Взращивая пепел | 𝐆𝐫𝐨𝐰𝐢𝐧𝐠 𝐭𝐡𝐞 𝐚𝐬𝐡𝐞𝐬

Поле для тренировок к востоку от лагеря представляло собой вытоптанный пятачок земли, обрамленный древними корнями, служившими естественными трибунами. На таких корнях, в тени развесистого листопада, разместилось несколько наблюдавших.        Воздух был наполнен пылью и запахом пота, разгорячённой кожей и растительного масла, которым натирали концы копья. В центре площадки, под пристальными взглядами зрителей, двигались четыре фигуры. Нетейам и Тарсем представляли собой неочевидные различия. Нетейам — сдержанный, расчетливый в движениях. Каждый его шаг, блок и выпад копьём выверен, как часть сложного механизма. Он непоколебимый солдат, предсказуемый в своей надёжности.        Тарсем же подобен реке — мощной, гибкой, несущейся с горной вершины. В его глазах читалась врождённая мудрость, а движения, при всей их силе и энергии, не безрассудны, а полны стратегического замысла. Он атаковал с настойчивостью, исследуя защиту Нетейама, находя слабые точки, его стиль — интеллектуальный вызов. Они сходились в учебных спаррингах, и столкновение их подходов — противостояние упорства и опыта. Звон дерева о дерево разносился по полю чёткими, вдумчивыми ударами.        Немного поодаль Ло’ак и Паук отрабатывали свою, более... креативную программу на контрасте спарринга Нетейама и Тарсема. Ло'ак, с лицом, выражавшим глубочайшее страдание, пытался научить Паука основам на’вийского уворота от тычкового удара. Паук же, чьё человеческое тело обладало совсем иной биомеханикой, изобретал на ходу что-то своё: то падал на спину и отталкивался ногами, то пытался обвить Ло’ака ногами, как лианой. Это всё больше походило на комическую борьбу, чем на боевую подготовку в параллели с другими воинами.        Линам, молодая охотница с внимательными, озорными глазами цвета песка, сидела на самом краю, прямо у поля. Её поза была собранной, словно она сама готова была в любой момент вскочить и присоединиться. Она не сводила глаз с Тарсема, впитывая каждый его приём, любое движение — для неё спарринг был уроком. За её спиной, на грани поля и леса, стояли еще трое собирательниц её возраста, хихикая между собой.        Немного дальше, на более плоском участке корня, толпились двое молодых охотников клана — Ом’нен и Кано. Ом’нен, коренастый и широкоплечий, что-то оживлённо жестикулировал, вполголоса комментируя технику Ло’ака. Кано, более стройный и насмешливый, фыркал и спорил с ним, явно болея за хаотичного, но изобретательного Паука. Они представляли собой голос «общественного мнения» — шумный, не всегда глубокий, но чуткий к любым переменам в иерархии и личных связях.        — Нет, не хватать за уши! — рычал Ло’ак, вырывая свою голову из дружеских, но неловких объятий Паука. — Ты должен сместить центр тяжести и уйти вбок, как пролемур по ветке!        — А если я хочу, чтобы он думал, что я не пролемур, а внезапно, танатор? — философски поинтересовался Паук, пытаясь сделать сальто, почти приземлившись на голову, вовремя успевая сгруппироваться.        — Тогда ты будешь мёртвым танатором, — безжалостно констатировал Ло'ак, взявшись за переносицу и отрицательно покачивая головой в стороны.        На корнях-трибунах, в тени развесистого дерева, разместились зрительницы. Кири сидела, поджав ноги, её глаза с любопытством следили то за Нетейамом, то за Пауком, и на её лице играла лёгкая, понимающая улыбка. Тук вертела в руках цветок, и её взгляд был прикован к братьям, когда она кричала слова поддержки вместе с Ткейло.        Келл'те, идущая по знакомой тропе из джунглей, чтобы свернуть в сторону поселения, подошла к краю тренировочного поля больше по привычке, чем по намерению. Галдеж голосов, звон дерева и общий шум заставили её замедлить шаг. Она замерла в тени у кромки леса, взгляд скользнул по присутствующим на поле и дыхание замедлилось, стоило приметить силуэт Нетейама в центре.        Память настойчиво заставила вспомнить потрескивание углей, мягкий полумрак, в котором его профиль казался статным, и тепло плаща на плечах, и запах парня, что всю эту неделю мог рандомно напоминать о себе.        Народу слишком много, следственно, и шума — само пространство энергии и пристального внимания, куда ей вход хоть и не запрещён, но всегда ощущался как непрошенное вторжение.        После той ночи, они, при встрече которой было не больше четырех, сдержанно кивали друг другу и расходились по своим изначальным делам, и однажды у ручья их пути пересеклись. Он нёс свежепойманную рыбу, она — пучки ягод. Вдвоем, синхронно склонив головы в почтительном жесте, разошлись мгновенно в стороны, но он на секунду задержал шаг, дав ей пройти первой.        Она ловила себя на том, что ищет его в толпе. Ненарочно — взгляд сам выхватывал фигуру из толпы, будто намагниченный. Видела, как он отдаёт молодым воинам под его началом распоряжения, как спокойно говорит с отцом, тренируется. Каждый раз это маленькая колкость, потому что этот Нетейам — уверенный, принадлежащий статусу старшего сына Джека Салли — был одновременно и тем, кого она знала, и незнакомцем.        Почему он так поступил у костра? Закрылся от неё стеной из выверенных слов, словно их ночь, его молчаливое присутствие пока она спала, плащ на её плечах — вежливая уступка. Мысли об этом не покидали голову девушки, возвращаясь к ней время от времени всю следующую неделю, как бы она ни пыталась об этом думать.        Келл’те чувствовала себя потерянной в собственных чувствах. Нетейам дал ей причал — тихий, надежный, а утром сам же оттолкнул лодку обратно в море сомнений, обернув свою заботу в сухую ткань долга. И теперь она дрейфовала, глядя на него с этого берега, не зная, имеет ли право приблизиться снова, или должна принять эту данность: он — скала, а она — волна, которой позволено разбиться о его подножие на время, в тишине ночи, если он позволит. Её собственная гордость вскипела тем утром, заставив принять эту дистанцию Нетейама. Когда эмоции поутихли, Келл’те смогла размышлять глубже.        Старший сын Джейка жил по расписанию, он закован в роли старшего, каждое действие подвергалось сомнению и взвешиванию правильности решения. Парень неустанно продолжал быть заботливым и чутким братом для сестер и брата, опекая их.        Сын вождя не может «хотеть» находиться рядом с чужачкой. Единственный способ, которым он умел быть рядом с Келл’те, не нарушив всех законов, которые в него вбили, — он может совершать «правильные» поступки. И он, как и она сама с этим сканером в руках, нашёл лазейку в своих же правилах — помог ей, оградив своё действие рамками необходимости. Вывод не принес облегчения от сложившейся картины, но усилил щемящую нежность к парню, что успела в ней осесть за последние дня два.        Нетейам всё сделал неправильно. Начиная с того, что ждал её у костра, и заканчивая тем, что накрыл своим плащом. Когда наступило утро, холодный свет разума высветил всю глубину промаха. Стоял перед ней, ощущая на языке горький привкус собственной слабости, и не смог найти ничего подходящего, кроме как: «Это было правильно».        Самые пустые, бессмысленные слова, которые мог произнести, но это единственный способ объяснить, почему он провёл бессонную ночь, сторожа сон чужачки.        