что-то быстро шепнул Тук, та хихикнула, и через мгновение мальчик сорвался с места и с визгом помчался к костру, где старшие готовили еду, явно задумав какую-то шалость.        Нетейам смотрел ему вслед, и камень тревоги за его сестру в груди на миг стал чуть легче. Потому что этот мальчик, этот новый, шумный кусочек их клана, был частью её. Если он здесь укореняется, находит друзей, значит, и у неё есть шанс. Не сегодня, не сейчас, когда она там, одна, выжигает из себя память об Адских Вратах, но когда-нибудь.        Тень легла на него, перекрыв мелькание огня. Он узнал по звуку шагов — лёгких, но уверенных, по запаху — смеси древесной смолы и родного, материнского.        Нейтири опустилась рядом с ним, она не смотрела на сына, а всматривалась в пламя, но всё её существо было направлено на него — на напряжение в его плечах, на слишком ровную линию губ, на взгляд, который видел ничего вокруг, а что-то внутри себя.        Матерь протянула ему чашу. Не ту, из которой пили все, а свою, личную, вырезанную когда-то ещё её отцом из тёмного дерева. Внутри плескался густой, пряный отвар — тот самый, что она готовила ему в детстве, когда он не мог уснуть после кошмаров или когда возвращался с первой неудачной охоты, раздавленный стыдом.        Нетейам взял чашу по наитию и сделал глоток. Знакомый вкус — горьковатый, с оттенком мёда и кореньев — разлился по горлу, подарив на мгновение умиротворение и воспоминания о детстве.        Нейтири не спрашивала, что случилось, она знала по тому, как он вошёл в лагерь сегодня днём, проводя ту чужачку; по тому, как его спина, обычно негнущаяся, сейчас едва заметно ссутулилась; по глазам — в них была не ярость воина и не спокойствие охотника, а чужая усталость, которой проникнулся.        Она протянула руку и, не глядя, поправила одну из его кос, выбившуюся из-за уха. Жест быстрый и ласковый, такой же, когда Нетейам был ещё ребёнком и приходил к ней, чтобы спрятать лицо в коже матери.        — Дым костра сегодня густой, — сказала женщина, её голос мелодично сливался с потрескиванием поленьев. — Небо предвещает ветер к утру, возьми накидку сегодня.        Нетейам кивнул, делая ещё один глоток. Тяжесть внутри не исчезла, но её острые края немного сгладились, обернувшись во что-то терпимое.        — Хорошо, мам, — ответил он, куда с более спокойным оттенком.        Нейтири кивнула удовлетворённо. Её взгляд скользнул по полянке, остановившись на резвящемся Ткейло, который с визгом носился между взрослыми, потом на радостной Тук, останавливаясь на дочери. Матерь осмотрела свое чадо и тепло улыбнулась, чувствуя, что и к ней тоже надо подойти.        Положив руку старшему сыну на плечо, Нейтири огладила кожу парня и поднялась, оставив его с почти полной чашей в руках и с чуть менее одинокой тяжестью на душе.              

***

       Затмение на Пандоре означало время временной передышки, аналогом ночи среди людей, не темнота как на Земле — это живая, дышащая субстанция, наполненная переливами биолюминесценции, криками ночных существ и песней спящей Эйвы. Сегодня эта песня доносилась до Келл'те сквозь толстый слой стен, которые ломались в ее голове с противным скрежетом. Мелодия жизни натыкалась на назойливый, неумолчный гул, засевший где-то в глубине черепа — эхо Адских Врат, что засело в впечатлительной памяти.        Она заглянула в свою хижину: Ткейло лежал на своей подстилке около стены, мирно посапывая. Вот у кого всегда хорошо со сном, можно позавидовать, ведь ее сон бежал от неё, как вода сквозь пальцы. Кожа, скрипящая от чистоты после озера, всё ещё чувствовала холод влаги. Под веками стояли не цифры и формулы, а образы: добрые, умные глаза в хрупком человеческом лице, терпеливый палец, чертящий схемы в воздухе, металлические скелеты, подпирающие небо.        «Норман — человек, и он был учителем... Люди — это демоны, но Норман не демон, как и Паук...» — Эта мысль заставила руки девушки предательски задрожать. Больно свело желудок — она проигнорировала позыв голода, в рот ничего не полезет, можно даже не пытаться.        