Кошко-принцесса

      VI

Девяносто дней

      Много ли времени прошло в нашем рассказе с конца предыдущей главы? — Достаточно — три месяца. Много ли чего произошло за это время? — Много всякого. Но чтобы не обременять читателя лишними страницами, пробежимся по событиям трёх месяцев вкратце и вскользь, рассказав о метаморфозе, постигшей принцессу Фишль, ибо только ради этого и затевалось написание этой главы.              За это время Лиза всё ещё не получила ингредиентов для волшебного порошка, способного превратить нашу кошко-принцессу в…просто принцессу. Напуганная этим обстоятельством, Фишль каждый день (а того и по несколько раз на дню) отправляла в библиотеку Лизы записки с одним единственным вопросом: — «Пришли?»; на что получала ту же записку, с нарисованным в уголке крестиком, что означало: — «Нет, не пришли». В этой переписке ворон Оз заменял почтового голубя, и безукоризненно соблюдал свои обязанности, хоть и не очень был этим доволен.              Но чем же была так взволнованна Фишль? Неужели она так нетерпелива?              А всё потому, что было слишком наивно предполагать, что её кошачий недуг, как она сама его называла, ограничится одними только ушками и хвостиком. Фишль начала стремительно превращаться в пушистую кошко-девушку.              Всё началось с того, что юная принцесса заметила, как на её лобке, вместо лобковой щетинки выступает нежный белесый пушок. Вскоре у неё в том месте выросла мягкая шёрстка, заменив собой лобковые волосы. От поры до времени это её не сильно тревожило. Но на этом не всё.              После этого пушок начал расти выше от лобка по животику, выступил на руках и голенях, от хвоста потянулся по позвоночнику и разросся на спине и плечах. Во рту у Фишль выросло два кошачьих клыка, а ногтевые пластины стали жестче и приобрели заострённую форму коготков.              Это обстоятельство сильно ударило по нашей кошко-принцессе. Фишль совершенно забросила свой образ принцессы Нирваны Ночи, и её глазная повязка пылилась на полке рядом с книгами по астрологии. Апатия, этот жестокий палач юности, раскинула свой чёрный плащ над её душой. Девушка стала настоящей затворницей и не высовывалась даже на лестничную клетку.              Одним вечером Мона вернулась домой и обнаружила Фишль заплаканной.              — Погляди на меня, Мона! Во что я превращаюсь, нья?! — принцесса плакала навзрыд, показывая девушке свою шерсть и когти на пальцах.              Спешу разубедить — всё выглядело не так уж безобразно, как воображала себе Фишль, и возможно вообразил читатель. Фишль выглядела даже очень милой, особенно с торчащим острым зубиком и коготками. Её глаза приобрели кошачью выразительность и глубину, начали светится в темноте, а зрачки по-кошачьи заострились. Одним утром, юная принцесса обнаружила на своих щеках выросшие кошачьи усики. Для неё это был уже перебор, поэтому Фишль пустила в бой пинцет и выщипала их (это было очень больно…). В остальных случаях, Мона предостерегала свою возлюбленную от эпиляций и маникюров,              — Ты же не хочешь, чтобы всё стало ещё хуже? — спрашивала Мона и Фишль откладывала маникюрный набор и банку воска.              В один ясный февральский полдень жители Мондштадта стали свидетелями любопытного зрелища, оно, конечно, мало кого изумило (мондштадтцев вообще мало чем удивишь), но, тем не менее, у многих после этого появилась забавная тема для обсуждения. Так вот: в один ясный февральский полдень, в окно на третьем этаже, прямо над таверной «Кошкин Хвост», высунулась молодая девушка, с очень выразительными кошачьими чертами. Думаю, не сто́ит уточнять кто эта кошко-девушка. Она высунулась из окна, встав коленям на подоконник, и игриво пыталась сорвать листик плюща, трепыхавшегося на ветру прямо перед её окном. Взмахивая рукой в попытке дотянуться до него, кошко-девушка кричала: «Нья!» — и прочие мяукающие звуки.              А предыстория этого инцидента такова: Фишль сидела дома (если можно считать квартиру Моны её домом) и читала книгу. Озвальдо рядом не было, а Мона была на роботе, поэтому Фишль сидела наедине с собой и книгой. И вот, краем глаза, кошко-принцесса увидела в окне сухой лист плюща.              «Ну лист, как лист.» — подумала человеческая часть её души,              «Но я не перестану наблюдать за ним!» — шепнуло её кошачье второе «я».              Подул ветер и листик с шелестом затрепыхался перед окном. Обычный человек даже не обратил бы на это внимания, но нашей кошко-принцессы это не касается. Зрачки Фишль по-кошачьи расширились, и она всё чаще отвлекалась от чтения и всё больше наблюдала за шелестящим листочком. Кошачьи инстинкты перехватили ей дыхание и завладели разумом. Фишль опомнится не успела, как собственноручно распахнула окно и, невзирая на десятиградусный мороз, высунулась из него в одной домашней рубашке. В своих попытках поймать трепыхавшийся листочек, наша героиня всё больше напоминала игривую кошечку.              Лист плюща всё-таки был пойман, и Фишль, как настоящий кот, поймавший добычу, потеряла к нему всякий интерес и, как будто ничего не было, закрыла окно и продолжила чтение.              Вечером того же дня Мона, узнавшая о случившемся на работе, строго отругала свою сожительницу…              А тем временем шерсть всё гуще покрывала тело Фишль. Кошко-принцесса готова была со дня на день сорваться и устроить себе тотальную эпиляцию, но Мона строго предостерегала её от такого необдуманного решения. Фишль не на шутку считала себя уродливой, её женское самолюбие было уязвлено, а зеркало стало для неё страшнейшим врагом. Девушка брезговала саму себя, но вот Мона ничуть не изменила своего к ней отношения. Во время каждой любовной ночи, которые происходили у наших героинь с похвальной регулярностью, Фишль спрашивала Мону:              — Я превращаюсь вот в это, а ты продолжаешь целовать меня? Разве я не вызываю у тебя отвращение?              — Эми, пожалуйста, выбей эту дурь из своей головы, а не то это сделаю я, отстегав тебя плетью по этим прекрасным ягодицам! — и Мона в порыве возбуждения сжимала ягодицы Фишль, сливаясь с девушкой в жадном поцелуе.              Именно благодаря этой искренней поддержке (ибо Мона в самом деле ничуть не брезговала Фишль) кошко-принцесса начала понемногу привыкать к себе и, как принято сейчас говорить, — принимала себя такой, какой она есть.              Интимная жизнь наших героинь была не только регулярной, но и не лишена разнообразия. Откинув волнение, Фишль нежилась под поцелуями Моны и охотно на них отвечала. Интимные ласки были для них почти каждодневным занятием, поэтому у юной принцессы иногда проскакивала мысль:              «А не приедается ли мне это всё?»              И, словно угадав ход мыслей своей любовницы, Мона взяла с подоконника широкую увесистую свечу из розового воска.              — Что это ты задумала, нья?              — А ты не догадываешься? — лукаво улыбнулась Мона. Дыхание её дрожало от возбуждения, а лицо и тело было слегка влажными от пота.              Мона связала Фишль на манер той любопытной техники связывания, родом из Инадзумы, которую Мона вычитала в одной книге из секретного отдела библиотеки Ордо Фавониус. Кажется, это называется «шибари». Но начитавшись теории и насмотревшись наглядных иллюстраций, Мона столкнулась с недостатком опыта. Девушка-астролог хотела связать Фишль и подвесить её, но кошко-принцесса так болезненно кряхтела и стонала, что Мона побоялась её задушить. Но всё же она связала её, хоть это было только отдалённо похоже на шибари.              Так вот. Фишль была накрепко связана. Сидя на коленях, она невольно подставила Моне обнажённую спину. Девушка-астролог подожгла свечу и, подождав пока в ней расплавится достаточное количество воска, плеснула несколько капель на спину Фишль. Кошко-принцесса замяукала и попыталась отскочить. Но девушка забыла, что Мона связала ей не только руки, но и ноги, поэтому Фишль плашмя приземлилась животом на пол. И в попытках подняться, принцесса задрала вверх обнажённую попу.               — Ну Эми! — настаивала Мона, удерживая Фишль за перевязь верёвок на пояснице. — Потерпи и тебе понравиться. Даю слово.              — Ничегошеньки приятного, нья!! Нья-я-я-я!!! — Фишль заверещала и распушила хвост, когда Мона обильно плеснула горячим воском ей на ягодицы.              