Рассудок проигрывал, когда закрывались глаза: её спящее лицо в отсветах костра, беззащитного и умиротворённого, преследовало его перед сном. Плащ, который он накинул на неё, всё ещё пах дымом — и смутным, едва уловимым ароматом её кожи и сладких цветов. Нетейам не стирал его и не носил в дождь. Единственная глупость, которую он тщательно скрывал и позволял себе.        «Не сближайся с непроверенными и держи дистанцию. Эмоции на поле боя — слабость, которой могут воспользоваться». — Голос отца звучал в голове суровым укором.        Каждый раз, встречая её взгляд в толпе, он чувствовал, как бравада оседает под внимательным взглядом. Парень замечал, как Келл’те наблюдает за ним — с той пронзительной ясностью, что видела его насквозь.        Их редкие встречи Нетейам рассматривал как проверку. Ее проверку — сможет ли она сохранять дистанцию, не станет ли требовать большего, не попытается ли нарушить хрупкое равновесие, которое он установил тем утром, отгородившись суровостью. И проверку себя — сможет ли он, встретив её взгляд, остаться холодным и собранным, как подобает. Но когда она шла и несла ягоды, склонившая голову в том же отстраненном поклоне, что и он, внутри все равно что-то болезненно сжималось.        Отец был прав, всегда прав. Мир жесток, и выживали в нём только сильнейшие, только те, кто контролировал каждую мышцу, каждую мысль. А что он делал? Провел ночь, глядя, как спит девушка, позволив себе чувствовать, и весь оставшейся день ходил рассеянный, но отчего-то довольный. Это показатель распущенности, но не дисциплина воина.        «Ты позволяешь ей влиять на твои решения, — сухо констатировал бы внутренний голос отца. — Сначала нужно думать головой, чтобы потом могло думать сердце».        Он думал о ней чаще, чем следовало. Ловил себя на абсурдных, навязчивых мыслях.        «Если она попросит о помощи снова — я приду. Если она посмотрит на меня дольше пяти секунд — я заговорю. Если...»        Но она не просила и не смотрела. В этом была её упертость и стойкость, которая раздражала.        Нетейам заметил её краем глаза ещё до того, как она остановилась на краю поля. Его периферийное зрение, отточенное в сотнях охот, уловило движение в тени — сдержанное скольжение, что свойственно ей.        «Она здесь» — мысль пронеслась быстрой, тёплой волной под грудной клеткой, нарушив на миг абсолютную концентрацию на Тарсеме.        Следующий блок, выверенный до миллиметра, вышел чуть шире, чуть резче — сбой в безупречной программе, вызванный внезапным отвлечением. В ушах, вместо звона дерева, на секунду зазвучал её голос, и парень почувствовал, как кожа на спине под взглядом, которого он даже не видел, покрылась легким, электрическим жаром.        Он не обернулся и не подал виду, но следующий бросок он выполнил с чуть большей, почти демонстративной чистотой. Мощно, без лишней силы, так, чтобы движение выглядело не действенным, а эстетичным.        «Бессмысленно, — тут же отругал себя мысленно парень, отбивая встречный выпад Тарсема. — Она смотрит на Паука или на Ло’ака, или вообще, на Тарсема. Не на тебя, скаун.» — Но тело предательски уже знало, что за ним наблюдают её глаза, и нарочно старалось.        «Надо уйти», — пронеслось у неё в голове мгновенным, чётким решением, когда глаза с трудом смогли оторваться от видневшегося силуэта Нетейама вдали. Она уже начала отступать в прохладу леса назад, и движение цветка на трибунах привлекло её внимание.        Сидевшая на корне Кири, заметила её, и их взгляды встретились на секунду. Вместо того, чтобы окликнуть, она мягко, выразительно помахала ей рукой Тук с цветком, приглашая подойти. На её лице была не навязчивая, а открытая улыбка — приглашала присоединиться. Девочка же ярко улыбалась Келл’те, начиная кричать её имя.        Заколебавшись, Келл'те осмотрела остальных присутствующих на поле, взвешивая за и против. Уйти означало бы проигнорировать дружеский жест, проявить грубость или, что хуже, показать, что ей есть что скрывать. Вздохнув, она медленно, с выученной, бесстрастной осанкой, которой научил её клан Тауками, направилась к трибунам.        Кири помахала ей, а Келл'те, после мгновенной паузы, направилась к трибунам. Нетейам позволил себе мельком, под предлогом проверки дистанции, бросить взгляд в ту сторону. Она шла с той самой ледяной, безупречной осанкой, которую он запомнил с первых дней, и внутри взыграло чувство азарта.        — Я боялась, что ты пропустишь самое интересное, — Кири немного сдвинулась в сторону ближе к Тук, освобождая место только что подошедшей подруге.        Её руки, такие непривычные и пугающие казались Келл’те чем-то естественным. Целительница чувствовала что-то глубокое и древнее в этих ярких глазах, что-то печальное в этой тёплой улыбке. Когда она смотрела на Кири, она смутно вспоминала святилища в своём клане, часы, которые она проводила в молитве, где единственным её желанием было услышать голос Матери. Она тряхнула головой, и вот перед ней сидела На’ви пятнадцати лет со странными для их вида чертами лица.        — Интересное? — спросила Келл’те, глядя на поле, где Ло’ак с характерной для него хаотичной энергией пытался научить Паука основам на’вийского боя — действительно забавное зрелище. Она позволила себе слабую улыбку, опускаясь рядом с Кири на представленное место в тени. — Ло’ак пытается... учить. Это уже само по себе достойно внимания.        — Именно! — Кири засмеялась, прикрывая ладонью рот. — Он так старается быть терпеливым, а у него это получается всё хуже с каждой минутой. Смотри, сейчас Паук попробует сделать то сальто, о котором он говорил утром.        Келл’те кивнула, сделав вид, что полностью поглощена неуклюжими, искренними попытками Паука. Она следила за его движениями, за тем, как Ло’ак хватается за голову, как Тук хихикает над каждым комментарием Ткейло. Девушка смотрела куда угодно, но не на бой Нетейама и Тарсема, только бы не показать, что взгляд ищет кого-то конкретного в этом пространстве.        Всё её существо направлено на то, чтобы никто, особенно бдительный брат или зоркие глаза молодых охотников — не догадался, что её внимание уже давно выбрало себе другой объект. Она изучала, крадучись, переводя взгляд, когда ей казалось, кто-то может заметить, что каждый удар дерева о дерево в спарринге на другом конце поля отдаётся в ней чётким эхом. Девушка уже десять раз отметила, как красиво свет играет на мышцах спины того, кто парирует атаки Тарсема с такой утомительной, безупречной точностью.        Под предлогом поправления пряди волос она следила, как перекатываются мускулы его рук при каждом точном блоке. Делая вид, что смотрит в сторону ручья, она ловила уголком глаза, как он ставит ногу, готовясь к манёвру Тарсема. Келл’те замечала мельчайшие детали: как его дыхание оставалось ровным даже под давлением, как хвост совершал короткие, контролируемые взмахи для баланса. В его движениях не было ни капли лишнего, только чистая, отточенная функциональность, своя суровая красота — красота идеального инструмента.        