Не в силах выносить тираду собственных мыслей в тесных стенах, Келл'те выскользнула наружу, чувствуя свежесть ночных джунглей, что также объяла земли Пандоры, как и затмение. Поселение спало, только где-то вдалеке перекликались часовые, и горел одинокий, неяркий огонёк, мерцавший на противоположном краю поселения, у начала тропы к водопаду. Ноги понесли туда, может, нужна помощь и кто-то ранен? Обычно не спят по какой-то причине, как и она сейчас.        Келл’те медленно ступала по траве, когда узнала его силуэт ещё до того, как разглядела черты. Нетейам сидел у небольшого костра, подпирая колено одной рукой, а другой старательно перебирал ветку, будто отламывая от неё несуществующие сучки. Он не был на дежурстве, просто не спал и всматривался в огонь.        Замирая в тени, Келл'те остановилась. Идти к нему? Нарушить это хрупкое одиночество, которое он, казалось, так же тщательно выстроил вокруг себя, как она свою? Её ноги, прежде чем разум успел принять решение, уже сделали несколько шагов в сторону огня, думая более практично — тело тянуло к огню. Холод, внутренний не от ночи, а от той пустоты, что осталась после сегодняшнего дня, гнал её к теплу.        Услышав её шаги, едва слышный шорох по траве, Нетейам поднял голову. В оранжевых отблесках пламени его жёлтые глаза вспыхнули привычной настороженностью, но увидев девушку, настроение сменилось. Он не удивился её появлению, словно ждал. Или, возможно, знал, что она не найдёт покоя после произошедшего сегодня.        Слова были лишними, поэтому он слегка отодвинулся в сторону, освобождая место на согретом камне у костра, молчаливо предлагая разделить эту ночь. Она приняла его приглашение, опустившись рядом, соблюдая дистанцию в ладонь, но внутренне чувствуя, как на невидимой нити между ними образуется еще одна бусинка, цвета оранжевого пламени.        Они молча смотрели на пламя и думали каждый о своем. Для Келл'те огонь всегда означал символ жизни и очага. Сегодня языки пламени танцевали, принимая очертания паяльных ламп и сварных швов, отчего она сжалась, приобнимая себя за предплечья.        Сидит рядом, но её здесь нет, мысленно она осталась еще там, в человеческом уголке Пандоры. С распущенных волос капают редкие капли, не до конца просушенная ткань её кушака облепила тонкие бедра. Дрожит, как лист на ветру.        Взгляд упал на походную флягу у его ног. Простая, кожаная, потёртая и внутри — настой, тот самый, что готовила ему мать в детстве. Смесь горьких кореньев, успокаивающих трав и дикого мёда. Напиток со вкусом его детства, он всегда давал ему сил и приятное ощущение на языке, захотелось поделиться воспоминанием. Она голодна, не ела весь день — видно по тому, как ввалились щёки, по неестественной хрупкости осунувшегося лица, но девушка не попросит еды и не подойдёт к костру, где готовят.        Движение Нетейама раздалось тихим шуршанием. Он протянул руку не к ней, как она успела подумать неосознанно, а к своей походной фляге, стоявшей у ног, откупорил её и протянул в сторону девушки.        Именно этого Келл'те и ждала от Нетейама, она знала, что он сможет найти способ ей помочь, правильно быть рядом. Девушка приняла сосуд, кожа её пальцев, отвыкшая за день от всего природного, коснулась тёплой кожи фляги и сделала глоток. Возможно, будь она в более адекватном состоянии, не приняла кожаную вещь в руки из-за своего мировоззрения, но в данный момент голова не соображала, да и хотелось принять этот жест от Нетейама.        Тёплый, кисло-сладкий настой из знакомых лесных кореньев и листьев обжёг горло, а затем разлился мягким теплом внутри. Первый вкус за весь вечер, который не был отравлен памятью о металле и химикатах. Она физически ощутила, как вкус меда перебивает горечь во рту. Не смывает, нет, но даёт чувство некой наполненности желудка, что так временами упорно напоминал о себе.        В тот миг, когда её губы коснулись края фляги, и она сделала первый глоток, и её глаза на мгновение прикрылись, Нетейам почувствовал, что сделал что-то важное.        