У моря

Ехать в одной машине с Артёмом всё же было некомфортно хотя бы по той простой причине, что открой она бардачок, то никаких ирисок там не обнаружит. Глеб знал её настолько хорошо, что обязательно оставлял в бардачке своей машины какие-нибудь сладости, но чаще всего это были ириски, и, когда Иванна шуршала бумажкой, он едва заметно улыбался, что не прогадал. Артём вёз её домой после очередной неудачи, которая стала верным спутником Иванны уже на протяжении недели. — Больше, правда, нет мест, где бы он мог быть? — не унималась Иванна, зажимая руками ремешок сумки. — В городе мы уже всё с тобой объездили, — Артёму удалось замаскировать раздражение, так что Иванна ничего даже и не заподозрила. — Чтобы искать его где-нибудь ещё, нам двоим, а особенно тебе нужны силы. Поверь, ничего не случится, если сейчас ты немного отдохнёшь и хотя бы на пару часов перестанешь думать об этом придурке. — Не могу, — горячо ответила Иванна. — Я чувствую, что ему нужна моя помощь. За эту неделю она, казалось, побывала во всех притонах Питера, вот только результата это не принесло от слова совсем. Зря только тащила с собой друзей Глеба и Марину, но с ними она чувствовала себя хоть в какой-то безопасности, когда, заходя в клуб, ловила на себе липкие, пьяные взгляды. После того, как она с Мариной посетила один подвал, похожий на тот, куда её водил сам Глеб, Иванна на следующий день оказалась втянута в небольшую авантюру. Марина во что бы то ни стало решила научить её паре приёмов по самозащите, но дальше того, чтобы просто ударить кулаком в нос, они не продвинулись — Иванна никак не могла смириться с идеей, что она кому-то может сделать больно. Вот только столь легко отставать от неё Марина не собиралась, и раз уж Иванна решила таскаться по таким опасным местам, то следовало позаботиться о себе. Придёшь за мной, родная? Друзьям Глеба она, кажется, стала костью поперёк горла, расспрашивая о всех возможных местах, где он мог появиться. Один лишь Слава, наверное, находил это более-менее весёлым, стараясь пошутить и хоть немного разрядить обстановку, а после совершенно неожиданно спрашивая о Марине, будто у него ещё был шанс вытащить её на свидание. Максим держался молодцом, даже взглядом не показывая, что вся сложившаяся ситуация выводила его из себя, а вот Артём, наоборот, пытался как можно мягче намекнуть Иванне прекратить все эти поиски. — С Глебом уже случалось подобное ранее, но вытащить его ни одному из нас не удавалось, — он пытался зайти с другой стороны, открывая ещё одну тайну из их общего прошлого. Всё же Артёму не хотелось, чтобы Иванна во всём винила себя, считая себя бессильной перед его уходом. — Глебу не впервой терять близкого человека, так что его поведение нам уже знакомо. Пока он сам не решит прекратить всё это, никто другой ему не поможет. — Почему? — Иванна своим вопросом просто взяла и перечеркнула всё, что так старательно пытался донести до неё Артём. — Когда мы пытались поговорить с ним, он просто посылал нас и закрывался в себе ещё сильнее. Ты, наверное, считаешь это неправильным, но тебе лучше оставить его сейчас одного, — с грустью объяснял он, жалея, что все эти причиняющие боль слова приходилось говорить именно ему, а ведь так хотелось сейчас оказаться рядом с Катей. Иванна переварила его слова пару минут, упорно делая вид, что вечерний Питер за стеклом машины привлёк её внимание настолько, что смог вытеснить из головы все посторонние мысли. Повторяя слова Артёма у себя в голове, она искала в них смысл, но стоило ей сопоставить их с поведением Глеба, того Глеба, которого знала она, как губы сами невольно кривились в отвращении. Это не могло быть правдой, она чувствовала это слишком явно, чтобы так просто отречься от едва уловимого голоса, который неустанно звал её и просил прийти, помочь, спасти. Глеб отталкивал людей, потому что не хотел, чтобы они были свидетелями его слабости. Боялся, что этим могут воспользоваться, вот только Иванна не из тех, кто при виде слабости станет смеяться и злоупотреблять ситуацией, наоборот, она постарается защитить того, кому больно, разделить вместе с ним эту ношу. Именно это ей и хотелось сделать прямо сейчас, но только для этого нужно было сперва найти самого Глеба, а принимать слова Артёма за чистую монета она не спешила. — Значит, вы просто оставляли его? — продолжая смотреть в окно, вдруг спросила она тихо. Артём вздрогнул от той холодности, что проскользнула в её голосе. Раньше он не замечал подобного за Иванной, и, бросив на неё короткий взгляд, он невольно поймал себя на мысли, что выражение её лица ужасно напоминало то самое выражение, что он уже видел на лице самого Глеба — та же мрачность и злоба. — Неужели вы так легко сдавались, стоило ему сказать, чтобы вы проваливали? — Послушай, ты, наверное, думаешь, что знаешь его лучше нас всех вместе взятых, но это не так, — поспешил осадить её Артём. — Порой человеку нужно побыть с самим собой, чтобы привести мысли в порядок, разобраться, что к чему. Будет лучше, если ты не станешь давить на него, а просто дашь ему время. Иванна, наконец, оторвалась от окна и перевела тяжёлый взгляд на Артёма, внимательно рассматривая его одежду, будто кофта и джинсы тёмного цвета понравились ей настолько, что она потеряла нить разговора. Через пару секунд она набрала в лёгкие воздух и высказала то, что считала нужным, таким тоном, что Артём несколько опешил от давления и твёрдости подачи её слов: — Я смогу его вернуть, можешь в этом даже не сомневаться. Не нужно принимать меня за слабую девочку, которая забьётся в угол, как только Глеб повысит на меня голос. Пойми же ты, я чувствую, что нужна ему, что ему без меня плохо. Я всего лишь хочу ему помочь, и я помогу, вытащу из этого дерьма, чего бы мне это не стоило. Не смей приходить! Слышишь? Не приходи. Оставшийся путь до дома они провели в молчание, бросив друг другу на прощанье пару слов. В квартире Иванна не спешила снимать обувь, пройдя в гостиную в кроссовках. Усталость навалилась подобно снежному кому, всё тело ломило, а сил не было даже на то, чтобы пошевелиться. Развалившись на диване, она прикрыла тяжёлые веки, и сон тут же поспешил напомнить ей, что в последние дни она пренебрегала им слишком уж часто. Отдаться забытью удалось лишь на пару часов, а после Иванна вздрогнула всем телом, с ужасом хватаясь за сердце и распахивая глаза. Осматриваясь по сторонам, она жадно хватала воздух, но рядом никого не оказалось, только тот голос, что она слышала, был явно ей знаком. Будто кто-то склонился над ней и шептал в самое ухо, просил прийти и помочь, но только вокруг один лишь гной и завядшие ирисы в вазе на столе. После того, как Глеб ушёл, ничего не сказав ей и не отвечая на звонки, цветы стали очередным напоминанием того, как им было хорошо вместе, потому Иванна и не торопилась выбрасывать их, вместо этого каждый день меняя воду в вазе. Без него всё казалось больным и тусклым, а причин для улыбки так вообще не стало, отчего в квартире наступила тишина. Эмоции больше не взрывались, а рыдания в подушку Иванна отказывалась считать хоть каким-нибудь признаком жизни. Всё было мертво, будто на каждую вещь накинули саван, совсем как на Францию после наполеоновских войн, вот только на похороны Иванна не спешила, упрямо отказываясь мириться с ситуацией и хватаясь за жизнь так жадно и цепко, что она всякий раз давала ей ещё один шанс. Воспоминания о том, как Глеб вдыхал в неё жизнь, она хранила трепетно и нежно, находя в них избавление от тех тёмных мыслей, что безжалостно желали утопить её. Весна вновь хотела цвести, тело жаждало ощутить рядом с собой мужчину, который вскружит голову одним лишь взглядом, но пока что было пусто. Завалившись на бок, Иванна уткнулась лицом в подушку, подавляя в себе хриплые стоны и крики. Одна лишь мысль, что он мог что-нибудь с собой сделать, корёжила её, нервы полыхали огнём, и только слёзы помогали отпустить на короткий миг ту печаль и усталость, что в ней поселились. Приходить в себя после подобных срывов было сложнее всего, но она, правда, очень старалась. Заставляла себя даже поесть, а после, беря в руки телефон, набирала его номер и вслушивалась в гудки, кусая губы до мелких ранок, что никак не заживали. Это, скорее, походило на некий алгоритм, ведь после звонков Иванна спешила проверить социальные сети, пытаясь найти любой знак, который Глеб мог бы оставить ей. Хочу, чтобы ты пришла за мной, сказка. Иванна заключила, что с неба упасть решили все звёзды до единой, но другого объяснения того, что Глеб менее часа назад добавил новое фото с видом на озеро, да ещё внизу подписал, где это, она не находила. В голове хаос, одна мысль спешила перекричать другую, но уже через минуту она заказала такси, и только после решила позвонить Максиму и узнать, если Глеб мог быть в том посёлке. Получив сомнительный адрес, но, пренебрегая словами парня, что лучше ей туда одной не соваться, Иванна, схватив сумку и перекинув её через плечо, неслась уже на улицу, сразу перескакивая через несколько ступенек перед парадным входом. Я уже иду, милый. Потерпи ещё чуть-чуть. Я уже в пути, уже в пути…

