Кошко-принцесса

      V

Мона извиняется

      Как читатель помнит из предыдущей главы, интимная фотосессия закончилась слезами Фишль. Бедняжка горько заплакала от боли, не столько физической, сколько душевной. Она и предположить не могла, что Мона на пути к заработку может пренебречь всем, и даже нежностью, надев маску жестокой расчётливости.              Разумеется, Фишль драматизировала: Мона действительно очень увлеклась фотографированием и очень влилась в образ строгого фотографа, но сто́ило фотосессии закончится, как трезвость мысли вернулась к ней.              В полумраке Мона села на кровать и подобралась к всхлипывающей Фишль. Девушка-астролог нежно погладила её по плечу. Кошко-принцесса пугливо дёрнула кошачьими ушами и жалобно промычала.              — Эми? — полушёпотом сказала Мона.              Фишль куталась в одеяло, словно пыталась спрятаться.              — М-м-мур…              — Ты злишься на меня?              — Мур…              Девушка-астролог продолжала ласково поглаживать кошко-принцессу. Фишль приподнялась на локте и повернулась. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красные и заплаканные, но несмотря на это, в них словно отражался сам космос, сверкая миллионами блёсток-звёздочек.              Фишль удивилась перемене, произошедшей в Моне: обернувшись, она ожидала вновь увидеть строгую волчицу с кожаной плетью в руке, но увидела ту самую Мону, которой дорожит и любит (хоть и не говорит об этом прямо). В глазах Моны угадывалось искреннее, можно даже сказать — слёзное сожаление и чувство стыда, но Фишль не поверила этой перемене и снова вжалась в мокрую от слёз подушку.              Тогда же она почувствовала себя в нежных объятиях — девушка-астролог мягко, но настойчиво обняла её сзади. Тёплые губы нежно поцеловали её в затылок, и мягкая щёчка Моны прижалась к её голове.              — Прости меня.              — Ты оборотень, нья… — промычала Фишль в подушку. — Или, если не оборотень, то точно лицемер.              — Я понимаю к чему ты ведёшь, но…              — Это было очень больно, нья… — перебила Фишль,              — Ты сама когда-то просила меня быть строже в постели.              — Это совсем другое, нья! — Фишль обернулась и недовольно заострила брови. Мона оказалась ближе к её лицу чем она ожидала. Тёплое дыхание девушки-астролога коснулось её губ и кошко-принцесса снова застенчиво спрятала лицо.              — Может закажем еду? — Мона решила пойти по проверенному пути решения всех домашних ссор,              — Ничего я не хочу, нья…              — Ничего в хрустящей панировке или ничего под тёплой карамелью?              — Ничего из этого, нья!              — Ну, говори давай. — девушка оставила поцелуй на щеке Фишль, и последняя не удержалась от улыбки.              Кошко-принцесса повернулась к Моне, и девушки прижались друг к дружке в объятии. Девушка-астролог положила ногу на бедро Фишль, а та нырнула личиком ей в шею.              — С карамелью… — ответила Фишль, поцеловав её в шею.              Уже через пять минут на кухне «Кошкиного Хвоста» (а квартира Моны, напоминаю, располагалась прямо над этим заведением) готовили пломбирное мороженное и разогревали карамель, которой его польют.              — Но я тебя ещё не простила, нья. — своенравно заявила Фишль, когда Мона, поднявшись в квартиру, вернулась в её объятия,              — И как я могу получить прощение, ваше кошачье Величество? — с наигранной наивностью спросила девушка, потянувшись губами к лицу кошко-принцессы.              Последняя прикрылась от поцелуя ладонью.              — Я всё ещё возбуждена, нья~              Мона лукаво подняла брови, как бы говоря: «А-а, так вот куда ты ведёшь!».              — Не смотри на меня так, нья! — Фишль покраснела и отвернулась, не убирая руку от лица Моны.              Прижимая ладонь к губам любовницы, Фишль почувствовала тёплые прикосновения её языка. В глазах девушки-астролога сверкнул огонёк страсти. Кошко-принцесса не переставала изумляться перевоплощениями своей любовницы: в начале этой главы, как помнит читатель, Фишль обозвала Мону оборотнем и лицемером, когда увидела, как она скинула с себя жестокий образ фотографа; но сейчас Мона была для неё кем-то вроде прекрасной чародейки, которая одной силой своего взгляда способна забрать душу и безжалостно её в себя влюбить.              Мона не переставала лизать ладонь Фишль, а кошко-принцесса всё гуще краснела. Её нижняя губа дрогнула от стыда, но взгляд словно магнетической силой был прикован к околдовывающим глазам Моны, которая, глядя из-под ресниц, испепеляла ими свою любовницу.              — М-М-Мона, нья! — Фишль только нашла в себе силы отдёрнуть руку, но Мона схватила её и удержала возле своего лица, — Ньях?! — Фишль изумлённо навострила ушки и распушила хвост, — «Да что ж это такое?! — думала она, — Сначала, понимаешь-ли, избивает! А затем глядит на меня так, будто я из моры вся сделана!»              Хватка Моны оказалась куда более цепкой, чем это можно себе вообразить: Фишль, испугавшись, попыталась отдёрнуть руку ещё раз, но у неё ничего не вышло.              Издав сладостное придыхание, Мона облизнула дрожащие пальцы кошко-принцессы. Обволакивающее тепло и влажность рта девушки-астролога обласкало кончики пальцев Фишль. В комнате пахну́ло атмосферой разврата. Ночник как будто погас сам собой. Яркий свет полной луны отражался в нетронутой корке снега, устилавшей крышу соседнего дома, и освещал спальню двух любовниц серебристым светом.              Когда все пальчики кошко-принцессы были страстно облизаны, Мона распахнула на груди свой домашний пеньюар. Увидев её обнажённую грудь, Фишль пугливо вжалась под самую стену. Испуг её подогревался возбуждением и страстным желанием продолжения.              Молочный пеньюар Моны с нежным шелестом скользнул вниз по её спине, и девушка-астролог предстала перед своей любовницей в полном неглиже.              Возбуждение колючим комочком встало в гортани Фишль, сердце её забилось чаще. В серебристом свете луны тело Моны казалось ей самым желанным, достойным кисти величайшего натурщика и пера искуснейшего поэта. И именно в такие минуты Фишль хотелось изгрызть свои губы от сожаления, что она не является скульптором и ей не под силу сохранить эти прекрасные изгибы в мраморе или бронзе.              — Астролог Мона, ты совершенно не щадишь хрупкое сердечко своей принцессы, нья~… Оно вот-вот разорвётся от закипевшей крови, которую ты разогрела своим взглядом, нья!              — Тогда я буду целовать тебя в грудь, пока раны на сердце не затянутся~ — Мона взяла кончик простыни, которым прикрывалась Фишль.              Лишь в последний момент кошко-принцесса сообразила, что сейчас будет: Мона резко дёрнула простыню и та, выскользнув из рук Фишль, взлетела под самый потолок, раздувшись как белый парус; в эту самую секунду Мона нырнула под простыню и обняла любовницу, прижавшись лицом к её груди; простыня плавно опустилась и накрыла собой обнажённых девушек. Всё произошло настолько быстро, что само прочтение этого момента займёт у читателя больше времени.              — Нья-ях!~ Мона! ~ Мнья! ~              Губы Моны горячо впились в сосок Фишль.              Несмотря на тяжесть своей любовницы, кошко-принцесса выгнулась мостиком, словно по её телу прошёл электрический заряд. Из-под простыни на Фишль сверкнуло два голубых глаза, глубоких, как само небо.              Подымая собой простыню, Мона встала над любовницей, на вытянутых руках. Девушке-астрологу становилось всё труднее держаться властно и доминирующе, а всему виной милые ушки Фишль и её пугливый взгляд, всё больше напоминавший зыркающие глазки испуганной кошечки. Мона вот-вот была готова не устоять перед напором умиления и расплыться в объятиях любовницы, но Фишль резко обвила руки вокруг её шеи и, пригнув к своему лицу, страстно слилась с ней в поцелуе.              — М-м-мф!~              — М-м-мур-р~              Девушки одновременно зажмурились, вкусив усладу французского поцелуя, который, наверное, в Тейвате называется как-то по-другому.              Можно сколько угодно романтизировать интимную жизнь, бурную молодость полную страстей или секс, как само явление; но невозможно романтизировать то, что само по себе является истинным воплощением романтики — поцелуй с языком. Это прекрасная мимолётная вспышка со сладостным послевкусием, который двое любовников с трепетом вкушают, дрожа всем телом и обжигая друг другу лица возбуждённым дыханием. Так же и наши героини: шелест простыней и поскрипывание старой кровати было совсем не слышно за из нежным мычанием, похожим на нежную музыку, написать которую не под силу ни одному барду. На несколько мгновений кто-то из них, прервав поцелуй, впивалась губами в шею, оставляя на ней месте розовеющий засос или следы от зубов; или принималась заигрывающее покусывать возлюбленную за губу, кончик носа или подбородок, но, переведя дыхание, снова притягивалась к губам любимой, словно ей овладела неведомая магнетическая сила. И силой этой была страсть.              Тяжело дыша, словно вынырнув из-под воды, Мона снова встала на вытянутых руках над лицом Фишль.              — Ну что? Получила ли я прощение?~ — спросила она, поправляя за ухо локон волос.              Но бедняжка Фишль была так возбуждена и взволнована, что совершенно не нашла что ответить. Юная принцесса нежно обхватила пальчиками лицо Моны и хотела поцеловать в губы, но от возбуждения промахнулась и поцеловала не то в подбородок, не то в шею.              — Буду считать, что да, — мягко засмеявшись, ответила Мона.              Неожиданно тишину квартиры потревожило дребезжание дверного колокольчика, служившего дверным звонком.              Выглянув из-под простыни, как перепуганные зайчики, девушки уставились на дверь. Снаружи раздался мяукающий голосок Дионы:              — Открывайте, нья, мороженное уже течёт! — за этими словами последовал чмокнувший звук, будто кошко-девочка жадно облизала палец.              — Точно, — вспомнила Мона, хлопнув себя по лбу, — я же мороженное тебе заказала!              Переборов неохоту расставаться с любовницей даже на такой незначительный промежуток времени, Мона оставила Фишль на кровати и, накинув пеньюар на плечи, открыла дверь. На пороге действительно стояла Диона, но её было почти не видно за большой пиалой ванильного мороженного, которую девочка держала перед собой. Можно только представить каким танталовым мукам подвергся этот ребёнок, пока донёс заказ до квартиры Моны.              Засмущавшись, девушка-астролог взяла пиалу одной рукой и дала Дионе горсть моры чаевых. В этот момент она не боялась показаться слишком щедрой, потому что в её глазах уже сверкали горы моры, которую она получит за интимные фотографии Фишль.              Окинув Мону взглядом, Диона распушила хвост и оттопырила уши, когда увидела на её неприкрытой шее и ключицах свежие засосы. Моне понадобилось несколько секунд, чтобы понять от чего происходит смущение кошко-девочки.              — Ой! Извините… — Мона наконец-то поняла в чём дело и поспешила закрыть дверь.              — Понаехали тут и трахаются каждую ночь, нья! — бурчала Диона, спускаясь вниз, — Каждую ночь стонут и скрипят, нья, стонут и скрипят, нья! Да сколько ж можно?! Сил моих с ними нет, нья!              А всё же, кто бы там что ни говорил, а есть в мире одна любовь, которая сильнее любви к человеку. Или, если и не сильнее, то, во всяком случае, этой любви под силу подвинуть любовь душевную и временно занять её место — это любовь к сладкому.              Как только Мона с пиалой мороженного вернулась в постель, глаза Фишль сверкнули в темноте, взглядом голодной кошки. Желание заниматься сладострастием временно погасло в наших героинях, остудившись прохладой прекрасного пломбира с карамелью.              — Ты больше не дуешься? — спросила Мона, ложась рядом с Фишль,              — Моя попа всё ещё болит, но, так уж и быть, нья! Я прощаю тебя. — кошко-принцесса облизнула ложку, которой только что попробовала мороженное,              — Я знаю. — Мона страстно укусила Фишль за щёчку и, поймав её руку, съела с ложечки порцию мороженого, которое Фишль собиралась отправить себе в рот. — М-м-мф, такое же сладкое, как твоя розовая попка.              Фишль покраснела до корней волос от этого комплимента,              — И вот так вот каждый раз, нья!