Девушка благодарно кивнула и протянула флягу обратно, облизывая губы от остаточной влаги. Они ненадолго соприкоснулись пальцами, но никто из них не торопился убирать пальцы в неловкой быстроте, как случилось с корзиной. Теперь они немного продлили касание пальцев рук и, встретившись глазами, мягко улыбнулись друг другу, одновременно передавая из руки в руку. Касание пальцев при передаче — намеренный, осознанный выбор двух, которые позволяли этому случиться.        Великая Матерь, что ты делаешь? Зачем даёшь ей испытание, против которого у неё нет иммунитета? Она умеет бороться с ожогами, умеет заживлять раны, но как заживить эту трещину в душе, из которой сочится свет его глаз? Как вернуть целостность, когда часть девушки уже хочет принадлежать не только себе, но и этому молчаливому воину у костра?        Обещанный Нейтири ветер начал аккуратно подкрадываться между стволами деревьев, шатая тонкие стебли низких кустов. Зашелестели большие пальмовые листья где-то сверху, заставляя мелкие и сухие палки с приглушенным звуком спадать на землю. Распущенные пряди прямых волос стали вторить дуновению ветра, открывая вид на тонкую и изящную шею девушки, и это не смогло уйти от внимательных глаз Нетейама.        Чувствуя пронзительный боковой взгляд на себе, девушка упорнее устремила свой взгляд прямо на костёр, пытаясь не обращать внимания на взгляд парня. Она выдохнула и поправила розовые цветы на своей груди, думая, может, они как-то не так лежат и открывают вид на то, что не должны показывать? Топ с вплетенными бутонами сидел как положено, тогда, возможно, дело в волосах? Девушка провела руками по распущенным и полумокрым прядям, которые спадали по её плечам и рукам, приглаживая — тоже всё в порядке.        Проникающий взгляд отступил, когда Нетейам отклонился вбок, чтобы подкинуть ещё полено в языки пламени. Келл'те облегчённо выдохнула и скрестила руки на животе, слегка вздрогнув от неожиданных мурашек, что пробежали по спине из-за нескольких холодных капель с волос. И это тоже не ускользнуло от внимательных глаз парня. Подумалось о том, что она слишком долго пробыла в вечерней воде, а теперь не может до конца отогреться у огня, поэтому он подбросил ещё несколько поленьев, чтобы увеличить размер костра, и, соответственно, выделяемого тепла.        — Не спится? — молчание нарушила девушка, поднимая глаза на Нетейама, когда её уши прижались к голове.        — Да, — признался парень, резко мотнув хвостом за спиной. — Тебе тоже?        — Что-то вроде того, — Келл'те неоднозначно поиграла плечами, не желая говорить о том, что если останется одна со своими мыслями в хижине, то опять разрыдается, а она не хочет, чтобы Ткейло видел её в таком виде.        То ли этот напиток расслабил её напряженное тело, то ли в целом тяжесть дня сказалась на ней, Келл'те поделилась частичкой мыслей в своей голове:        — Они не все демоны, — её голос прозвучал хрипло, неожиданно громко в тишине. Девушка говорила не ему, а в огонь, как на исповеди. — Норман... человек учил меня. — Она с силой сглотнула, выдыхая. — Это ужасно.        Нетейам не сразу ответил, подбросил в костёр ту ветку, что теребил в руках. Искры взметнулись с громким треском в ночное небо и погасли.        — Знаю, — его голос был низким, сливающимся с потрескиванием поленьев. — Иногда самый страшный враг не тот, кто кричит и ломает, — Нетейам вздохнул и, поджав губы, немного наклонил голову в бок, вглядываясь в свои ладони, — А тот, кто помогает, показывает тебе твою же слабость. Запутывает все внутри так, что уже не разобрать, где ненависть, а где долг... или что-то ещё.        Звучала горечь собственных уроков, полученных от людей, от Джейка, от того же Нормана. От отца, который учил его быть вождём в мире, где правила менялись каждую луну. Он повернул голову, и его взгляд, отблескивающий пламенем, упал прямо на неё.        — Ты была сильной там, — сказал он отчётливо, но почему-то так мягко, что девушка почувствовала как кончики её ушей заливаются розоватым цветом. — Сильнее, чем ты сама думала, я видел.        В этих словах не было ни осуждения за её резкий уход, ни снисхождения, которые Келл'те думала получить от него. Видимо, и перед Моссой он увидел не ее слабость? Он видел её, раздираемую саму себя, дрожащую, осквернённую, и назвал это силой.        