***

Не приходи за мной, родная. Тебе не понравится то, что ты увидишь. Руки дрожали столь безжалостно, что, держи он в руках стакан с водой, всё его содержимое уже давно бы оказалось на полу, а осколки разлетелись бы в разные стороны. Упрямство шептало ему сделать очередную попытку, ведь она, сука, не пытка, отчего в голове поползли слухи, что на этот раз у него всё получится. Глеб сжал тонкими пальцами кредитную карту и поднёс её к глазам, проверяя на вшивость. Карта его, и цифры знакомы, а ещё знакомы воспоминания, когда эту самую карту Иванна вернула ему обратно со словами, что у неё пока нет нужды тратить его деньги. Он сунул пластик себе под самый нос, но запах сказки давно улетучился, сбежал, будто крыса с тонущего корабля, а ему так хотелось ощутить физически хоть маленькую частичку этой прекрасной женщины. Упрямство переходило медленно на крик, отчего рука дрогнула, и пластик больно царапнул кожу на щеке, тревожа ещё не затянувшуюся рану. Снова он пальцами стирал кровь с лица, пачкая руки уже в который раз красным. Что ж, каково душевное состояние, таков и внешний вид, подстать тому безумному разносу, что творился под рёбрами. Глеб криво усмехнулся, потянувшись свободной рукой к бутылке на столе. В голову пришла мысль обеззаразить рану, хотя прошло уже, казалось, несколько часов, а может быть и вечность с того момента, как он её получил. В этом месте он легко сбивался со счёта, теряясь в днях столь же легко, как и лодка при шторме в океане. И разбивались в щепки доски, а его эмоции ловили такую волну, что довести способны были до умопомрачительного танца, но только вот куда ему до Иванны с её нежными движениями? Верно, в никуда. Из бутылки лилась жидкость прямо на ладони, а потом… а потом эти самые ладони Глеб прикладывал к щекам, где боль щипала тонко рану. Противный и слишком резкий запах ударил в голову. Он не пьян, совершенно точно не пьян, ведь будь иначе, уже давно бы утратил связь с реальностью и перестал бы помнить о той, кто всё это время искала его по всему городу, как угорелая. Капли здравомыслия хоть и стекались подобно каплям алкоголя по ладонями, но ещё были в его власти, отчего белый порошок на столе Глеб втянуть в себя не спешил. Вместо этого он старался картой сделать ровные дорожки, а позже, пару минут спустя, когда сердце перестанет стучать как бешеное, он обязательно уставится на эти полоски и попытается понять, как из-за них мог умереть человек. Андрей был слишком назойлив после своей гибели, врываясь в мысли без приглашения и неустанно твердя, что смерть совершила ошибку и забрала не того человека. Как бы Глеб не старался притупить в себе образ друга вот уже который день, помогали лишь наркотики, и слава богам и дьяволу, что между ним и всем этим дерьмом стояла Иванна. Она запрещала переходить черту, удерживая его в её мире, в мире живых. Соблазн всё же был слишком велик, и порой Глеб даже склонялся над столом, готовый сделать затяжку, как сердце начинало сжиматься и болеть столь сильно, что, казалось, где-то на другом конце света, сквозь глухие, толстые стены кто-то звал его, просил вернуться или дать знак, где же его искать. Глеб различал женский голос, мягкий и обволакивающий, отчего, отпрянув от стола, в срочном порядке тянулся к бутылке. И карта снова в порошке, и хоть глаза слезились от недостатка сна, он упорно делал свою работу. Из-за двери доносился шум, но это нормально, это уже в порядке вещей, да и плевать на чужие крики, когда в голове орали громче и внушительнее. Тело казалось чужим, отказывалось слушаться, но Глеб всё равно, до боли прижимая руку к груди, приказывал себе успокоиться. Кровь густела по венам, превращаясь в мокрый снег, что комками серой массы собирался под кожей. Откинувшись головой на спинку дивана, он чувствовал, как неистово стучало сердце в глупой попытке разогнать всю эту стужу, но душа понимала и тихо так, ненавязчиво и ласково шептала, что без Иванны у него нет ни единого шанса на победу над смертью. Эту рыжую лисичку хотелось звать хрипом, чтобы она хоть немного, совсем едва уловила мотив его боли и помогла выбраться из лабиринта собственных терзаний. Пальцы хрустели, и Глеб снова запрещал себе звонить ей, хоть взгляд уже зацепился за телефон. Искалеченный рассудок был всё же прав, Иванну подобная ситуация выбьет из колеи, и есть даже вероятность, что она отвернётся от него, терпение-то ведь у неё не резиновое, но душа и все те потрёпанные нервы требовали защиты и её любви, отчего она наравне с Андреем не выходила у Глеба из головы. Ему хотелось её нежности и заливистого смеха, что исцелял, казалось, любые раны, не оставив после и полоску шрама. Пробираясь вглубь, узнавая её лучше, Глеб также понимал, что в ней сокрыта была сила ещё могущественнее этой, ведь к ней примешивался его собственный страх, что она отвернётся от него. Пусть лучше не видит его в таком состоянии, а он пока же будет хранить надежду, что сможет выбраться и вернуться к ней. Другой жизни не надо, всё остальное будет лишним, да и зачем оно, когда есть она? В голове противный стук, мерзкий такой и звенящий, вот-вот зазвенят колокольчики, как на санях в упряжи с лошадьми в Рождество, но только никакого праздника не предвиделось, и Глебу крупно повезёт, если этим вечером ему удастся выжить в этих четырёх стенах, что с каждым часом зажимали его всё плотнее в кольцо. По ту сторону его маленького мира истерика, и даже плотно закрытая дверь не спасала от плача и скулежа в коридоре, который то нёсся ввысь, то резко обрывался, и так по кругу. У Глеба тоже был свой круг, и после алкоголя он принимался за сигареты, пряча в карман на некоторое время кредитную карту. Огонь на пару секунд озарил тусклую комнату, а после тлела медленно сигарета, которую он боялся потревожить пальцами — дрожь могла спугнуть. Взгляд, полный злобы и отвращения, был направлен на стол, а точнее на белую пудру, которую языку не терпелось слизать вместе с частичками пыли. Останавливало лишь то, что в углу, или где-нибудь ещё, возможно, в голове Глеб слышал и видел Иванну, изо рта которой так и сыпались, будто камни с обрыва, такие сладкие, но тяжёлые слова-просьбы завязать с наркотиками. Подводить её хотелось меньше всего на свете, ведь он и так не сберёг своего друга. В связи с этим рождался новый страх, более сильный и всепоглощающий, что он не сможет уберечь те чувства к Иванне, которые она в нём пробудила своими бескорыстными признаниями. Глеб отвернулся с гримасой отвращения на лице и завалился на бок, уткнувшись носом в спинку дивана, и, подтянув ноги к коленям, обхватил их руками. Маленький мальчик в нём остро нуждался в защите, требовал ласки и внимания, желал услышать слова поддержки, но его взрослая версия всё перечёркивала и заявляла стальным тоном, что никто им не нужен, они