Больше всего ей нравился его боковой профиль, плотно сжатые челюсти и линия подбородка во время движений. Он внешне выделялся среди ровесников некой гладкостью черт лица. Келл’те, которая выросла среди более угловатых, вытянутых и резких лиц, считала внешность Нетейама особенно привлекательной.        И как бы она ни старалась, из головы не уходили его руки. Вспоминалось, как он протягивал корзину этими же руками, что сейчас так юрко перекрутили между пальцами посох. Руки, протягивавшие корзину с фруктами, — движение неловкое, застенчивое, выдававшее не воина, а молодого парня, совершающего первый в жизни личный, непредписанный кем-то выбор. Руки, поправлявшие ремешок маски на её лице в Адских Вратах, — точные, быстрые, но в прикосновении сквозь резину чувствовалась сдержанная осторожность. Руки, накрывающие её плечи плащом, — медленные, невесомые, бережные.        Сейчас же они сжимали дерево с такой уверенной силой, что сухожилия и вены играли под кожей, и каждое движение было наполнено грацией, от которой очень тяжело отвести взгляд.        Контраст мыслей заставлял чувствовать себя отвратительно. Одни и те же руки могли нести жесткие удары, как сейчас, и совершать бережные прикосновения наедине. Где настоящий он? В хватке воина, отбрасывающей копьё Тарсема? Или в тех мимолётных, украдкой подаренных касаниях, которые жгли память куда сильнее, чем должно?        «Как эти руки могут обнимать?» — проносилось в голове, и она тут же гнала эти слова прочь, чувствуя, как по шее разливается жар. Жар шел дальше, от шеи к скулам и до самых кончиков ушей. Келл'те приложила к горящим щекам холодные ладони, усмиряя реакцию тела.        «Безумие, — прошипел внутренний голос, голос Моссы, заставляя резко отвести взгляд от Нетейама. — Ты думаешь о руках воина, лучше бы думала о молитвах...»        Интересно узнать, какие его волосы на ощупь. Желание возникло внезапно и крайне навязчиво, когда Нетейам наклонял голову, следя за Тарсемом, и куру скользнула по плечу. Другие волосы, заплетенные в тугие, четкие косы, отскакивали от его лопаток при резком повороте. Отдельные тёмные и короткие пряди у виска, выбившиеся от усилия, прилипали к виску, смоченному потом.        Девушка представляла их текстуру на своих пальцах. Она хотела провести кончиками пальцев по этим косам, почувствовать плотность плетения, найти, где волосы тоньше у висков, где они собираются в более мягкий, почти пушистый завиток на затылке. Как они скользили между пальцев, если бы она осмелилась распустить одну из этих чёрных, отливающих золотом кос. Помассировать корни волос, чтобы услышать облегченный вздох Нетейама от её действий. Казалось, он бы так и сделал, если бы разрешил прикасаться.        Запретное, почти кощунственное любопытство. Волосы для На’ви личное, интимное. Прикасаться к ним без разрешения, без близости — непростительное нарушение границ. Разум, уставший от постоянных запретов, упрямо рисовал картину: Нетейам, сидящий у того же костра, чуть склонив голову, и её пальцы, не дрожащие, а уверенные, касающиеся его кожи плеча, наматывают косы и играются. Каково было бы запустить руки в эту темную гущу у самых висков, где волосы мельче и мягче, почувствовать под ними твёрдый череп. Заставить его, наконец, закрыть глаза, сбросить это вечное, бдительное напряжение, хотя бы только на миг.        Жар с новой силой подкатил к её щекам. Безумство думать об этом здесь, на всеобщем обозрении, но запретная мысль разгоралась ярче. Келл’те судорожно перевела взгляд на Паука, который в этот момент пытался неуклюже перекувыркнуться через плечо, вызвав взрыв смеха у Туктирей с Ткейло. Даже глядя на них, она чувствовала на своей ладони призрачное, воображаемое ощущение — упругость туго сплетённых волос и скрытое под ними тепло его кожи.        Она сглотнула, чувствуя, как горит лицо, и сжала зубы, заставляя себя дышать ровно.        «Сумасшедшая предательница», — прошептала внутренняя совесть, но уже без прежней силы.        Страх перед настоятельницей никуда не делся, а сменил форму. Келл'те все так же боялась остаться изгнанной, осужденной, той, которая лишена истинного дара целителя, и что её снова признают бракованной. Теперь, вдобавок, она боялась новой части себя, которая готова забыть все законы, все условности, все разумные доводы ради одного — возможности провести рукой по его волосам и увидеть, как в напряженных глазах появится толика расслабленности.        Сознание, пытавшийся построить баррикады из запретов и гордости, теперь отступало перед естественной нуждой: она желала. Понять не только через слова, но и через прикосновение. Настойчивый зов оказался сильнее всех проповедей Моссы. Внутренний мир Нетейама Келл’те читала на расстоянии, за эту неделю их немых переглядок, все-таки клан Тауками научил особой проницательности.        Желание шло не от головы, а глубже, от инстинктов внутри низа живота, которые она так яростно подавляла. Чем сильнее тянешь на дно, тем быстрее это может всплыть на поверхность — желание разрушить дистанцию, которую он сам возвёл между ними утром, прикрывшись серьезностью. Она сидела, зажатая между жаром собственных мыслей и прохладой тени, и понимала, что рассудок и клятвы обету проигрывают каждый раз, когда она смотрела на Нетейама. Каждое его движение, каждый взмах косы отзывался в ней тихим, настойчивым подъемом запретного вопроса: «А каково это — его касаться?»        Парадоксальным образом, рождалась очевидность: она не могла остановить это чувство, только выбрать. Дать ему сжечь себя изнутри стыдом и страхом, или признать. Принять себя как часть новой, страшной реальности, в которую она сама себя привела, когда позволяла думать о ком-то, кроме Великой Матери. Реальности, где правила писались не предками и мудростью Эйвы, а биением двух сердец в унисон у затухающего костра.        Тарсем вызывал у неё искреннее уважение, когда парень ловко парировал атаку Нетейама. Его настойчивость, умный, аналитический взгляд, ищущий брешь в обороне Нетейама — это говорило о его перспективах. Он не старался произвести впечатление; он старался понять, научиться, превзойти пределы. Бой, при всей его напряжённости, чист и благороден.        — Тарсем сегодня особенно вдумчив, — заметила Келл’те, наблюдая, как тот меняет тактику с обороны на наступление.        — Пытается решить задачу, которую Нетейам уже выучил наизусть, — мягко ответила Кири, с улыбкой посмотрев на подругу, а затем возвращая взгляд на Паука.        Келл'те ничего не ответила и сделала вид, что рассматривает свое ожерелье, которое начиналось на шее и спускалось прозрачными струйками ниже, на грудь. Она аккуратно поправляет разветвления ажурного фиолетового листа с белыми вкраплениями, служившего ей верхней частью одежды. В то время, как боролась с любопытством еще раз взглянуть на Нетейама, вернуть взгляд обратно к спокойному, сосредоточенному лицу. Он не играл на публику, был здесь и сейчас, полностью в процессе.        В упрямом стремлении Нетейама нет логичной предпосылки: ни логики, ни рассчета. Зато очевидная правда: внимание Келл’те стало для него ценностью, важность которой он осознал только тогда, когда ему показалось, что он ее теряет. Он готов бороться за это неясное чувство, как дрался сейчас с Тарсемом — с яростью и холодной, отточенной до совершенства точностью.        