Келл'те не отвела взгляд, позволяя ему видеть всё: усталость, опустошение, ту страшную ясность, что пришла на смену панике. Ледяная маска растаяла в тепле этого костра и его слов, и под ней не оказалось ничего, кроме измождённой, но несломленной правды.        Она кивнула, соглашаясь с его словами. Да, это её крест, и она будет его нести, пока держат ноги.        Тишь, что опустилась между ними потом, была такая... нужная? В ней не нужно было объяснять, что такое «перхлораты» или почему запах человеческого модуля въедается в ноздри навсегда. Он знал, Нетейам был там, рядом с ней.        Пара одновременно отвернулась к костру, когда следующий поток сквозняка стал более настойчивым, меняя направление языков пламени. Келл'те прижала колени к груди, обхватив их руками, и уткнулась лбом в свои острые колени, но вскоре тело само потянулось к большему источнику тепла — она медленно, почти незаметно развернулась, сместив центр тяжести в сторону костра... и в сторону его. Её правый бок, от бедра до плеча, был чуть ближе к нему, и слабое, рассеянное тепло, исходящее от его тела, смешивалось с жаром пламени. Между ними все еще сохранялось расстояние с ладонь. Тепло от огня обволакивало её, как живое одеяло, прогоняя остатки озноба, въевшегося в кости после долгого пребывания в воде и долгой ночи без сна, только со временем сильнее ощущалось тепло другого порядка — присутствие Нетейама рядом. От него пахнет лесом и дымом, конечно. Чем-то древесным, терпким, как кора, и чем-то слегка острым напоминающее имбирные мотивы, и затем сменяется свежим мотивом — запах сочных трав, по которым он бегает каждый день. Это не отталкивает девушку, а наоборот манит её чувствительный нос, хочется вдыхать глубже чтобы разобрать каждую нотку в глубоком аромате. Она сделала глубокий, медленный вдох, позволяя этому сложному запаху заполнить легкие. Как-то не доводилось принюхиваться к нему ранее, это уж точно не входило в её планы. В целом, ничего из происходящего сейчас не входило в её планы. Но как можно игнорировать такой важный аспект, который сам непрошенно залезает в ноздри? Хвост игриво и медленно раскачивался над землей, словно гремучая змея, выдавая далекие от реальности мысли девушки. Запах стал немного слабже, из-за чего она инстинктивно слегка раздвинула колени и еще раз вдохнула глубже подступающий поток воздуха, погружаясь полностью в пространство пропитанное Нетейамом. Он заметил периферийным зрением, как её хвост, этот всегдашний барометр её души, начал раскачиваться: игриво, почти лениво; ловил каждое движение краем глаза — этот плавный, томный, полный глубокой, животной расслабленности. Хвост делал виражи с гипнотическим ритмом над землёй, парень никогда не видел, чтобы он двигался так. Обычно хвост Келл'те либо неподвижен, как замершая змея, либо нервно подёргивался кончиком. Это был жест такого глубокого, такого нехарактерного для неё расслабления, что он едва не обернулся, чтобы рассмотреть внимательнее ее хвост, который притягивал взгляды из-за своей выделяющийся длинны, сравнивая с местными. Боялся, что прямой взгляд разрушит эту хрупкую паутину доверия, которую она плела вокруг себя в его присутствии. Напряжение, которое стягивало её плечи и шею тугой пружиной с самого утра, начало потихоньку отпускать. Мышцы спины размягчились, позвонок за позвонком. Голова немного перекатилась на левый висок, и она немного приоткрыла глаза, подсматривая за профилем парня из-под спавшей пряди волос, надеясь, что он не заметит. Взгляд, затуманенный усталостью и теплом, скользнул по его профилю, освещенному оранжевым светом. Сильная линия скулы, тень от длинных ресниц, падающая на щеку. Он смотрел в огонь, но его внимание было не здесь. Оно было расфокусировано, обращено вовнутрь, к своим собственным тяжелым мыслям. Какая-то удивительная близость — они оба несли свой груз, сидя рядом, и им не нужно было его демонстрировать или объяснять. Нетейам не пытался её утешить, не говорил пустых слов ради того, чтобы заполнить тишину хоть чем-то, а просто дал выпить