смогут справиться и сами с этим безнадёжным, деревянным ужасом. Дыхание учащалось против воли, и от нехватки кислорода мозг подкидывал страшные картины, от которых по телу бегал табун мурашек. И даже до слёз зажмуривая глаза, Глеб всё равно видел перед собой своего друга, Андрея, который глядел на него с укором в глазах, а с губ его целились слова обвинения в адрес скрюченной на диване фигуры. Зажимая пальцы между коленями, Глеб боролся с необъяснимым желанием зажать уши ладонями, будто это могло принести долгожданное облегчение. Как заткнуть себя изнутри он, к сожалению, не знал, и потому старался вслушаться в шум за дверью, статью частью той жизни, что лишь казалась нормальной. Вина, что в тот вечер он просто забрал лежащую без сознания на полу Иванну и свалил, не позаботившись о друге, точила каждую клетку тела. В голове появлялось слишком много «если», отчего фантазия подкидывала положительные исходы той ночи, чтобы хоть немного унять боль. В тот вечер он выбрал Иванну, ставя её выше других, выше друзей, а ведь Андрей прямо у него на глазах запивал наркотики алкоголем, что уже должно было стать тревожным знаком. Не справившись с нахлынувшим успехом альбома, он посчитал себя на вершине пищевой цепочки, вот только позабыл, что смерть всеядна и пожирает всех без разбора. В попытке уберечь свой разум от полного распада, Глеб обращался в самый дальний и самый охраняемый уголок своего сознания, который, казалось, существовал не здесь, не на этой Земле, а где-нибудь в другой Вселенной, где звёзды при падении не сгорали, а время текло назад, храня всякую морщинку молодости. В этот самый уголок сознания, охраняемый тёмными тучами и стенами пушистой черноты, он ступал лишь в моменты своего полнейшего отчаяния и беспомощности, когда внешний мир давил неумолимо на черепную коробку, а изнутри рвался хриплый вой. Подглядывая за жизнью, которая расцветала за всеми этими занавесами, Глеб находил частичное удовлетворение своих страстей, а стань только всё это реальностью, то «частичное» исчезло бы навсегда. Он знал и понимал это слишком хорошо, ведь Иванна что в реальности, что в этом уголке сознания танцевала столь свободно и чувственно лишь для него одного. Она, босая и тонкая, кружилась в тенях и улыбалась ему, зазывая подойти ближе, прикоснуться к ней. Одно лишь движение её рук, и он пропадал, делая невольно шаг ближе, а она не унималась и продолжала дальше тянуть к нему руки. В такие моменты он неизменно видел её в белом платье, юбка которого, выполненная в несколько слоёв, кружилась вместе с ней, оголяя её колени и развевая желающую подступить ближе темноту. Задорная и красивая, Иванна казалась ему легче всякой мысли, что так грубо лезли в голову, и, когда она совершала плавное движение кистями рук, ему кружило голову и он тоже тянул к ней руки, чтобы хоть кончиком пальца коснуться длинного рукава её одежды. Узоры, вышитые гладью, маленькие пуговички на спине вдоль линии позвонка и закрытая зона декольте, — всё это ни при каких обстоятельствах не сможет деться из его памяти, не сможет уплыть, не убежит, ведь это давно уже стало частью самого Глеба. Её рыжие волосы горели, наверное, именно поэтому Глеб ощущал себя мотыльком, который был обречён полететь на её свет, раз свой уберечь не удалось. При всём своём страстном исполнении движений Иванна, на удивление, не обжигала, но укрывала его тёплыми волнами, будто убаюкивая. Глеб подмечал, как она закрывала глаза, словно её застигало некое откровение, и она начинала улыбаться ему, безмятежная и полная любви. Такая спокойная и манящая, эта женщина ловко перебирала при этом ногами, покачивала бёдрами, словно музыка звучала лишь в её голове, выводила руками плавные фигуры, после чего изгибалась корпусом, но всякий раз, когда Иванна становилась на носки и начинала кружиться на месте, у Глеба перехватывало дыхание. Он уже чувствовал запах её тела, концы юбки касались его одежды, оставляя невидимые порезы на джинсах. Сокращая расстояние окончательно, делая последний шаг к ней навстречу, Глеб ловко опускал руку ей на поясницу, придерживая, а второй ловил её за талию. Иванна поддавалась, наконец, прекращая свой поиск, что выражен был в танце, и вверяла себя его рукам. Она поднимала глаза, заглядывая прямо в его глаза, намеренно перекрещивая взгляды, а телом прижималась ближе к его груди. Казалось, в руках у него оказалось совершенство, и Иванна так чисто делилась своими желаниями и эмоциями с ним, что даже её сбитое дыхание не могло уберечь Глеба от её слов, произнесённых навзрыд, с отчаянием и любовью: — Целуй меня в губы! После этих слов его всегда выбрасывало в реальность с одним лишь небольшим изменением — теперь появлялись мало-мальские силы жить дальше. Забирая у Иванны всю энергию, Глеб совершал нервный вдох и открывал глаза, на короткие минуты не чувствуя у себя в голове никого, кроме себя самого. Все посторонние и потусторонние голоса затихали, и он, прислушиваясь к себе, ощущал острое желание в её родных объятиях, но только рядом Иванны не было, а делать шаг первым он не станет, даже если будет совсем уж невтерпёж. Кое-как выпрямившись, Глеб сел на диване, скрещивая ноги и роясь в карманах в поисках пачки сигарет. Он прекрасно понимал, что промежуток между сигаретами стал слишком коротким, но это всё же было лучше, чем бороться с самим собой, когда одна часть тянулась к наркотикам, а другая стремилась выполнить обещание перед Иванной. Всё вокруг в дыму, что затрудняло задачу для слишком уж пытливых глаз, пытавшихся выискать на его душе новые шрамы. Глеб затягивался слишком сильно и жадно, так, наверное, целовала бы его Иванна, с таким же рвением и святой верой на взаимность, в то время как пальцы прошибало током, стоило ему вспомнить, что у себя в голове он всё же смог прикоснуться к её телу. И пусть пепельница полна до самых краёв, он всё равно потушил окурок о край стекла и бросил его в пепел с таким же остервенением, как если бы этим действом мог избавиться от того, что вновь тянулось к нему из углов комнаты. Андрей вновь давал о себе знать, выползая почти беззвучно, но раня точно по одному и тому же месту. Тело вновь отдавалось на услужение чужому, позволяя окутать себя мёдом и неводом, а позже стянуть прямо на пол, по пути задев рукой пепельницу со стола. Левой ладонью шаря по осколкам и пеплу, Глеб намеренно царапал себе кожу и, лишь чувствуя горячую кровь, останавливался. Всеми силами сосредотачиваясь на физической боли, он пытался ею заглушить боль душевную, но Андрей о его фокусах знал слишком хорошо, чтобы пожалеть и оставить в покое. Даже с закрытыми глазами Глебу казалось, что он опускался на корточки рядом с его трупом и шептал то, что он боялся услышать больше всего на свете: — Ты её не достоин! Не достоин жизни с ней, а твоей спутницей может быть разве что сама смерть. Это ты виноват, что я пошёл по такому пути, что мою жизнь оборвали наркотики. Если бы только тебя не было в моей жизни… Настойчивый стук в дверь прогнал образ Андрея, и, не различая лица, Глебу удалось разобрать лишь слова. Кажется, кто-то звал его спуститься вниз. Жаль, голос был не женским, не её и такой чужой, что подняться он не спешил, продолжая валяться на полу ещё несколько минут, пока за ним вновь не пришли и не потащили к озеру неподалёку от дома. Всё смазалось не просто в серую массу, но, кажется, в самое настоящее болото, где был один лишь тёмный цвет. Страшный такой и подавляющий, оглушающий со всех сторон, как будто чёрт действительно взял и украл месяц с его неба, спутав его с кузнецом Вакулой, хотя самому Глебу тоже было за что мстить, так что самого чёрта никто даже не посмел бы осудить. Под гул мотора хотелось вспомнить каково это, когда она закидывает ноги к тебе на колени, поглядывая при этом из-под опущенных ресниц на твоё лицо, чтобы запечатлеть реакцию, но только вместо этого машина Глеба направлялась к озеру, а на пассажирском сиденье сидел хозяин того самого