Нетейам хотел, чтобы она смотрела на него так, как смотрела тогда у костра — с той изучающей сосредоточенностью, от которой он чувствовал себя одновременно обнажённым и смущенным.        «Она имеет право смотреть, куда хочет, но я хочу, чтобы она смотрела на меня».        Движения, плавные и расчетливые, на секунду стали чуть более резкими, чуть более силовыми. Он почти грубо отбросил копьё Тарсема, заставив того отступить с удивлённым взглядом. Нетейам тут же взял себя в руки, вернувшись к выверенной технике, но внутри что-то ёкнуло — чувство вины, смешанное с раздражённой защитой.        Следующий блок Нетейам провёл с такой сконцентрированной, почти холодной точностью, что Тарсем на миг растерялся. Вся энергия от внутреннего всплеска ушла в совершенство формы. Он ловил каждое её мельчайшее движение на трибунах боковым зрением. Видел, как Келл’те сидит прямо, сложив руки и как взгляд упорно скользит мимо. В нём росло упрямое желание — чтобы она посмотрела на него и ей не приходилось отводить глаза. Если не посмотрит сама — он сделает все, чтобы посмотрела. Нетейам, перфекционист до мозга костей, изводил себя, стремясь к безупречности, которой не требовал даже отец. Тут же рождался и парадокс Нетейама: перед ней не хотелось быть великим воином, но только так он мог находиться с ней рядом.        Ему нужно доказательство, что связь, родившаяся в тишине, может существовать и при дневном свете, под взглядами других. Что она видит в нём не только сына Джейка Салли, а и того, чьё плечо стало ей опорой, когда её собственный мир рухнул.        В ту ночь её глаза не оценивали скорость атаки, выверенность шага. Он хотел поймать её взгляд и увидеть в нём не восхищение воином, а отголосок той самой сонной доверчивости у костра. Чтобы знать, что это было реально, и ему та ночь не приснилась. Подтверждение, что эта невыносимая тяга, это желание быть замеченным, взаимно. Что не он один сошёл с ума и надумал себе, нарушив все свои правила ради ночи у чужого костра. Чтобы знать, что он — оба этих аспекта, скованный воин и бдительный страж, — может быть для неё одним целым.        Поэтому он сказал: «это было правильно». Обернул свой немой, почти предательский поступок в броню логики, но не истинное: «я хотел быть с тобой, когда тебе плохо».        Это язык, который он понимал. Язык отцовских уроков: защищать слабых, отвечать за тех, кто на твоей земле. Он превратил Келл'те из девушки, чьё дыхание он слушал полночи, в «подопечную». Так безопаснее, можно оправдаться перед внутренним критиком, который говорил голосом отца.        Но это не работало. Встречая её взгляд на тренировочном поле, он видел не «проблему». Нетейам видел ее понимание ситуации — и это хуже осуждения, а она, казалось, видела его самого. Лицезрела маневр, жалкую попытку спрятаться за долгом. И не осуждала. От этого внутри парня всё сжималось от стыда и какой-то дикой, запретной надежды.        Сейчас же, на проклятом поле, он снова закован в свою роль. В этом его исповедь: показывая лучшее, на что способен, он одновременно обнажал перед ней костяк своей личности — железную волю, контроль, преданность долгу, что это тоже часть него.        Жгло в горле. Жгло потому, что её взгляд стал для него мерой. Мерой того, имеет ли для неё значение тот Нетейам — тот, что сидел с ней у костра, молчаливый и уставший, — или важна только та идеальная, выточенная из дисциплины форма, которую все видят сейчас.        Вся его жизнь посвящена тому, чтобы быть символом: символом силы, надежности, наследия, идеальности. Он был функцией, а не живым существом со своими желаниями и страхами, которые он тоже чувствовал, как и все, но не показывал. Свое «хочу» он всегда ставил в самый конец списка. А кто поставит его «хочу» выше?        Но в ту ночь, в тишине между огненных цветков, он на миг позволил функции отключиться, и Келл’те почувствовала то, что скрывалось под его безупречной ролью. Теперь ему нужно было подтверждение — что это было не случайностью, не миражом уставшего и тревожного мозга. Что она искала того парня даже здесь, среди пыли и звона дерева, под оценивающими взглядами клана. Её взгляд, направленный на него, стал бы призом. Не похвалой за технику, а признанием его настоящим и живым.        Он думал об отце. Что бы тот сказал? Джейк, который ради победы брал в руки человеческое оружие и заключал союзы с теми, кого презирал, чтобы спасти жизни близких.        «Оценивай пользу, оценивай риск. Держи всё под контролем».        Как контролировать это — землетрясение где-то под рёбрами при виде её? Как взвесить на весах стратегии холод её кожи под своими пальцами у костра?        Ее внимание — единственное, что он не мог контролировать. Не мог приказать, не мог вписать в расписание, не мог предугадать. Чистый, неподкупный акт выбора. Если она смотрела на него — значит, она этого хотела. Значит, он был тем, на кого падал её взгляд. В тот момент он существовал для неё вне всех ролей и обязанностей. Что она видит его. Не наследника, не старшего сына, не идеального солдата. А того, кто молча сидел у огня и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть её сон. Того, кто нарушил все свои правила ради одной тихой ночи. Это было признанием его самого — того, кого он прятал под доспехами дисциплины.        Потому если она смотрела на него, то хотя бы на мгновение он переставал быть Нетейамом — наследником и воином. Он становился просто парнем, который нравится девушке. И в этой, казалось, банальной ситуации, ощущалась такая головокружительная свобода, за которую его дисциплинированная душа цеплялась, как за глоток воздуха после долгого ныряния.        Если Келл’те смотрит на него — значит, это реально, и наоборот — если взгляд упорно скользит мимо, это хуже любого поражения.        Значит, она отступила и приняла его утреннюю отстранённость за чистую монету. Решила, что он — всего лишь скала, о которую разбиваются волны её редких попыток, и больше ничего, а он не хотел быть для неё просто очередной скалой. Он хотел стать тем берегом, к которому она, измученная, могла бы причалиться и отдохнуть под его началом.        Его желание, чтобы она смотрела на него, подтверждение не его надумок, чтобы хоть одни глаза в этом мире видели не просто идеального парня, а того, кто внутри борется, сомневается, хочет и боится. Упорно отведенный взгляд Келл’те означал, что она, кто видела его суть, предпочитает играть по его же правилам и смотреть в сторону — он снова один в своей броне.        «Если она отвернется и сейчас — значит, все, что было между нами, мое воображение и больше ничего».        Вдруг Тарсем, прочитав долгожданный шаблон в защите Нетейама, совершил неожиданный, многосоставный манёвр: ложный выпад, быстрый уклон и точный тычок в нижний сектор. Нетейам, чей опыт на порядок выше в спаррингах, не купился на обман. Он не стал отбивать ложный выпад, а сделал минимальное движение корпусом, позволив копью Тарсема пройти вхолостую, а затем, используя инерцию воина, мягко, но неотвратимо поставил затупленный конец своего копья ему под ребро, обозначив удар. Движение точное, как удар хлыста.        