согревающего настоя и место у своего огня, как дают укрыться под одним деревом во время ливня. Нетейам уловил лёгкое движение её головы, слышал, как она глубже вдохнула и понял — она принюхивается. К нему? Это осознание ударило его внезапным приливом тепла, поднимаясь от живота к грудной клетке. То, что он её не отталкивал, а манил к аккуратному изучению — заставило спазмом в его груди сжаться комок, опуская глаза вниз, к поленьям. Он ловил себя на том, что сидит чуть прямее и осознаннее, стараясь быть достойным этого внимания и глубокого вдоха девушки. Замер, пытаясь дышать ровнее, боясь спугнуть эту необычную манеру изучения. Она почувствовала, как тяжелеют веки. Борьба со сном была короткой и бессмысленной: тело, наконец ощутившее себя в безопасности, капитулировало; мысли стали вязкими, медленными, словно тина. Спина его такая прямая, плечи всегда широко раскрыты, лопатки четко сведены, даже сейчас. Это не наигранное, это сама суть Нетейама — быть надежным, крепким. Как ствол старого дерева, о который можно опереться, и он выдержит. Он выдержал сегодня её страх, отвращение и не отвернулся. В последний момент перед тем, как сознание поплыло в теплую, темную воду, в ней всплыло смутное, полусонное чувство уюта вызванное из-за его присутствия рядом. От него исходило ощущение безопасности, как будто само пространство вокруг него становилось тихим убежищем. Здесь, в круге света от этого костра, не было места ни человеческим машинам, ни осуждающим взглядам старейшин, ни даже её собственному беспощадному внутреннему суду. Только треск поленьев, танец теней на деревьях и его спокойное, ровное дыхание где-то рядом. Она почувствовала к нему привязанность? Чувство слишком сложное и раннее для их взаимоотношений, слишком неуместное. Для девушки такая взаимосвязь впервые, из-за чего она предает Нетейаму особенное место в своем сердце. У На’ви другие понятия для таких связей — «вить корни рядом», «делить тень одного дерева». Вот именно так описала бы это Келл'те. Он стал для неё тем деревом, в чьей тени можно было, наконец, отдышаться. Не потому что он её защищал, а потому что он принимал такой, какая есть. Видел её осквернённой, дрожащей, слабой — и не отворачивался, не пытался исправить, а оставался рядом, давая ей самой право выбора. Её собственное дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Голова медленно склонилась, найдя точку опоры на собственных коленях. Последнее, что она ощутила перед тем, как погрузиться в сон, — это далекое, почти неосязаемое чувство, будто кто-то большой и надежный прикрыл её спину от всей ночи, от всего леса, от всех призраков Адских Врат, и это позволило ей наконец отпустить контроль и утонуть в забытье. Келл'те не заметила, как веки её отяжелели. Борьба дня, тепло огня, настой, наконец, сломили бдительность. Голова медленно склонилась, руки обессилено повисли, касаясь земли. Только немного прикроет глаза, чтобы лучше думалось, и дыхание буквально через секунду стало глубоким и ровным. Когда её голова перекатилась набок, и она устремила на него тот сонный, украдкой подсматривающий взгляд, он затаил дыхание. Смотрел в огонь, изображая глубокую задумчивость, но каждый нерв настроен на неё. Её взгляд был легким и любопытным, как морской бриз. Глаза скользнули по его скуле, по линии губ и осели на плечах — и каждый этот невидимый взор оставлял на его коже след, похожий на прикосновение лунного света среди тьмы ночи. Он почувствовал его, даже не видя. «Она изучает меня» — понял он, чувствуя внезапную обнаженность и уязвимость из-за того, что девушка увидит больше, чем он показывает. Нетейам чувствовал её расслабление всем своим существом. Похоже на то, как затихает лес вокруг спящего зверя, и он, не осознавая этого, стал частью этого затишья. Его собственное дыхание выровнялось, подстраиваясь под её медленный темп. Нетейам почувствовал, как его собственное тело отвечает на этот беззвучный ритм. Мускулы спины, всегда собранные в тугой узел, начали понемногу отпускать своё стальное напряжение. Он и сам не заметил, как его поза стала менее жёсткой, более естественной. Нетейам наблюдал за ней ещё несколько минут. Его мысли текли медленно, в такт потрескиванию углей. Ещё вчера она была для него лишь чужачкой из консервативного клана — проблемой, за которой нужно наблюдать. Теперь он видел разлом в её ледяной скорлупе перед ним.        