дома, где он и пребывал последние дни. Погода портилась, хотя, есть вероятность, что дело было не в ветре, а в том, что холодно было на самой душе. Отлучившись от компании парней, Глеб направился в другую сторону, и пусть его окликали, желание возвращаться так и не появилось. И зачем тогда согласился только выбраться на свежий воздух? Ответ «забавы ради» не подходил, ведь весельем тут даже и не пахло, а вот обстановку сменить всё же хотелось. Сюда бы Иванну, чтоб обнимала сладко, но вместо этого на теле лишь одежда, а руки потянулись накинуть капюшон. И скрыться с глаз всего человечества вдруг стало так же важно, как дышать, и исключение мог составить один единственный человек, которого Глебу хотелось увидеть с тех самых пор, как он ушёл. Ему хотелось уйти из этого мира, раствориться с ветром, чтобы никто, даже его любимая Иванна не смогли найти его, определить, где он начинался и где заканчивался. Глебу это казалось верным решением, да и ей было бы намного легче, если бы в жизни столь прекрасной женщины не появлялся столь страшный мужчина. Казалось, он уже сыграл свою роль в её жизни, разорвав тот круг, который она звала браком, а дальше его действия навевали на неё лишь печаль и тревогу, так что её следовало оставить. Глеб не понимал только, отчего тогда она всякий раз виделась ему, когда он уже хотел покончить со всем этим, почему виделась ему, спасала всякий раз и придавала ему силы сделать очередной вдох? На её фоне он казался сам себе жалким и мизерным, крошечной такой точкой, что неспособна была чувствовать ничего положительного. Словно сама судьба определила ему один лишь поток грязного и зловонного, чтоб он, травясь всем этим, скорее вернулся туда, где ему самое место — в землю. Иванна с этим не была согласна, и потому упорно держала его сердце в своих руках, делилась с ним своим дыханием и показывала, что такое покой, что такое счастье. Она давала ему шанс вернуться назад, прочувствовав любовь, от которой глаза начинало щипать. Свежий воздух отрезвлял, но Глеб всё равно не ощущал того эффекта, которого ему хотелось достичь. Природа вокруг покрыта была плёнкой, защитной оболочкой, так что ему даже страшно было сделать лишний шаг. Он остро чувствовал, что ему здесь не место, что всё здесь против него, и пусть вода в озере была спокойна, это было всего лишь притворство. Отовсюду ему виделись злобные глаза, налитые кровью, казалось, со всех сторон к нему тянулись ветки-руки, желающие оторвать от него кусок помясистее и сожрать всё это вместе с костями, даже не поперхнувшись. Под ногами мелкие камни, но даже им был противен его вес, словно всё существование Глеба, вся его жизнь была обременительной для этого мира. Его не желали принимать, не желали понимать, а душа металась в клетке так неистово, что ранила себя ещё сильнее об объятые снежным огнём прутья. Сбежав от Иванны, он надеялся, что сможет справиться самостоятельно, что пройдёт пару дней, и он обязательно вернётся, но всё затянулось так стремительно, как небо затягивает тучами во время грозы — неотвратимо и уверенно. Глеб, правда, не хотел, чтобы она нашла его, чтобы видела его в таком состоянии, но он также понимал, что Иванна единственная, кто сможет вытянуть его из всего этого, и только бы стыд хоть на минуту унял свою хватку, чтобы он смог хотя бы нормально вдохнуть. Достав телефон из кармана, Глеб размышлял над тем, дать ли ей подсказку, или же у него получится продержаться самому ещё чуть-чуть? Стоило лишь подумать о ней, как дыхание выравнивалось, а дрожь сбавляла обороты, хоть в голове происходили такие процессы, что и помыслить было невозможно. Воскрешая в памяти её танцы, Глеб наклеивал на её губы слова, которые мечтал услышать, а именно, что она рядом и никуда не уйдёт. Ему хотелось верить, что всё это было не пустым звучанием, что Иванна действительно будет там же, где и он, пусть даже само место напоминать будет дыру. Как бы не хотелось, но он всё же отправил ей небольшую подсказку, где его искать. Сердце ускорило ритм, предчувствуя в первую очередь беду, ведь Иванна-то найдёт его, а после заставит поговорить, заставит пожалеть и вытащит наружу всю копившуюся боль без анестезии. Даже просить не станет потерпеть, вместо этого одним махом возьмёт и вырвет всё прямо с корнем, после чего отряхнёт руки, и, если ему повезёт, всё же поцелует его. Приди за мной, родная. Приди и помоги.

***

По пути в посёлок Иванна вся была не своя, а жизнь её, казалось, дрожала, будто находилась на волосок от смерти. Она так боялась опоздать, не успеть, что дышать становилось труднее, и водитель такси услужливо поинтересовался, если с ней всё в порядке: — Вас там не укачало? Вы сами просили ехать быстрее, но… — его обеспокоенный голос фальшью не отдавал, наоборот, Иванне было приятно, что людям не всё равно на других людей. — Всё хорошо, не беспокойтесь, — отозвалась она как можно более спокойным тоном, а внутри же… Внутри всё было разворочено, и вспахана была её душа, как земля по весне, но только черную, рыхлую почву солнца лучи не грели, а был там лишь морозец, как это бывает в ноябре. Испачканная изнутри, Иванна старалась не подавать вида, что с ней что-то не так, отчего молила сердце усмирить свой ритм. Лишь отдалённо представляя, что творилось у Глеба на душе, она прикидывала в уме, что же такого сказать ему при встрече. Отчего-то она была уверена, что найдёт его именно в этом посёлке, будто этот маленький секретик ей шепнул он сам. Раздражение и злость хотелось помять и избить до смерти, чтобы они перестали тревожить её. Сейчас очень важно было взять себя в руки и постараться оценить ситуацию трезвой головой, но уже через пару секунд Иванна натыкалась на образ Глеба, когда он только узнал о смерти друга, и внутри у неё всё сразу теряло равновесие. Она помнила, как он тут же помрачнел, отвернулся от неё, чтоб только она не видела, какие эмоции захлестнули его в тот момент. Подойти к нему ближе Иванна не торопилась, ошибочно полагая, что у неё ещё будет время поддержать его, но сам Глеб этого времени ей не дал. Сгорбленный, с глазами, полными пепельной вины и бледного сожаления, он просто ушёл, захлопнув за собой дверь с такой силой, что Иванна невольно встрепенулась. Его боль передалась ей смутно, одними лишь отголосками, но Иванна всё равно смогла уловить в нём разлом, который грозил превратиться в перелом. И эта длинная дорога казалась ей невыносимо бесконечной, когда так сильно хотелось бежать к нему навстречу со всех ног. Не заставляй меня плакать, умоляю тебя, не заставляй. Не вынуждай волноваться о тебе столь сильно, чтобы я перестала думать о чём-либо ещё, чтобы я перестала заботиться о своей собственной жизни. Ты — самое важное, что у меня есть, самое ценное и дорогое, и я не хочу тебя терять. Вернись ко мне, пожалуйста, я ведь знаю, что ты хочешь этого. Я на исходе, понимаешь? Я на исходе, милый… у меня есть всего лишь одна жизнь и вся она посвящена тебе, одному лишь тебе, поэтому не бросай меня здесь одну. Разлуки с тобой болезненны и невыносимы, я в отчаянии, и мне не просто плохо, мне тоскливо, мне страшно и мне холодно. Я забыла, каково это улыбаться, представляешь? Вся я, — без всякого исключения, без всяких «но», безразмерно и по собственной воле — я вся принадлежу тебе, Глеб. Я хочу отдать тебе свою любовь, я хочу дать тебе счастье, успех, радость, наслаждение, тепло, заботу, нежность, улыбку, объятия, своё тело и свою душу, я хочу отдать тебе всё. Хочу отдать тебе свою любовь. Еду в такси к тебе, и в голове такие странные мысли, — такие странные! — что, боже мой, это всё нереально. Я не могу тебя потерять. А ты… ты меня любишь? Да, я знаю, что любишь. Тогда прекрати убегать от этого, хватит скрываться от меня и скажи уже, наконец, открыто о своей любви, а не только тайно, в темноте, целуя меня в лоб и веря, что я сплю. А я тебя слышу! И я вся в слезах, мне так паршиво, и я вся в слезах, вся в слезах… Вскоре Иванна стояла в тусклом