Когда Тарсем пошёл в свою сложную, изобретательную атаку, Нетейам почувствовал не только тело противника, но и взгляд, прикованный к его спине. Он знал, что она смотрит на него, и знание заставило его реакцию стать изящной. Минимальное движение с идеальной точностью.        Тарсем замер, осознав, что его лучшая атака предугадана и использована против него. По лицу пробежало мгновение чистого принятия поражения. Он отступил, кивнув в знак уважения. Нетейам опустил копьё и ответил тем же, признавая достойную попытку.        И вот тогда Келл'те не сдержала очень тихого, почти неслышного выдоха — смеси восхищения и той глубокой гордости, которую испытываешь, когда видишь мастерство во всей его точности.        Выдох и лёгкое, непроизвольное движение её руки, потянувшейся к пустому месту рядом, будто ища опоры, поймал Тарсем. Его взгляд, ещё секунду назад аналитический, скользнул по ней. Парень увидел не реакцию девушки, а куда, в самую гущу боя, направлен её истинный интерес, и этот интерес целиком принадлежал парню с опущенным копьём, стоявшему напротив.        В глазах Тарсема промелькнула тень сложной, взрослой грусти — понимание чего-то, находящегося за пределами поля боя. Тактическое поражение стало фоном для другого, более молчаливого осознания.        В момент победы, в секунду тишины после удара, его слух, обострённый ожиданием, уловил то, что искал. Сдавленный выдох с одного конкретного места. Нетейам не повернул голову сразу, сначала встретился взглядом с Тарсемом, кивнул в знак уважения к достойной попытке. И только потом, следуя за взглядом, который уже заметил то, что заметил, он позволил своему взгляду медленно, будто невзначай, скользнуть к трибунам.        Их глаза встретились всего на миг. В её взгляде нет уже ни маскировки, ни страха — восхищение, которое не успела спрятать. Во взгляде Нетейама, прежде чем он успел надеть обратно маску невозмутимого воина, мелькнула ответная искра — настоящее ликование. Парень чувствовал впервые за долгое время радость от своей победы, а не как должное обстоятельство, мол, иначе от него не стоит ожидать.        Затем он отвёл взгляд, сделав вид, что осматривает остальных зрителей, а внутри всё пело от неудержимого торжества.        Келл'те, пойманная на месте преступления, не стала отводить глаз обратно, уже бессмысленно, ведь ее поймали.        Тренировка после этого как-то естественно пошла к завершению. Тарсем, получив свой урок, откланялся с тихим, уважительным поклоном в сторону Нетейама. Ло'ак, наконец, повалил Паука на землю, поставив точку в их «тренировке».        Пыль покрывала кожу сероватым налётом, Нетейам шёл с той же лёгкой, несуетливой уверенностью, с какой дрался. Он остановился перед ними, взгляд скользнул по Кири и Тук, а затем надолго задержался на Келл'те.        — Наблюдали? — спросил он, и в его голосе нет ожидания похвалы, лишь усталая теплота к сестрам.        — Нетейам, ты такой молодец! — активно закивала головой девочка, подвигаясь ближе к старшему брату.        Нетейам улыбнулся Тук и провел ладонью по волосам сестры, ненадолго оставляя там кисть руки. Ткейло подсел ближе к ним, рассматривая внимательнее подошедшего парня.        — Очень познавательно, — серьёзно ответила Кири. — Особенно последний твой выпад.        — Спасибо. — кивнул Нетейам, убирая руку с головы Тук, которая уже подскочила с места и побежала к Пауку и Лоа’ку, что тоже подходили к ним.        Голос Нетейама прозвучал низко, хрипло от напряжения боя, но усталости не слышно. Вопрос обращён был, конечно, ко всем. Но интонация, едва уловимое смещение тембра — всё это адресовано Келл'те.        Кири ответила что-то лёгкое про выпад, он кивнул, даже не расслышав до конца, его внимание приковано к движению руки Келл'те, которая поправляла волосы.        — Как всегда силён, брат, но думаю, в следующий раз я выиграю, — Паук присел рядом с Кири и Тук. Ручки младшей тут же коснулись его волос и она по привычке начала перебирать их, что-то рассказывая.        — Да, может быть, только твои габариты тебе не позволят, — Ло’ак выглядел почти взросло, хотя в уголках его губ теплилась нахальная самодовольная улыбка. Кири толкнула его в бок.        — Да, но подумай, братец, если он додумается драться грязно, тебе несдобровать, пусть ты больше, он будет быстрее, — Паук неоднозначно кивнул, будто мысль Кири была одновременно новаторской и давно ему ясной.        — Порой мне кажется, что он тебе важнее брата, — цокнул Ло’ак, и его уши дрогнули от этих слов, будто это была старая шутка понятная только им двоим.        — По крайней мере, он не такой бесхребетный как ты, — хмыкнула Кири, толкая брата в плечо и передавая ему воду.        Тук уже поила Паука, и её хвост разрезал воздух, когда она рассказывала как хорошо дрался Нетейам, и каким необычным был их с Ло’аком бой.        — Я буду хуже него, признай, — Паук на секунду отвёл взгляд от Туктирей и подмигнул Кири, на что та лишь закатила глаза.        — По крайней мере, это значит, что ты не позволишь схватить себя, у тебя хорошая мышечная память и интуиция по поводу движений, однако из-за структуры костей тебе сложно хотя бы повалить меня, не говоря уже о том, чтобы взять в руки копьё и начать драку вместе с ним. Это не твой стиль боя, ты слишком полагаешься на рефлексы и удачу, которой у тебя, конечно, отбавляй, но надолго ли? Ты теряешь время на защиту, в то время как нужно бить и нападать. Ты помнишь какие слабые точки на теле На’ви? — Иногда Ло’ак мог быть наставником. Это было редко и только в узком кругу, но по правде сказать, он любил всеми командовать. Эта черта раскрывалась в нём после сражений и обычно пропадала к ужину.        — Слабые точки на затылке, хвост также слабая зона, за него хвататься предпочтительнее, разумеется, у всех есть свои индивидуальные слабости, но это основные, — Паук задумчиво уставился перед собой, разглядывая ладони.        — Да, так и есть, ты молодец, дружище, думаю, мы оба согласимся, что из лука ты стреляешь почти так же хорошо как Нетейам, так что не расстраивайся из-за рукопашного боя, у тебя изначально нет здесь преимуществ, — Паук склонил голову в сторону. Кири положила ладонь ему на спину, и почему-то этот жест казался интимным. Она ничего ему не сказала, и Ло’ак переключил своё внимание на окружающих, будто выискивая кого-то.        Наверное, он понимал что никакие слова здесь не имеют смысла — в каком-то смысле он, Кири и Паук были в одинаковом положении. Кто-то больше, кто-то меньше, но все они выделялись. В удручающем смысле. И Паук из них выделялся ярче всех. Его бронзовая загорелая кожа и маленькое несуразное тело — внушало ли оно страх кому-то из жителей Оматикайя? Наверное нет. Они к нему привыкли.        Иногда Келл’те не понимала, как они всё могут так непринуждённо с ним разговаривать. Она чувствовала, как всё её нутро сжимается, а сердце дрожит от того, что Паук ей не понятен. Он выбивается из круговорота жизни и смерти — он отрезан от всего живого на Эйва’эвенг, и она не знала, хорошо это или плохо. Он был человеком, он слаб, его кости сломаются быстрее, чем он может это понять, если кто-то попытается ему навредить. Задохнётся в агонии из-за смеси газов в атмосфере планеты. Он слаб и борется больше, чем кто-либо, кого она знала, кроме себя. Келл’те отвела взгляд.        