Странно и неудобно, его долг диктовал дистанцию, оценку полезности. Но здесь, у этого костра, он не думал об ответственности перед другими. Он думал о долге перед ней — перед этой девушкой, готовой сгореть, лишь бы не сломаться. Ему, привыкшему к простым решениям — атаковать, защищать, отступить, — эта сложность была одновременно пугающей и притягательной. Вкрадчиво, очень медленно он повернул голову и позволил себе наконец открыто взглянуть на неё. В свете огня её лицо было лишено привычной строгости, губы были слегка приоткрыты. Она выглядела молодой, без напускной взрослости из-за серьезности. Теперь он мог рассмотреть её черты лица внимательнее, не стесняясь своего интереса. Высокие и четкие скулы создавали легкую впадинку под собой. Высокий и гладкий лоб, без намека на привычную для неё сосредоточенную складку между бровями. Прямой нос, с почти утонченными ноздрями. Он не был маленьким, но идеально вписывался в пропорции, добавляя лицу благородства и лёгкой строгости. Глаза, теперь закрытые, но Нетейам помнил их форму: миндалевидные с внешними уголками, чуть приподнятыми вверх. Это придавало её взгляду природную остроту, даже когда она была спокойна. Остановился парень на губах, это самое любопытное. Обычно плотно сжатые в тонкую, решительную линию, сейчас они слегка приоткрыты. Верхняя губа — чуть тоньше, с мягким, чётким изгибом, нижняя — полнее, мягко отвисшая в глубоком сне. Цвет их был неярким, естественным — что-то между оттенком спелой сливы и лесной ягоды, и на нижней губе блик огня играл влажным, тёплым сиянием. Ее лицо напоминало ему красоту другого порядка, он невольно сравнил её с Айрой, которую тоже считал внешне привлекательной. В отличие от воительницы, черты Келл'те не кричали о себе, а приглашали присмотреться, затягивали, как тёмная вода лесного омута. Красота была иного рода — лунной, лесной, таинственной. Ветер резким порывом взвыл, развеивая распущенные волосы девушки. Келл'те сжалась и тихо промычала, подгибая хвост под себя. Именно поэтому, когда он увидел, как она вздрогнула от прохлады, его рука сама потянулась к накидке. Он накинул плащ ей на плечи, стараясь не касаться кожи. Ткань, тёплая от его тела и пропахшая дымом, легла на её согнутую спину. Она даже не шевельнулась, лишь глубже ушла в сон, инстинктивно кутаясь в новое тепло. В этот момент Нетейам с ясностью, от которой защемило в груди, понял: всё изменилось. Он пересёк какую-то невидимую черту.        Нетейам снова сел, немного поодаль, спиной к спящей девушке, лицом к лесу. Он больше не на посиделке у костра, он невольно заступил на дежурство. Охраняя не поселение, а тот хрупкий мир, который она, истерзанная, унесла с собой из ада человеческого знания.        И первые лучи утреннего света, пробивающиеся сквозь полог леса, застали его именно таким — бодрствующим стражем у догорающих углей. Келл'те вздрогнула и открыла глаза, смущённо осознав, где находится и как проспала. Её взгляд упал на плащ на её плечах, затем на профиль Нетейама, освещённый рассветом.        Он почувствовал её пробуждение по изменению ритма дыхания, но не обернулся, давая ей время прийти в себя. В воздухе витала прохлада, смешанная с запахом ещё теплых углей и сладковатым дымком от прогоревшей коры ветвистого дерева. Келл'те медленно, будто боясь нарушить момент, сняла плащ, почувствовав, как ткань, пропитанная запахом дыма и личным запахом Нетейама, скользнула по коже. Она аккуратно сложила накидку и протянула.        Нетейам наконец повернул голову. В сером, предрассветном свете его лицо казалось высеченным из неподвижности, но в глазах нет былой серьезности воина — только глубокая, спокойная усталость. Их пальцы не коснулись при передаче плаща, он снизу подхватил свернутую ткань. Его взгляд на мгновение задержался на её глазах, чтобы получше запомнить оттенок радужки.        