свете уличного фонаря и хмурила брови, чувствуя, как на неё накатывали волны отвращения. Дом, где её оставило такси, напоминал больше очаг тёмной силы, и первой причиной, почему она так решила, стал забор из металлических прутьев. Изнутри окна были задёрнуты шторами, но через тонкие полоски проскальзывал свет, а порой его лучи становились столь яркими, что Иванне казалось, что кто-то, наконец, соизволил включить свет, а не просто зажечь лампы. Только свет этот быстро гас, и она опять наблюдала за тусклыми бликами, сглатывая как можно тише, чтобы страх даже не посмел догадаться, что ей некомфортно здесь находиться. Сама атмосфера давила на неё со всех сторон, накрывая железным колпаком, а перевалившее за полночь время зловеще шептало о приближающейся опасности. Поддаваться ей так легко, даже не поборовшись, Иванна не собиралась, а потому к калитке она подошла с высоко поднятой головой, намеренно вздёрнув подбородок выше, чтобы только никто не посмел усомниться в силе её духа. Ручка не поддавалась её напору, но вот кнопка звонка огребла по полной программе, — Иванна не убирала палец до тех пор, пока по ту сторону не послышалась отборная порция мата. Калитку ей так и не открыли, решив поговорить «не глядя друг другу в глаза», отчего она невольно насторожилась. Ей было плевать если она кому-то помешала, и, не успели её ещё ни о чём спросить или пригрозить убираться, пока ещё цела, как она потребовала самым серьёзным тоном ответ на давно мучающий её вопрос: — Глеб здесь? Мне нужно его увидеть, это очень важно. — Слушай, ты заебала звонить. Ненормальная, что ли? Уноси ноги давай, пока тебе не дали мотивацию посерьёзнее, — грубый мужской голос пропитан был раздражением столь сильным, что просачивался через калитку и вливался в саму Иванну, придавая тем самым ей силы. — Мне сказали, что он здесь. И я видела его машину у озера, когда ехала сюда. Лучше открой по-хорошему, пока я не разнесла весь ваш вшивый притон к чёртовой матери! — она крайне редко прибегала к угрозам с целью получить что-нибудь, но сейчас, похоже, наступило время обратиться именно к таким мерам, да и голос не подвёл — не дрогнул. Молодой человек по ту сторону от подобной дерзости даже выронил сигарету. Мало того, что она его дом назвала «вшивым притоном», так ещё и посмела кинуть, что «разнесёт» тут всё. Повернув ключ в замке, он грубо толкнул калитку, искренне надеясь, что реакция у девушки будет, мягко говоря, заторможённой, и ей нехило так прилетит. Иванне и прилетело, но только не столь ярко и красочно, как он представлял у себя в голове, и вместо того, чтобы валяться на пятой точке на земле, она всего лишь держалась за ушибленный локоть. — Я тебе ещё сверху могу добавить, если мало. Давай, не зли меня ещё сильнее, ноги в руки и пиздуй отсюда далеко и надолго, — «конфликт» хотелось уладить мирным путём, сделав скидку на то, что девушка-то оказалась хорошенькой, и он не прочь был бы присунуть ей, но она, правда, достала его своей тупость и отсутствием инстинкта самосохранения. Иванна вовремя вцепилась руками за калитку, не давая парню захлопнуть её. Переведя взгляд на его лицо, она смерила его таким жестоким взглядом, что Антону показалось, что его облили бетоном — слишком уж непробиваемой на тот момент показалась ему Иванна. — Без Глеба я никуда не уйду. Я знаю, что он здесь, — не унималась она, пытаясь протиснуться вперёд. — Просто дай нам увидеться! На всё остальное мне плевать. Мне нужно только моё и всё, — вцепившись рукой за руку незнакомца, Иванна пыталась пробить себе путь к дому. Обессиленно вздохнув, будто она своими действиями сама вынудила его пойти на такие меры, Антон грубо схватил её за волосы, а свободной рукой заломил ей руку за спину. Иванна застонала от боли, но ногой всё равно попыталась отдавить ему пальцы на ноге, вертясь в его руках во все возможные стороны. Встряхнув её, Антон усилил хватку на волосах и заставил её откинуть голову назад, отчего ему стали видны собравшиеся в уголках глаз слёзы. — Да мне вообще насрать, кого ты тут собралась искать. Если хочешь остаться целой, беги отсюда, пока не поздно, — на этих шипящих словах Иванна полетела вперёд, чётко расслышав за спиной стук калитки. Падать в пыль больно не было, но падать на камни было больно настолько, что она всё же отпустила слёзы. Дорога в посёлке была не самой лучшей, бетон был проложен только по центральной улице, а она же находилась чуть ли не на самой окраине в окружении щебня и собственного бессилия. Сплюнув кровь из-за прикушенного языка, Иванна сделала неудачную попытку выпрямиться. Колени ужасно ныли, и, бегло осмотрев ноги, она отметила, что левая штанина порвалась и открывала вид на грязную рану под коленной чашечкой. С руками всё более-менее было в порядке, просто ободрала кожу на ладонях, выставив руки вперёд, чтобы не поранить лицо. Только вот всё это было такой мелочью, что она истерично засмеялась, усаживаясь, наконец, на лодыжки, но не торопясь выпрямиться. Руки вцепились в камни, на которые капали слёзы, а её смех плавно перерастал в хриплый крик. Иванна остро чувствовала, что она у цели, нужно было только открыть последнюю дверь, но вот у самого финиша её просто взяли и выкинули, как котёнка, надавав напоследок такой порции отчаяния и обиды, что она вот уже несколько минут подряд не могла сделать нормальный вдох, судорожно хватая кислород ртом. — Припадочная, — выдавила из себя Иванна. — Я больна на всю голову. С силами она собиралась несколько минут, и когда, наконец, поднималась на ноги, различила хруст тазобедренных суставов. Гневно осмотрев калитку и посылая её в самую геенну, Иванна отряхнула грязь с одежды и сделала глубокий вдох, хватаясь пальцами за ремешок сумки — срочно нужно было найти занятие пальцам. Про себя думая, что они ещё не знают, с кем связались, она оценивающе оглядела забор, после чего занесла ногу над фундаментом неподалёку от калитки. Понимая, что ей вряд ли откроют во второй раз, но даже если и откроют, то просто вышвырнут, как и в первый раз, Иванна пошла на крайние меры. Времени, чтобы отыскать место не столь приметное, как главный вход, у неё не было, а точнее, не было терпения. К том уже, раз уж она заявила о себе, как о наглой особе, то и действовать тоже надо было нагло. Перелезая через забор, Иванна зацепилась рукавом вельветовой рубашки, разодрав ткань, и мысленно пообещала себе, что обязательно выставит Глебу счёт за порчу одежды. Оказавшись во внутреннем дворе и оглядевшись по сторонам, она стала красться к дому, только теперь задумавшись над тем, как же попадёт внутрь. Залезть через окно? Надо бы только найти открытое. А если через дверь? Наверняка эти «обдолбыши» не запирают дверь, но… калитка всё же была заперта. Прислонившись спиной к холодной кладке двухэтажного дома, Иванна всерьёз задумалась над планом дальнейших действий. Поглядывая из-за угла на входную дверь, она мечтала о плаще-невидимке, с помощью которого можно было пробраться внутрь, найти Глеба и уйти так же незаметно, а потом обязательно хорошенько врезать ему за то, что он заставляет её пройти через всё это. Мечтания оказались столь сладкими, что слух даже не уловил приближающиеся шаги, а реакция последовала лишь через пару мгновений после того, как были произнесены слова: — У тебя совсем пустая голова, да? Смерив Антона очередным «бетонным» взглядом, Иванна заняла боевую стойку и выставила правую руку немного вперёд, как бы предупреждая, что будет драться. Парень на это лишь хмыкнул, удивляясь всё же силе её духа, хоть на вид она не производила того устрашающего эффекта, которого ей хотелось бы. Подойдя к ней чуть ближе, Антон щёлкнул ей по носу и криво улыбнулся. — Я видел, как ты перелезала через забор. Что, так сильно свербит, что уже решила незаконно пробраться на территорию чужой частной собственности? — издеваясь над ней, Антон подкурил сигарету. — Раз уж мы разобрались, кто на что способен, то, может, перейдём к действительно