Целительница наклонилась, взяла глиняный кувшин с прохладной водой, что стоял у её ног, и протянула его Нетейаму, не сказав ни слова.        Жест лишён кокетства или подобострастия. Ход целительницы, дающей питьё после тяжёлой работы. Знак равного, признающего долг перед тем, кто выложился. В то же время — самый личный, смелый жест, который она могла позволить себе здесь, на глазах у всех.        Нетейам принял кувшин, их пальцы встретились на шершавой, влажной от конденсата, поверхности. Не мимолётно, нет.        На долю секунды дольше, чем того требовала передача кувшина из руки в руку. Он почувствовал прохладу её кожи, тонкую структуру шрама на её указательном пальце — след от старого пореза целебным ножом, и почувствовал, как под его прикосновением её пальцы чуть дрогнули, но не отдернулись.        Нетейам поднял кувшин к губам и пил долго, жадно, чувствуя, как влага гасит внутренний жар. А сам смотрел на неё поверх глиняного ободка. Видел, как она наблюдает за движением его горла, и в её взгляде было что-то настолько сосредоточенное, почти… жаждущее, что у него внутри всё перевернулось.        Келл’те смотрела на физическую картину, чувствуя, как где-то глубоко внутри всё сжимается от странной нежности.        Опустив кувшин, он смахнул тыльной стороной ладони каплю с подбородка, не отпуская с неё взгляда.        — Тарсем будет великим воином, — констатировал он, опуская кувшин. — У него острый ум.        — У него ум, который видит бой, — поправила мягко Келл'те, но тон остался чётким. — У тебя ум, который чувствует. Ты не думаешь о движениях, ты становишься ими, это красивее.        Все его сомнения, вся осторожность, тяжесть ожиданий — испарилось. Его лицо, сдержанное, озарилось улыбкой. Не той, что он дарил Тарсему в знак уважения. Настоящей, широкой, немного уставшей, но невероятно тёплой. Улыбкой облегчения и признания.        — Красивее? — переспросил он, наклоняя голову на бок, как бы проверяя, не показалось ли ему.        — Да, — твёрдо сказала она, прижимая уши в голове. — Сила, которой не нужно ничего доказывать. Мастерство, которое говорит само за себя.        Он кивнул, как будто её слова были лучшей наградой. Когда смысл достиг его, Нетейам почувствовал нечто большее, чем удовлетворение от услышанного. Это похоже на попадание в саму суть после долгой стрельбы наугад. Она понимала. Не просто саму технику, а видела философию в движениях. Ту самую, которую отец пытался вбить в него годами: истинная сила не кричит о себе. Она либо есть, либо нет. Момент признания от неё, от замкнутой, сложной девушки, чьё мнение он неосознанно начал ценить больше, чем одобрение дюжины опытных воинов, слаще любой формальной похвалы.        Взгляд Нетейама скользнул в сторону леса, ведущего к водоёму, к началу узкой тропы. Мысль о воде — физическая потребность — пот высох, пыль стягивала кожу. В глубине души это бегство к возможности смыть не только пыль, но и эту давящую, звенящую атмосферу всеобщего внимания, любопытства остальных, к возможности быть не «сыном Торука Макто на тренировке», а собой.        Ему внезапно, с необоримой силой, захотелось разделить это бегство с ней, не как воин с чужачкой, а как двое уставших от шума людей, которые понимают цену тишины.        — Пыль въелась в кожу, — начал издалека парень, слова незамысловатые, хотя в них была вся искренность, на какую он сейчас способен. Он не мог сказать, что наконец решил признать, что хочет побыть наедине, не здесь, не при всех.        Мог предложить ей честный предлог:        — Иду к Чистому Пруду смывать её. Пойдёшь со мной?        Предложение высказано спокойно, а в его глазах стоял немой вопрос, надежда, что она разделит с ним эту простую, интимную часть дня после труда. Вопрос повис в воздухе, и внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный комок ожидания. Каждая клетка тела слушала не ответ, а её дыхание, малейшее движение тела.        «Скажи да, — думал Нетейам с настойчивостью, выискивая в лице девушки тень сомнения на его предложение. — Скажи да и уйдём отсюда, будет только лес, вода и... мы».        Он смотрел на неё, и во взгляде стоял немой, беззащитный вопрос и надежда, что она разгадает приглашение и примет предложение — протянутую руку от него, который хочет, чтобы она была рядом. Ждал, затаив дыхание, что оставалось ровным в жарком бою, а теперь предательски замерло где-то в горле.        Ощущая под собой шершавую кору корня, жжение солнца на спине, Келл’те слушала голоса поля — всё это внезапно стало ненастоящим, картонным фоном. Реален только он, стоящий перед ней в пыли и свете, с вопросом в глазах. Внешне девушка осталась такой же собранной, а внутреннее состояние, так привычно спокойное и размеренное, забушевало новыми волнами чувств.        Келл'те задержала дыхание на мгновение от услышанного предложения, поджимая к своим ногам хвост. Кончик хвоста судорожно сжался вокруг лодыжек, будто пытаясь удержать её на месте, привязать к этому корню, к роли безмолвной наблюдательницы.        Внутри нее все замерло в противоречии. Каждое утро, глядя на первые лучи сквозь листья у костра, она повторяла себе четкую установку: сосредоточиться только на работе, не позволять пугающему чувству отвлекать. Сканер лежал в маруи — немой упрек и единственная удачная попытка. Земля все еще болела, и каждая минута, потраченная не на исцеление, казалась предательством.        Под его взглядом, полным ожидания, все эти утренние обеты рассыпались в руках между пальцами.        Желание пойти за ним, уйти с этого шумного поля в зеленую мглу, где они могут остаться собой, отчаянное. Откуда-то появились непонятные силы, и ноги сами поднялись, не спрашивая разрешения. Медленно, будто сквозь сопротивление воздуха, Келл’те поднялась с корня. Движение нерешительное и неотвратимое. Разум всё ещё кричал тревогу, но тело уже сделало выбор. Оно потянулось к этому предложению Нетейама, как растение к свету.        — Чистые Пруды? — спасительный предлог сорвался с губ, оправдывая свой поступок. Практичная, бытовая причина, которая делала её согласие не личной уступкой, а важным делом, хотя сердце бешено колотилось, зная правду. — Как раз оставила там корзину с водорослями просыхать до заката. — Девушка переглянулась с Кири и, не задерживая больше взгляда ни на ком, переступила через корни.        Оставив позади опустевшее поле, где пыль уже улеглась, они пошли вместе, унося с собой эхо ударов. А вперед, по тропе, вела тишина, прерываемая лишь шелестом листьев и обещанием прохладной воды, в которой отразится небо и, может быть, нечто большее.        Кири улыбнулась, мудрый взгляд скользнул вслед удаляющейся паре. Она ничего не сказала, но в её чуть склонённой голове и лёгком движении хвоста можно прочитать одобрение, смешанное с радостью за подругу. Для нее, всегда чувствующей связи между существами глубже других, все стало ясно намного раньше. Девушка чувствовала тонкие вибрации между На'ви, будь что дружеские, семейные или любовные.        