Он поднялся, его тень длинной полосой легла на траву. Несколько углей ещё тлели, издавая тихое потрескивание. Нетейам взял горсть сырой земли с края поляны и рассыпал её поверх золы, аккуратно затушив последние огоньки. Ритуал обычный, бытовой, но в этой утренней тишине он казался полным смысла: опасность миновала, огонь выполнил свою работу, пора возвращать земле её покой.        Келл'те наблюдала за его движениями, и ее кольнуло под ребрами — не болью, а странным, острым признанием. Этот парень только что совершил для неё два самых мирных жеста: подарил сон под защитой и бережно погасил костёр. В мире, где собственная вера дала трещину, эта простая забота казалась чуть ли не чудом.        — Спасибо... — тихий голос раздался за спиной, заставляя Нетейама обернуться. Келл'те смотрела не на тлеющую золу под его руками, а прямо на него. — За все, — девушка не стала перечислять все его поступки, но взгляд говорил больше, чем произнесенное ею.        Нетейам замер на мгновение. Он не ожидал слов, и её утренний выспанный вид уже казался ему достаточной наградой. Эти же слова прозвучали как нечто большее — как приглашение в то пространство доверия, которое они выстрадали за ночь вместе. Нетейам лишь слегка наклонил голову, приняв её слова, как принимал бы важное донесение.        — Это было правильно, — ответил он также тихо, но твёрдо. — Не быть же тебе одной в этом.        В этом — это в чем? В чувствах, в которых девушка осталась, или в том, что он умело перевел личный момент в плоскость правильности?        Ответ звучит твёрдо, почти с отцовской интонацией, но внутри него всё иначе. Что в этом правильного? Нарушить собственное правило держать дозволенную дистанцию? Провести ночь, наблюдая за сном чужачки, вместо того чтобы отдыхать и набираться сил самому, как положено дисциплинированному воину? Его ответ звучит, будто он пытается втиснуть хрупкий момент в прокрустово ложе долга.        Почему именно это сказал Нетейам? Почему не смог просто кивнуть и принять её благодарность как ответный дар на его же старания, а не как повод для очередного урока о правильности?        Потому что это страшно, если он признает, что делал это не только потому, что это правильное решение, а не потому, что хотел быть с ней. Тогда Нетейам окажется не воином, не тем, кто действует по логике и стратегии, а просто парнем, который не мог оставить девушку одну в беде. Которому было важно, чтобы она не плакала в одиночестве.        Её утренний вид… она выспалась. Лицо спокойное, без той затянутой внутренней боли, что была вчера. Уже награда для него. Больше, чем он смел надеяться, когда накрывал её плащом. Нетейам думал, она проснётся и снова отстроит эту дистанцию по привычке, а она благодарит и смотрит так искренне, словно видит его насквозь.        Отец сказал бы: «Доверие — это инструмент. Используй его, чтобы удержать полезное рядом».        Но она не инструмент и не ресурс, как он думал, когда соглашался помочь. Келл’те заставляет чувствовать ответственность другого рода, не та, что ложится на плечи тяжестью долга, а та, что тихо садится в груди, как птица, которую нельзя спугнуть. Самое ироничное, девушка никогда бы об этом не попросила, не позволила бы так себя чувствовать Нетейаму, это последнее, чего бы она желала для него — еще одну причину для беспокойства.        Отец бы не одобрил такую слабость сына.        «Держи её в кругу своих, но не выпускай из виду».        Четкий приказ отданный вождем, а то, что он чувствует сейчас, вовсе не следование указу. Это что-то тёплое и колючее одновременно, что сидит глубоко в груди и мешает дышать, когда он смотрит на неё.        Но Нетейам не солгал, когда сухо говорил это. Все правильно — быть с ней, не дать ей одной нести этот груз. Суровая честность, даже если за ней прячется нечто большее.        Приняла целительница его ответ с особой внимательностью, не поправила и не потребовала других слов. Даже не хмыкнула, как обычно любит делать на ничего не значащие слова, а замерла и смотрела с этими понимающими глазами. Келл’те знает, что он не может сказать больше. Что временная серьезность, которую сейчас показал — это и его клетка тоже.        