важным вещам? Я хочу увидеть Глеба, — Иванна скрестила руки на груди и отступила ближе к дому, чтобы сигаретный дым не касался её. — И на что тебе этот доходяга? Он уже доживает свой последний век в таком-то состоянии, — очередная кривая улыбка и мягкий блеск понимания в глазах. — Ты ведь Ваня, да? Рыжая и упрямая, ну точно она — любовь всей его жизни. Выходит, Глеб здесь. Ещё и обо мне трепался. Ему точно не жить, как только доберусь до него, то выбью из него всю дрянь. Вот только вида Иванна не подала, что его слова хоть как-то насторожили её, особенно о том, что состояние у Глеба не самое лучшее, хоть об этом она и догадывалась. Докурив сигарету, Антон направился ко входу и махнул ей рукой, чтобы она следовала за ним. Послушно ступая за высоким парнем с каштановыми кудрями, Иванна сверлила дыры в его спине и мысленно готовила себя к тому, что её могло ждать внутри, вот только удивляться пришлось не оттого, что место буквально могло походить на притон, а тому, как всё же уютно и чисто было внутри. Беспорядок составляли лишь несколько пустых бутылок в коридоре, за которые Иванна и зацепилась ногой, обходя спящего на полу парня. Люди ведь не мусор, нет, определённо, не мусор, так что внутри было «чисто», а разбросанные то тут, то там тела вовсе не портили картины столь тёплого, на первый взгляд, впечатления о доме. На большом диване в гостиной в полусидящем положении Иванна обнаружила парня с джойстиком в руках, но, даже бросив короткий взгляд на большую плазму, она так и не поняла, во что именно он играл. Рядом с ним сопела девушка с длинными синими волосами, видимо, устала, а может и приняла что-то, дабы нервишки успокоить. За столом в столовой сидело ещё несколько парней, играющих в карты и слушающих музыку достаточно громко, чтобы та самая девушка с синими волосами крикнула им убавить звук, потому что она не может уснуть, но только спала она, как убитая. Иванна сразу почувствовала, что ей здесь не место, и даже если кто-нибудь улыбнётся ей, то сделает это фальшиво. Помочь ей здесь никто не пожелает, всем вообще всё равно, кого это привёл Антон, будто Иванна была для них пустым местом. Наверное, именно поэтому Глеб и сбежал сюда. Ему не хотелось, чтобы его замечали, чтобы о нём спрашивали, проще было стать пустым местом, никому не нужным мусором, которому самое место рядом с теми бутылками в коридоре. — И зачем тебе сдался Глеб? — остановившись в гостиной, поинтересовался Антон. Акцент он расставил на последнем слове, давая понять, что здесь, в этом месте, его знали под другим именем. — Это, кстати, не я хочу знать, а он сам. У него порой слова так и слетали с языка, когда он напивался тут чуть ли не до потери пульса. Доставал нас вопросами: «И как только Ваня меня терпит?» — неудачная пародия, настолько неудачная, что Иванна скривилась и прищурила глаза, хищно оглядывая парня перед собой. Будто готовясь к прыжку, она думала, с какой стороны ей лучше напасть на него, чтобы заткнуть если уже не навсегда, то хотя бы на ближайшее время, чтобы он не мешал ей найти Глеба. — Один раз Глеб довёл меня, и у него на глазах я разбила ему машину, — Иванна сделала пару шагов вперёд, шипя слова так искусно, что походила на змею, ещё язык её так быстро мелькал на губах, что зрелище оказалось самым настоящим безумием, заставившим Антона пересмотреть к ней своё отношение. — Так что не доводи меня, иначе обнаружишь меня с ножом в руке и поверь мне, — понизив тональность голоса, она продолжила, — я ударю тебя в самую грудь, но остановить меня ты не сможешь. Глеб вот никогда не может остановить меня. На несколько мгновений Антон оказался во власти Иванны, будучи поражённым тем, как воинственно она выглядела даже в «логове врага». Если сперва она показалась ему очередной девкой, от которой легко можно было избавиться, то теперь она открывалась ему с новых сторон, перестав быть слабой. Глядя на неё, он понимал, что в ней мог найти Глеб и почему все его мысли были заняты одной лишь ею, когда градус алкоголя в крови развязывал ему язык, но вот почему самой Иванне был нужен этот несостоявшийся торчок, Антон, правда, не понимал. — Я серьёзно хочу узнать, зачем тебе он. Неужели такой, как он, достоин тебя? — попытка обратить всё в усмешку у Антона провалилась, и в его словах Иванна проследила самую обычную зависть. — А потому, что я люблю его, — уверенно заявила она, как само собой разумеющийся факт, который нужно было признать как данность. — Теперь-то ты отведёшь меня к нему? Пожалуйста. И её «пожалуйста» вновь не вписалось в тот образ, который Антон приписал ей. Ну в самом деле, она умела удивлять, чем, наверное, и подкупала. На второй этаж Иванна поднималась, разделяя позицию рядом, а не сзади, как это было до этого. Даже спину выпрямила, поправила растрепавшиеся, но ещё заплетённые волосы, уложенные ободком вокруг головы, а после так вообще отряхнула штаны, явно готовясь встретить своего мужчину в лучшем виде. — Тебе может не понравиться то, что ты увидишь за этой дверью, — предупредил её Антон. — Я уже не впервые вижу, как он себя гробит, но на этой неделе даже он смог удивить меня своими выходками. — Я его не брошу, в каком бы ужасном состоянии бы он не был, — быстро вставила Иванна, хватаясь за ручку двери. Антон отошёл, подняв ладони вверх, показывая, что он умывает руки и участвовать во всём этом бедламе не собирается. Сердце Иванну не подвело, и как только она оказалась в одной комнате с Глебом, закрыв плотно за собой дверь, её глазам тут же предстало физическое доказательство того, отчего болело в грудной клетке — ему действительно была нужна её помощь. Играясь с наркотиками и кредитной картой, выглядел он неважно, а точнее, отвратно. Иванна сразу же разметила рванные концы его души, будто каждый час от него лоскутами отрывали чувства, и оттого, как дрожали его руки, стала дрожать и она сама. Весь перемазанный сажей по своей же вине, Глеб вызвал в ней необъяснимое стремление приласкать и утешить его. Стоило ему отвлечься от своего занятия и поднять голову на Иванну, как она громко ахнула, прикрыв рот ладонью. Ссадины и кровь на лице перевернули её жизнь вверх тормашками, и только пару мгновений спустя, когда паралич оставил её, Иванна бросилась к нему со слезами на глазах и протянула руки вперёд совсем как делала это в его сознании. Упав на колени перед диваном, она постаралась как можно осторожнее взять его лицо в свои ладони: — Это… это что такое? Глеб, что … что это? — голос не слушался, но она очень старалась собрать себя воедино. Ты здесь, моя родная. Боже мой, ты здесь! И мне так стыдно, что ты даже представить себе не можешь. Не смотри на меня, тебе будет противно. Нужно как можно скорее выпроводить тебя отсюда. Аккуратно вытирая слёзы Иванны, он проводил большими пальцами по её щекам, растирая влагу. Её искусанные и опухшие губы манили к себе, как песня сирен, и мысленно Глеб уже отдался её царству, позволяя ей вести в этой игре, позволяя ей целовать так, как хочется именно ей, а ей бы непременно хотелось бы нежно и мягко, так ласково и горячо, чтобы он растаял, когда её губы коснутся его губ, а после язык обведёт контур мягкой ткани и толкнётся в самый рот. Хотелось поцелуя, и, если бы Иванна сейчас потянулась за ним, Глеб бы не стал ей мешать и ответил со всей пылкостью, на которую только был способен. Вместо поцелуя были её слёзы и любимые глаза голубого цвета, смотрящие на него с такой любовью, что дышать впервые за эти долгие, чёрные дни стало легче. Вся такая откровенная и обеспокоенная его состоянием, Иванна предстала перед ним без защиты, чем Глеб и воспользовался. Иванна не обращала на движения его пальцев ровным счётом никакого внимания, будучи прикованной всеми рецепторами восприятия к его лицу, но, когда Глеб опустил ладонь ей на самое горло и сжал пальцы сильнее, она невольно напряглась. Брови поползли вверх, когда дышать стало труднее, а затем её резко развернули лицом к столу, и она снова уловила