Эта вибрация — полная надежды и трепета — одна из самых красивых, хотя бы из-за того, ее старший брат перестал терзать самого себя, впрочем, как и Келл'те. Два одиноких ростка наконец потянулись друг к другу, преодолевая каменистую почву. Она перевела взгляд на Паука, как бы делясь с ним этим безмолвным наблюдением.        Паук, сидевший рядом и с наслаждением позволявший Кири возиться со своими волосами, услышал слова Келл'те. Его человеческий наблюдательный ум мгновенно сложил два на два. Он видел, как она смотрела, когда Нетейам пил воду. Замечал, как Нетейам вёл себя чуть резче, чуть демонстративнее, что за ним не наблюдалось ранее.        Губы растянулись в сдержанной улыбке. Паук ловко подмигнул Кири, встретившись с ней взглядом. Он ничего не сказал вслух, но взгляд, полный дружеского любопытства, проводил пару, исчезающую в зелени.        Ло'ак, вытиравший пот со лба, резко обернулся на затихшую внезапно трибуну. Его взгляд скользнул по Кири, улыбающемуся Пауку и удаляющимся фигурам брата и целительницы. В его глазах на секунду мелькнуло удивление, затем — быстрое, почти молниеносное вычисление. Мысленно он уже предвкушал возможность аккуратно поддеть брата при первом же удобном случае.        Расцвела самая нахальная, самодовольная ухмылка. Ло'ак перевёл взгляд с исчезающей спины брата на Кири и Паука, явно выискивая союзников в своём веселье. Он толкнул локтем Паука, собираясь отпустить какую-нибудь колкость, но, поймав предупреждающий взгляд Кири, покачал головой и усмехнулся про себя, решая приберечь дразнилки на потом.        Тук схватилась за руку Кири, и глаза округлились, полные восторженного, совершенно нескрываемого, любопытства.        — О-о-о! — вырвалось у неё шёпотом, полным драматизма. Девочка тут же начала что-то быстро и возбуждённо шептать Кири на ухо, её хвост вилял, как у щенка, нашедшего самую интересную кость.        Ткейло, увлечённый рассказом Туктирей о чём-то своём, сначала даже не заметил ухода сестры. Но когда Тук резко замолкла и уставилась в сторону леса, он посмотрел туда же. Увидел уже почти скрывшуюся в листве спину Келл'те. Ткейло, наблюдавший за всем с корней, нахмурился.        Его реакция сложная и настороженная. Он видел, как его сестра, всегда независимая и закрытая, пошла за ним — за тем, кто олицетворял для мальчика саму власть и чужой порядок этого клана. В груди вспыхнула мгновенная, ревнивая тревога. Потом мальчик увидел, как Нетейам, уходя, на секунду обернулся, и его взгляд, брошенный на Келл'те, лишён привычной твёрдости, когда он придерживал одну из веток перед девушкой.        Всё, что касалось сестры, — его личная территория ответственности, и плевать, что он младше. Внутри боролись защитнический инстинкт и жгучее любопытство от происходящего. Если Кири, которую он считал поцелованной Эйвой, не волнуется, значит, и ему волноваться пока что не о чем.        Пара свернула по едва заметной тропинке, которую знали те, кто искал уединения. Каждый шаг вглубь леса смывал с Нетейама остатки роли, которую он играл на поле: образцового воина и старшего брата. Воздух наполнялся терпковатой свежестью, гниющей древесины, сладковатым ароматом ночных лиан, готовящихся к цветению, и холодком, веющим от воды, которую ещё не видно, но уже слышно.        Он шёл впереди, автоматически отводя длинные, крючковатые ветви древовидного папоротника. Нетейам делал это не резко, а плавно, следя, чтобы не хлестнули идущую следом. Слух, ещё настроенный на чёткий ритм спарринга, ловил и фильтровал шёпот леса: пересвист двух разноцветных тетраптеронов на верхушке спиральной лилии, сухой шелест убегающей веерной ящерицы под корой, далёкий, почти инфразвуковой рокот ползающих по стволам древесных улиток. Парень замедлял шаг, не оглядываясь, всей кожей спины чувствуя присутствие Келл’те в паре шагов за ним.        С каждым шагом по мягкому, пружинящему мху, звон в ушах от голосов и ударов стихал, сменяясь навязчивым стуком собственного сердца. Она смотрела на следы: отпечатки его ступней в бархатистой зелени, ещё влажные от росы, которая здесь, в тени, не успела испариться. Они казались такими уверенными, принадлежащими этому месту. Сама же шла, стараясь ступать бесшумно, как учили в клане Тауками — не для скрытности, а из врождённого уважения к лесу, чтобы не спугнуть эту хрупкую гармонию.        Она видела, как свет, пробиваясь сквозь многослойный полог, превращается из жёстких лучей в мягкие, туманные столбы, в которых танцевали мириады полупрозрачных мошек. Нетейам касался травы, и та вспыхивала изумрудным фосфоресцирующим светом на секунду, прежде чем луч уходил дальше. Впереди, сквозь частокол стволов, уже мерцало что-то переливающееся — отражение неба на воде.        Между ней и этим мерцанием находилась его спина, по которой стекали последние следы пыли, смешанной с потом. Она заметила, как намеренно придержал особенно упругую ветвь, дав ей пройти, не наклонившись. Естественный жест, но в нём была свойственная ему, почти застенчивая предупредительность, из-за чего девушка ощутила волну бархатного чувства, разлившегося по конечностям.        Нетейам остановился на мгновение, не оглядываясь, прислушиваясь к чему-то. На самом деле, он давал ей время осмотреться, понять, куда он её привёл. Тропинка нырнула под низко нависшую арку переплетённых корней древнего дерева, покрытых мягким мхом.        За аркой мир изменился. Лес расступился, образуя небольшую, залитую солнцем поляну на берегу ручья, но это не их путь. Их тропа уходила левее, в ещё более густые заросли, где свет едва пробивался, окрашивая всё в изумрудно-синие сумерки.        «Не туда, — подумал он, слегка повернув голову, рассматривая дорогу. — Чистые Пруды дальше».        Ему вдруг захотелось, чтобы она увидела именно то место — не просто водоём, а ту скрытую лагуну, куда он приходил один, чтобы подумать и помолчать. Стремление было таким же острым и необъяснимым, как желание, чтобы она смотрела на него во время боя.        Пара снова двинулась в путь, и под ногами появились камни — плоские, отполированные вековым стоком воды, скользкие от влажного мха. Парень пошёл медленнее, выбирая самые надёжные опоры, и инстинктивно отбросил руку назад, раскрыв ладонь — еще одно предложение, если посчитает нужным, то примет. Он тут же поймал себя на этом, внутренне поморщился от собственной очевидности, но не убрал руку.        В наполненном шепоте воды и дыхании леса, под этот немой вопрос его протянутой руки, все её утренние обеты — держать дистанцию — окончательно рассыпались в прах, уносимые прохладным потоком воздуха. Девушка увидела раскрытую ладонь, замершую в воздухе между ними, и в ней было столько молчаливого доверия, что собственная рука дрогнула, прежде чем успела подумать. Она не взялась за ладонь, но кончики пальцев коснулись ладони, когда девушка ловко переступила через скользкий валун, используя его руку как возможность ухватиться. Прикосновение мимолётное, случайное, и все равно от касания по их рукам пробежала искра.        