Кошко-принцесса покатилась бы по ковру, если бы Мона не удержала её. Воск обжёг ей кожу, и она чувствовала, как он застыл на ней, постепенно охлаждаясь. Ожоги причиняли ей определённый дискомфорт, тем более что она была очень чувствительна к боли. Но неожиданно для себя, Фишль ощутила глубокое душевное возбуждение. Проще говоря: — она потекла.              Новая порция обжигающего воска не заставила себя долго ждать, но теперь Фишль кричала более наигранно, потому что происходившее начало доставлять ей удовольствие. Юная принцесса с наслаждением отдалась бы усладе мастурбации, но связанные за спиной руки делали это желание почти недосягаемым, но от этого, её возбуждение только подогревалось.              — Ого-о! А мы нешуточно возбуждаемся, как я погляжу! — Мона посмотрела на вагинальные губки Фишль, начинавшие набухать,              — Мх! Нья!~ просто…просто плесни ещё воска… ~ — простонала Фишль, выгибая спинку,              — М-м? Ну раз уж вы так настаиваете, ваше Котейшество, то разве смею я вам отказать?              — Мх… да, я приказываю тебе!              Расплавленный воск в достаточном количестве скопился в небольшом резервуаре вокруг танцующего огонька свечи. И Мона тонкой, непрерывной струёй вылила его на ягодицы, поясницу и спину Фишль.              Кошко-принцесса завыла от наслаждения, граничащего с болью, и заёрзала по ковру от возбуждения.              Мона подождала пока воск застынет, затем подошла к небольшому бочонку, служившему ей чем-то вроде холодильника. Подняв его крышку, Мона увидела разложенные на кубиках льда продукты, бутылку шампанского и два любопытных глаза крио-слайма, который остужал своим телом продукты в бочонке, до половины зарывшись во льде.              Мона взяла в чашку несколько кубиков льда, закрыла бочонок и вернулась к Фишль, которая всё это время наблюдала за её передвижением по квартире.              Под возбуждённые стоны, девушка-астролог отодрала от тела Фишль налипший воск (это было ещё труднее для Моны и больнее для Фишль из-за кошачьей шести, покрывшей тело кошко-принцессы). Ожоги от воска выделялись розовыми пятнами. Мона выловила в чашке один кубик льда и начала водить им по этим розовым пятнам.              Каждый раз, когда Мона касалась кубиком обожжённой кожи Фишль, перед глазами кошко-принцессы словно вспыхивал цветастый фейерверк. Контраст горячего воска и холодного льда начал сводить её с ума. И то и другое её обжигало, только ожоги от воска были горячими, а ожоги от льда — холодными. Именно это контрастное чувство довело Фишль до грани безумия и оргазма.              Поглаживая свою кошко-любовницу кубиком льда, Мона снисходительно начала ласкать пальцами её промежность и бурный оргазм не заставил себя долго ждать…              Наутро проснувшаяся Мона обняла лежащую возле неё Фишль. По-видимому, кошко-принцесса уже давно проснулась и, подперев лоб ладонью, читала лёгкий роман. Казалось, она совсем забыла всё то, что творилось прошедшей ночью. По утрам её всегда поглощает чувство глубокого уныния и апатии, чем и объясняется её отчаянная попытка отвлечь себя чтением.              Когда Фишль дочитала до конца главы, Мона приласкалась к ней, нежно поцеловала и предложила:              — Пойдём лепить снеговика?              Фишль взглянула на неё грустным кошачьим взглядом,              — Не хочу… что ж мы дети маленькие, нья?              — Да брось! На улице такая хорошая погода. Зачем терять такой прекрасный день и сидеть дома? — Мона подбадривающе улыбнулась и поцеловала её ещё раз.              — Миледи, — обратился к госпоже ворон Оз, который совсем недавно появился радом со своей госпожой, — мне кажется, что вам не сто́ит отказываться от предложения госпожи Мегистус.              Девушка-астролог подмигнула ворону, а тот сверкнул ей своим чёрным глазом. За время нашего рассказа Мона и Озвальдо сблизились, в своих попытках утешить Фишль и действовали как одна команда.              Юная принцесса согласилась и Мона увела свою возлюбленную за стены Мондштадта, туда, где было много нетронутого снега. Фишль взяла с собой глазную повязку и по пути, освежённая холодным зимним воздухом, снова превратилась в принцессу Нирваны Ночи.              — Жизнь, что мы вдыхаем в эту бездушную белую глину, вспыхнет яркой звездой в груди нашего белого голема! Целую вечность он будет славить своих прародителей, — нас с тобой, астролог Мона, — за то, что мы дали ему жизнь, выпустив на шахматную доску судьбы!              — Вернее, до того времени, как его разломают школьники. — договорил Озвальдо с плеча кошко-принцессы.              Лепить снеговика — невинное детское развлечение, которое, тем не менее, увлекает в любом возрасте. Мона и Фишль с азартом принялись за это занятие, и уже через полчаса они слепили снежное изваяние в человеческий рост. Это очень помогло Фишль отвлечься: она смеялась, произносила красноречивые речи и совсем не замечала свои кошачьи ушки и хвост. Величественный смех Принцессы Осуждения снова разливался из её груди.              Но на мгновение всему этому было суждено разрушится. Неожиданно кто-то с силой наступил на кончик хвоста юной принцессы. Девушка вскрикнула от боли и обернулась. Перед ней стоял Странник (он же бывший Скарамучча). Он был явно доволен своей выходкой, так как целенаправленно наступил Фишль на хвост.              Наклонив голову, он сказал:              — Извините, я случайно. — в его словах была горсть нахальности и ни грамма сожаления. Парень с нахальным видом развёл руками, как бы показывая: «А что? Я тут ни при чём!».              На глазах Фишль выступили слёзы. За время своего кошачьего недуга, принцесса стала очень ранимой. Сняв глазную повязку, Фишль посмотрела на Странника заплаканными глазами. Слезы сверкнули на её щеках, мгновенно превращаясь в лёд. Девушка ничего не ответила, но взглянув на парня кошачьими глазами, она ясно спросила:              «Я ведь никакого зла тебе не сделала! Зачем ты меня обидел?»              От этого обжигающего взгляда что-то сжалось в груди Странника. Разительная перемена произошла в нём. Ему вдруг стало неописуемо стыдно. Взгляд его потускнел от сожаления.              Он протянул к принцессе руку, пытаясь подобрать в голове нужные слова, чтобы извиниться.              «Нахида ведь наблюдает за мной сейчас...она, наверно, злится на меня...»              Но не успел Странник хоть что-то сказать, как увидел, как из-за снеговика в его сторону направился бурный поток воды. Из этого бурлящего потока «вынырнула» Мона и набросилась на обидчика своей возлюбленной с яростью мамы-медведицы, защищающей своего медвежонка. Напихав парню в рот снега, она с презрительным видом поправила шляпу и продолжила лепить снеговика, будто ничего и не было…              Вечером того же дня в дверь Моны постучались. Ближе к ней оказалась Фишль, поэтому она и открыла. На пороге стоял её утренний обидчик — Странник. Но в этот раз во взгляде его читалось горькое сожаление о содеянном. Хоть он и постучался сюда чтобы извиниться перед Фишль, но парень никак не ожидал увидеться с ней сразу лицом к лицу. В руках у него была какая-то белая коробка с салатовым бантиком, похожа на те, в которые упаковывают сладости. Парень замялся и смутился. Фишль тоже застеснялась. Кошко-принцесса робко прикрыла грудь, так как была уже в полупрозрачной ночнушке. Странник с трудом выдавил из себя извинения, поклонился, как это принято в Инадзуме и протянул коробочку со сладостями. Фишль растерялась — брать или не брать? Озвальдо, сев своей госпоже на плечо, подсказал, что было бы неплохо принять извинения юноши и взять подарок. Кошко-принцесса так и поступила. Она простила Странника и взяла коробку.              Спускавшегося по лестнице Странника встретила маленькая девочка, одеяние которой местами подсвечивалось зелёный свечением.              — Ну как? Извинился? — и ласково, и строго спросила девочка,              — Д-да…              — Умница! — она потянулась своей маленькой ручкой, чтобы ласково ущипнуть Странника за щёку и приклеила ему на подбородок стикер, изображавший пурпурного аранару,              — Мгох! — Странник подкатил глаза и отклеил стикер. — Ну я же просил так не делать!              — Хи-хи! Какой ты всё-таки ещё упрямец. — девочка мило улыбнулась, а затем рассыпалась яркими светящимися лепестками и исчезла. Это была Нахида.              Время шло. Кончился февраль и наступил март, растаял снег и сквозь холодную землю пробилась молодая зелёная трава. На сцену выходит одно неподвластное природе Фишль обстоятельство — кошачьи инстинкты, превратившие её в мартовскую кошко-девушку…