характерный хруст, но теперь уже в области шейных позвонков. Больно не было, физически Глеб просто показывал ей своё превосходство в силе, но душой Иванна отчётливо понимала, что он пытался её оттолкнуть. — Ты не вписываешься сюда, Ваня, — так же вставая коленями на пол, причём по обе стороны от её ног, низко проговорил Глеб над самым её ухом. — Ты и наркотики — несовместимые вещи. Конечно, она заметила эту белую пыль на столе сразу же, как только вошла в комнату, но начинать разговор именно с этого не было желания. Они ведь уже говорили об этом, и после Краснодара Иванна ни разу не наблюдала за ним «расслабляющего» состояния, значит, к её словам он прислушался и, правда, оставил это в прошлом. Так чего же ради разговор вновь зашёл о запрещённых веществах? — Я не понимаю, — руками Иванна ухватилась за край стола и дёрнула головой, вырываясь из хватки его пальцев, но не отворачиваясь. — Почему ты говоришь о них, если ты их больше не принимаешь? — Неужели ты так уверена во мне? — Глеб издеваться даже и не думал, всё дело было в том, что он, правда, удивился её вере даже в тот момент, когда он сам в себя перестал верить. Вместо ответа Иванна медленным движением руки провела по поверхности стола, поглядывая при этом краем глаза на самого Глеба. Как она и думала, он даже глазом не моргнул, когда она смахнула наркотики на пол и вытерла руку о мягкую обивку дивана. Прижавшись спиной к его груди, Иванна подставила макушку ему под самый подбородок, а руки опустила себе на талию — слишком уж соскучилась по его объятиям. — Наркоманы трясутся над дозой, как над священным граалем, и будь ты одним из них, ты бы не дал мне сделать то, что я сделала, — ответила она, смея прикрыть глаза на несколько секунд, растворяясь в их близости. В то время как сама Иванна сидела на своих лодыжках, Глеб стоял на коленях и, глядя на неё сверху вниз, ему прекрасно было видно, какой же маленькой она была. Но это только физически, потому что морально она была сильнее его самого, и прав он был, когда назвал её самой сильной женщиной на свете. Другая с таким проблемным, как он, не смогла бы справиться. Поднявшись, Глеб увлёк её за собой и направился в сторону выхода. — Мы уходим домой? — с сомнением в голосе поинтересовалась Иванны. Она рассчитывала, что ей ещё долго придётся уговаривать его покинуть это место, а тут он так быстро согласился, что она вновь была вынуждена насторожиться. Да и руку выше локтя Глеб как-то странно зажимал ей, будто хотел всего лишь выставить её за дверь. — Ты уходишь, я остаюсь, — ответ настолько грубый и резкий, что другой на её месте не стал бы спорить, но только не Иванна. Вырвав руку из хватки его пальцев, она уже почти у самой двери резко развернулась и одарила Глеба таким тёмным взглядом, что у него невольно сжалось сердце. Иванна впервые смотрела на него так жадно и с немым укором, будто он осмелился сомневаться в её силах, посчитал её слабой, а оттого и недостойной. В считанные мгновения она преобразилась, став твёрже бразильской вишни, глаза её покрылись пеленой грусти, а губы сжались от обиды в тонкую линию. Иванна не могла поверить, что он вот так легко решил оставить её, когда она столь сильно спешила к нему, искала всё это время, забывая, что же такое жизнь и храня лишь жалкие отголоски той сладости, которую успела с ним разделить до этого. — Ты в своём уме, Глеб? Совсем спятил? — и кричала она на него тоже впервые, отчего ему хотелось быстрее убраться с её глаз в самый глубокий колодец, а лучше бы его взяла и поглотила чёрная дыра. Жаль только, что до черноты самой Иванны этой дыре как до луны и обратно. — Ты только посмотри на меня! Посмотри, через что мне пришлось пройти, чтобы попасть сюда, — её повышенный тон действительно заставил Глеба окинуть её тело быстрым взглядом, но лучше бы он этого не делал. Видеть разодранное колено, расцарапанные ладони, грязную одежду было ещё больнее, чем получать удары после возвращения с озера. — Я так просто не сдамся. Не надо считать меня слабой. Если ты думаешь, что ты мне противен, то ты ошибаешься. Я сама вправе решать, за что именно мне бороться, — теперь она выглядела как самый настоящий войн. Её взгляд стал острым и резким, позиция увереннее, а выражение лица опасным, также как и слова. Казалось, ещё мгновение и Иванна обратится драконом, по крайней мере, разозлить её Глебу удалось не на шутку. — Моё сердце выбрало тебя, Глеб, и я не собираюсь отказываться от тебя лишь потому, что у тебя возникли трудности. Я буду с тобой до самого конца. — Ну, тогда считай, что конец уже наступил, — его тихий ответ выбил из неё весь воздух, заставив вздрогнуть. Опустив глаза в пол, чтобы скрыть собственные слёзы, Глеб всё же выдавил из себя последнее прежде, чем вытолкнуть Иванну за дверь: — Просто уйди, Ваня, уйди… Оказавшись в коридоре, Иванна вертелась на месте, как волчок, явно ища что-нибудь, чтобы спустить пар. Под руку ей попалась большая ваза, стоящая на полу рядом с небольшим столиком, но даже красота росписи не уберегла её от того, чтобы не разлететься на осколки. Разбив вазу о дверь, Иванна стала неживой, как гипсовая статуя, и лишь тяжёлое дыхание выдавало в ней человека. Глеб тем временем сполз по двери бесформенной лужей на пол, тихо шепча: «Прости, сказка, прости». Я сражаюсь с демоном. Я сражаюсь с его страхами. Я сражаюсь с самой собой. Что же сильнее? Моя любовь, вот так вот. Я докажу ему, что я сильнее всех этих обидных слов, резких движений и злобных взглядов. Тебе стыдно, Глеб? Стыдно, я же знаю, что стыдно, но я ведь говорила, что не собираюсь пользоваться тобой, искать в тебе слабые стороны. Мне это не нужно. Я не собираюсь тебя уничтожать, понимаешь? Я всего лишь хочу быть вместе с тобой и слышать по ночам твои тихие признания мне в любви. Ты так забавно зовёшь меня сказкой, что мне всё время хочется от этого улыбаться. Ну же, давай, назови меня так ещё раз, чтобы я вспомнила, что же это такое, улыбка эта. Прекрати подавлять меня, прекрати давить на меня, прекрати сжигать меня — мне очень больно. А знаешь, ты зря признавался мне в любви. Ты сам выкопал себе яму, потому что теперь я точно не отступлю, и ничто не спасёт тебя от меня, да и ты не хочешь спасаться, верно? Верно. Его погибель. Его спасение. Его утомлённая горьким опытом любовь, но всё такая же свежая и преданная, как первые цветы в последние морозы зимы. Глеб слышал её шаги за дверью, слышал, как звенели осколки под её ногами, а после был её уставший голос: — Так мне ждать тебя или?.. — Жди, родная. И прежде ещё никогда ему не приходилось так быстро приводить себя в порядок, но теперь стимул был настолько хорошим и великим, что всё казалось возможным. Глеб впервые оценил все достоинства того, что из его комнаты можно было попасть прямо в ванную, потому что предстать перед Иванной в столь безобразном виде хотя бы ещё один раз он точно был не в силах. Через толстые стены он чувствовал, как она тянулась к нему, как повсюду расползались плющом её чувства и цеплялись за любое проявление жизни в нём. Иванна вновь доказала ему, что готова сражаться за то, что ей дорого, и очередное проявление её верности заставило Глеба почувствовать себя ущербным, но всё же нужным и любимым. Если бы только он мог отплатить ей той же монетой, а не доставлять одни проблемы!.. Затупить бы меч её любви, чтоб она прекратила рубить так точно, но это всё лишь одни мечты-мечты. Смывая с себя собственную кровь и грязь той жизни, которую теперь нужно было оставить позади ради Иванны, Глеб неустанно благодарил её за то, что она не бросила его, несмотря на его слова. Она была его лучиком света во всей этой кромешной тьме, и пусть это приносило боль, и в горле сильно першило, а кровь кипела, будоража всё естество, Глебу хотелось чувствовать её любовь и испытывать её самому, отдавая взамен. И хоть это будет не в таком же объёме, как у самой Иванны, в нём было желание учиться, только бы она была рядом и показывала, как же