Парень первым прерывает долгий зрительный контакт и отворачивается, чтобы уйти. Если останется ещё на секунду, то позволит непривычному чувству в груди прорваться наружу.        Он кивнул ей на прощание, развернулся и ушёл, растворившись в серо-зелёной мгле леса быстрее, чем исчез последний дымок над золой, пока Келл'те осталась на месте, пытаясь усмирить неспокойное сердце, что сбилось в ритме.        — Нетейам! — окликнула Келл'те, её голос прозвучал чуть громче, чем она планировала, сорвавшись с губ прежде, чем разум успел вмешаться в порыв.        В следующий миг уже пожалела об этом. Зачем она его окликнула? Чтобы ещё раз услышать эту холодную, выверенную дистанцию в его голосе? Чтобы получить очередное подтверждение, что всё происходящее он замаскировал под обязанность? Горло сжалось, но слово уже вырвалось, и его эхо висело в утреннем воздухе, беспомощное и глупое.        Он замер, не оборачиваясь, но его плечи напряглись под тонкой тканью накидки, которую он снова накинул на себя, чтобы успеть вдохнуть запах её тела, пока тот не испарился с ткани. Всё его тело выражало вопрос и ожидание. В спине, в повороте головы — во всём читалась та же настороженная готовность.        Позвала его, что теперь? Она передумала или ей что-то нужно? Он медленно, давая себе время подготовиться к чему угодно, повернулся.        — Да?        Келл'те стояла на том же месте и смотрела на него прямо, и в её зелёных глазах, освещённых первым лучом света, пробившимся сквозь листву, мелькало что-то неуверенное и решительное. Что сказать? Все слова казались неправильными и неуместными. Она всматривалась на него, на напряжённые плечи под накидкой, и поняла, что окликнула не сына вождя, не воина, не того, кто «правильно поступает».        Она окликнула того, кто молча сидел с ней у огня. Того, чьи глаза в отблесках пламени говорили больше, чем все его выверенные фразы. И «того» сейчас перед ней не было. Был кто-то другой и от этой потери стало так горько, что она чуть не поперхнулась собственным дыханием.        — Я... — её голос сорвался на хрип. Она сглотнула, заставляя себя говорить чётче, пряча дрожь под маской обычной серьёзности, срочно придумывая хотя бы что-нибудь. — Ты оставил... это. — Она сделала шаг к потухшему костру и подняла с земли сосуд.        Келл’те протянула его, не подходя ближе, жест настолько смехотворный, что даже и сказать нечего. Предлог, который придумался — прозрачный, как утренняя роса, но это было всё, что она сейчас была способна придумать. Хрупкая попытка протянуть момент, чтобы побыть вдвоем подольше, хотя бы немного.        Нетейам смотрел на флягу в её протянутой руке, потом медленно поднял глаза на её лицо. Он не спеша подошёл, сокращая расстояние, которое он сам создал, и взял сосуд из её руки. Их пальцы снова соприкоснулись — на миг, холодно и быстро, не так, как ночью.        — Спасибо, — спокойно поблагодарил Нетейам, и на этот раз не было ничего в его словах, кроме тихой усталости. — Отдохни как следует, Келл'те, — голос парня непривычно осел. Он откашлялся, продолжив: — Настоящий день ещё только начинается.        Она кивнула, судорожно выдыхая через рот, чтобы ответить с напускной безразличностью:        — Отдых тебе требуется больше, чем мне, — встречно отозвалась Келл’те, приобнимая себя за предплечье. — Храни тебя Эйва, Нетейам, — добавила на прощание она, выдыхая слова на последнем издыхании, воздуха стало почему-то мало, находясь так близко с ним.        Он вдумчиво смотрел на неё исподлобья, и уши парня дрогнули, прижавшись к голове в немом ответе на её смущение. Хвост, обычно такой контролируемый, сделал медленное, волнообразное движение, выдавая внутреннее состояние.        — И тебя, — ответил Нетейам и на этот раз уже окончательно повернулся, чтобы уйти, но когда сделал пару шагов, все равно обернулся, и заметил, что Келл’те уже не было на прежнем месте, словно она растворилась, оставляя после себя чувство миража.        Может, он заснул один у костра и ему все приснилось, что провел ночь в её компании?