Лес, наконец, расступился, как занавес, открыв их взгляду затаившее дыхание чудо. Чистые Пруды представляли собой драгоценность, спрятанную в зелёной шкатулке леса. Вода, рождённая где-то высоко в скальных пластах, стекала по чёрной, испещрённой жилами зелени скалы тонким, искрящимся на солнце каскадом. Вода спадала с тихим, серебристым журчанием, наполняя чашу из гладких, отполированных веками камней.        Камни теплые с одной стороны, где их ласкало солнце, и прохладные с другой, где их лизала вода. В лагуне вода чиста, кристальна до самого дна, где на светлом песке лежали разноцветные минералы. От главного потока, куда стекала вода, и где обычно резвилась молодёжь, это место отделяла естественная каменная гряда и завеса свисающих лиан, создавая иллюзию полной изоляции. Воздух над зеркальной поверхностью дрожал от лёгкой, серебристой измороси, в которой радуга рождалась и умирала каждую секунду.        Нетейам остановился на самом краю, на границе двух стихий. Он не стал оборачиваться на свою спутницу и что-то говорить, глубоко вдохнул и, не задумываясь, шагнул в воду, погружаясь медленно, с почти благоговейной серьёзностью, как входят в святилище.        Вода приняла его беззвучно, сначала обняв щиколотки, затем колени, бёдра. Она смывала с его кожи серую пыль поля, и там, где она касалась, проступала истинная синева его тела — глубокая, переливающаяся под рябью бирюзовыми и фиолетовыми отсветами. Нетейам сделал несколько мощных, плавных гребков к центру лагуны, оставляя за собой расходящийся след да пузырьки воздуха, поднимающиеся со дна. Достигнув середины, он перевернулся на спину, раскинув руки, и закрыл глаза.        Всё его тело обмякло, отдавшись воде, позволяя ей поддерживать себя. Пыль, напряжение, пристальные взгляды — всё это растворилось, унеслось тихим течением, он был просто телом в стихии. И видя это расслабление Нетейама, Келл'те впервые за долгие дни почувствовала, как что-то столь же тяжёлое и окаменелое внутри неё самой начало таять вслед за телом парня. Внутри начало растворяться то, что сжимало её горло с самого утра: ледяной ком запрета и страха.        Келл'те присела на плоский, тёплый от долгого солнца камень у кромки, чувствуя, как жар камня через тонкую ткань её набедренной повязки смешивается с прохладой, веющей от воды. Она опустила ладони в воду. Шок от холода заставил её вздрогнуть, сразу сменяясь приятным, бодрящим ощущением. Вода на удивление мягкая, не жёсткая, как бывает с особенно прозрачными водами.        Девушка наблюдала за Нетейамом открыто, пользуясь тем, что его глаза закрыты. Она видела, как с его лица и тела исчезла вся воинская собранность, та маска безупречного контроля. Осталась умиротворенная грация существа, окунувшегося в водную стихию. Он был просто телом в стихии, а она, глядя на него, могла наконец спокойно чувствовать, не осуждая себя за каждую украдкой рожденную мысль.        Его черты, такие сосредоточенные, смягчились. Капли воды, зацепившись за ресницы и кончики спутанных мокрых косичек, сверкали в скупых солнечных лучах, пробивавшихся сквозь листву, как микроскопические алмазы. Грудная клетка Нетейама равномерно поднималась и опускалась.        Он дышал полной грудью, и каждый выдох был чуть слышным, почти стонущим звуком облегчения. С его лица исчезла та привычная собранность, сошло напряжение с губ и между бровей. Тело, готовое к действию, теперь было тяжёлым и податливым в объятиях воды. Келл’те почувствовала, как отвечает на увиденное собственное тело. Спина, вытянутая в ровный стебель, сгорбилась чуть-чуть, позволив тяжести опустить плечи. Наступило безмолвие там, где с утра колотилась тревожная дробь — держать дистанцию, не смотреть, не думать. Когда он вздохнул ещё раз, и всё тело парня на миг обмякло ещё больше, Келл’те неосознанно повторила за ним — долгий глубокий выдох, задышав в унисон.        Под кожей играют длинные, плавные мышцы, когда он едва заметно шевелит пальцами рук, чтобы удержаться на плаву. Красота уставшего, беззащитного в своём доверии к воде парня, раскрылась перед девушкой, в этом беззащитном доверии сила, куда более глубокая, чем та, что он демонстрировал с копьём в руках. Захотелось понять эту тишину, что его наполняла, и раствориться в ней так же, как он растворялся в воде.        Потянулась похожая мысль, что изводила и на поле. Она провела ладонью по поверхности, нарушая идеальную гладь, представляя, что гладит мягкую кожу его живота. Круги разошлись по воде, достигли Нетейама и мягко покачали его тело. Вода послушно передала ему лёгкое приветствие.        Нетейам ощущал, как растворяется невидимая броня из напряженных мышц и выверенной осанки, в которой пребывал. Вода принимала его настоящим — уставшего, сбитого с толку своими же чувствами. Парня, изводявшего себя мыслями о взгляде одной-единственной девушки.        Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось, сливаясь с ритмом лесного шума. Мускулы наконец-то обмякли. В благодатной пустоте возникло единственное очертание: её лицо, когда их взгляды встретились на поле — живое, открытое восхищение, и оно горело в памяти ярче солнца сквозь веки.        Внутри, на месте вечной стычки между долгом и желанием, воцарилось перемирие. Нетейам впускал чувство — быть расслабленным и не корить себя за слабость. Напряжение, которое он нёс в себе неделю — с той самой ночи у костра, — начало растворяться, как соль в воде. Оно уносилось прочь вместе с серой пылью, покидая кожу. Нетейам позволил этому случиться: впервые за долгое время позволял себе делать то, что хочет именно он, не оценивая, насколько это правильно.        Слышал своё сердце — ровное, замедленное, бившее в такт легким колебаниям на поверхности. Где-то на краю сознания, сквозь эту водяную вуаль, он улавливал её присутствие. Не глазами — кожей, иным, древним чувством. Он знал, что она сидит на камне и смотрит на него.        Это осознание не заставляло напрягаться, как на поле. Наоборот, как луч солнца, пробившийся сквозь толщу воды и легший тёплым пятном на грудь, позволял успокоиться. Она узнает его невооруженным, без роли, расслабленным, настоящим.        В её невидимом присутствии он обнаружил, что может позволить себе быть собой, как сейчас. Она видит его и ей можно, Нетейам впускает Келл’те в эту часть себя.        Пришла волна, едва уловимая, рождённая лёгким движением на берегу. Она покачала его, ласково, словно убаюкивая. Он не видел как возникла эта рябь, но тело знало, что это исходит от Келл’те на берегу. Знало по той же смутной логике, по которой ствол дерева знает, с какой стороны падает свет.        Девушка коснулась водой, что еще интимнее. Они вели разговор на языке стихии, который понимали вдвоём. Ей было достаточно этого и ему — более, чем достаточно.        Не открывая глаз, уголки губ парня сами потянулись вверх в беззвучной улыбке. Она родилась где-то глубоко в расслабленных мышцах, выплыла на поверхность, как один из тех пузырьков воздуха, что поднимались со дна.        — Не плаваешь? — вопрос, слегка приглушённый водой и расстоянием, прозвучал с ленивой, утомлённой бархатистостью, будто он говорил не ртом, а всем расслабленным телом, отдавая голос воде, чтобы та донесла его до берега.        — Мне и здесь хорошо, — ответила она, и своя интонация показалась ей чужой на фоне шепота водопада.