На следующий день…

      Ранним утром Беннет вошёл в здание гильдии Искателей Приключений. Его тотчас же обступили двое приятелей-путешественников. Глаза их горели азартом. Что же произошло, что они выглядят такими оживлёнными?              — Беннет, Беннет! Видел новый выпуск журнала? — спросил один из приятелей,              — Какого журнала? — смутившись, спросил Беннет,              — Ой, да не прикидывайся! — второй приятель лукаво наклонил голову и протянул парню журнал, от которого пахло свежей бумагой. — Смотри!              На первой же странице был большой коллаж интимных фотографий молодой девочки-школьницы с кошачьими ушками и хвостиком. По затылку Беннета побежал холодок, а глаза расширились. Один из приятелей подарил парню этот журнал и, хлопнув его по плечу, ушёл.              Несмотря на то, что лицо хорошенькой кошко-школьницы было закрыто пикселями, но всё же Беннет безошибочно узнал в ней принцессу Фишль, которую он видел в окне ванной комнаты (см. Глава II). Её упругие ножки и ягодицы, по-девичьи маленькую грудь и пушистый хвостик с ушками он бы ни с чем не спутал. Парня бросило в дрожь от волнения и трепета перед этим бесценным для него журналом.              Так же в тот день Беннет обнаружил в одной лавке колоду фотокарточек с теми же снимками, что и в журнале. Парень не мог себе отказать в том, чтобы их не купить.              Вечером, проходя мимо таверны «Кошкин Хвост», Беннет встретился с Фишль. Из-под аккуратного полушубка принцессы выглядывал пушистый хвостик, а через шапку выпирали кошачьи ушки. Фишль давно не видела Беннета и, соскучившись за ним, мило улыбнулась и хотела завести короткий разговор, но парень густо покраснел, прижал к груди бумажный пакет (в нём был журнал и фотокарточки) и убежал, оставив кошко-принцессу в недоумении на крыльце «Кошникого Хвоста»…