правильно, как нужно. Зверь больше всего остального нуждается в ласке, наверное, потому она и отдавалась ему так ярко и так горячо. — Вообще-то, эта ваза была не из дешёвых, — Антон нарушил «покой» Иванны столь некстати, что она резко подскочила с пола и уставилась на него большими глазами, будто из её памяти напрочь вылетело, кто он такой. Мысли её были заняты совсем другим, особенно после короткого телефонного разговора с Мариной. От неё за это время поступило столько пропущенных, что игнорировать её и дальше было уже нельзя. В двух словах обрисовав ситуацию и заверив подругу, что с ней всё хорошо, Иванна уже хотела сбросить вызов, но Марина, как заведённая, прошлась по всем, особенно по Глебу, приписав ему не самые лучшие эпитеты, а потом настала очередь Максима, который вместо того, чтобы поехать с Иванной в этот самый посёлок, отпустил её совсем одну, а после позвонил ей и попросил узнать, как там эта рыжая, которая не отвечала на его звонки. — А ты испортил мне штаны, а они были моими любимыми, — наконец, нашлась с ответом Иванна. — Думаешь, этого, — Антон кивнул на её штаны и продолжил возмущаться дальше, — будет достаточно, чтобы возместить балаган, что ты тут устроила? Ещё и на двери царапина, — нет, ну тут его актёрские способности стали совсем уж плохи, и Иванна даже выдавила из себя улыбку. — Почему у него всё лицо разбито? — тему она сменила настолько резко, что Антон сперва даже не понял, о ком речь. — Я о Глебе. У него и одежда была в крови, но костяшки же вот целые. Почему? — Скажу лишь, что он мастер провоцировать драки. Раз уж пошла такая пляска, то я — мастер провоцировать в нём любовь. Когда Глеб вышел в коридор, Иванна бросилась к нему с объятиями, повиснув у него на шее и шепча всякую ерунду: «Поехали скорее домой», «Боже мой, что у тебя с лицом», «Ох, Глеб…» Убраться из этого места ему и самому хотелось как можно скорее. Особенно ему понравилось, когда Иванна взяла его за руку и повела на выход, сжимая ладонь до хруста, и только у самой дороги, когда Антон закрыл за ними калитку, она спросила: — К озеру это в какую сторону? Я видела там твою машину. Дальше вести уже пришлось Глебу, направляя её по узкой тропинке, чтобы сократить путь. Иванна шла впереди, освещая себе путь фонариком на телефона и внимательно вслушивалась в шаги позади. Всё же под ночным небом в окружении леса вдали страх давал о себе знать, рисуя не самые правдоподобные, но всё же картинки. Вроде той картинки, будто на неё сейчас нападёт какой-нибудь дикий зверь и разорвёт на части, но Иванна упрямо успокаивала себя тем, что своего дикого зверя она уже нашла, а лишнего ей не надо. — Почему ты позволял им себя бить? — не узнала это от Антона, так спросит у первоисточника. — Если бы ты давал сдачи, у тебя были бы разбиты костяшки, поэтому не вздумай даже выкручиваться. — Хотел заглушить внутреннюю боль, — ответ глухой, как стена, не позволяющий ей копать глубже. — Хочу подробностей, — и когда только она слушалась его? Никогда. — Поговори со мной. Это нужно в первую очередь самому тебе, — мягко настаивала Иванна. — Андрей умер от передозировки наркотиков, хотя ты и так уже знаешь это, — Иванна в ответ кивнула и чуть замедлила шаг, стараясь шумом шагов не «перебивать» Глеба. — Только вот не знаешь, что на наркотики он подсел из-за меня. Андрей как-то сказал мне, что хочет расслабиться, и я предложил ему таблетки, а потом ещё познакомил с нужными людьми, чтобы у него всегда была доза под рукой, — Глеб тяжело вздохнул и на пару мгновений прервался. Иванна чувствовала, что слова давались ему тяжело, но он старался выхаркать из себя всю ту чернь, что сжирала его изнутри. — Мне не стоило оставлять его в тот вечер одного. Я должен был сделать хоть что-нибудь, чтобы вытащить его из этого дерьма, должен был помочь ему, как мне помогла ты. Выходит, ты таким образом наказывал себя? Ну почему я обо всём должна узнавать от тебя подобным образом? Разве так сложно было поговорить со мной в самом начале, чтобы я вновь помогла тебе? Ты просто невероятный человек, Глеб, невероятный. Продолжая идти вперёд, Иванна раздумывала над тем, как же им вместе теперь выпутываться из всей этой ситуации, но ничего лучше, как попросить у него сигарету, так и не придумала: — Доставай сигареты. Развернувшись к нему, она ждать не стала и сама полезла в карман, — благо, уже знала, в каком именно он носил пачку и зажигалку — и, взяв сигарету в рот, поднесла зажигалку. Глеб удивлёнными глазами наблюдал за тем, как Иванна пыталась вдохнуть глубже, подкуривая при этом кончик. Неумёха. Курить не умела, а всё туда же, закашлявшись, давилась дымом. Полагая, что, чем сильнее затягиваться, тем быстрее вся эта пытка закончиться, Иванна упорно продолжала вдыхать дым глубже, несмотря на выступившие слёзы. — Ну, всё, Ваня, тебе хватит, — Глеб попытался выхватить сигарету из её рта, но она ловко увернулась от его руки и сделала шаг назад. — Я сама решу, право выбора остаётся за мной. У Андрея оно, кстати, тоже было, — как бы между прочим напомнила она ему. — Ты только предложил, только показал, а дальше он уже сам решал, принимать наркотики или нет. Не нужно винить себя в том, за что ты не в ответе. Ни я, ни Андрей не маленькие дети, у нас есть своя голова на плечах и решения мы принимаем сами и сами же расплачиваемся за свои поступки, — сделав последнюю затяжку, Иванна бросила окурок на землю и поспешила потушить его мыском обуви. — Мне казалось, что я вижу его. Он приходил ко мне и говорил, что это я должен был сторчаться вместо него, что это я должен гнить в могиле. Я устал его видеть, устал отбиваться от него, прятаться и бежать. Я очень устал, Ваня, — хрипло добавил Глеб, протянув к ней руки, чтобы она быстрее обняла его. Крепко обнимая его, Иванна собирала ворот кофты в кулаки и тянула на себя, чтобы быть ещё ближе. Не обращая внимания, что Глеб слишком сильно сдавливал её талию, мешая нормально дышать, она умудрялась ещё тереться телом о его тело, чуть ли не перетираясь подобно шелухе. Вскоре, найдя в себе силы оторваться от него, Иванна потянулась к своему телефону и стала что-то внимательно искать там. — Тебе ведь интересно, что я слушаю, — говорила она, водя пальцем по экрану. — Тебе должно понравиться, вот, держи. Только, — не успел Глеб взять у неё телефон, как она потянула его обратно к себе, — сперва отведи меня к машине. Ты должен послушать её наедине, без меня, а сама я боюсь идти. Хорошо? — она ещё так посмотрела на него снизу вверх, что никакого выбора ему не оставила, кроме как провести её к машине, усадить на пассажирское кресло и закрыть дверь. Глеб отошёл на несколько метров поодаль, остановившись у берега, и, опустившись на холодную землю, достал телефон Иванны. Время остановилось, и вся Вселенная наполнилась звуками поэмы Сергея Александровича Есенина «Чёрный человек» в исполнении группы «Помни имя своё»: Друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. Голова моя машет ушами, Как крыльями птица. Ей на шее ноги Маячить больше невмочь. Чёрный человек, Чёрный, чёрный, Чёрный человек Водит пальцем по мерзкой книге И, гнусавя надо мной, Как над усопшим монах, Читает мне жизнь Какого-то прохвоста и забулдыги, Нагоняя на душу тоску и страх. «Слушай, — Бормочет он мне, — В книге много прекраснейших Мыслей и планов. Этот человек Проживал в стране Отвратительных Громил и шарлатанов. В декабре в той стране Снег до дьявола чист, И метели заводят Весёлые прялки. Был человек тот авантюрист, Но самой высокой И лучшей марки. Друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь. Где-то плачет Ночная зловещая птица. Деревянные всадники Сеют копытливый стук. Вот опять этот чёрный На кресло садится, Приподняв свой цилиндр И откинув небрежно сюртук. «Слушай, — Хрипит он, смотря мне в лицо, Сам все ближе И ближе клонится. — Я не видел, чтоб кто-нибудь Из подлецов Так ненужно Страдал бессонницей». «Ты не смеешь». Глядит на меня в упор. И глаза покрываются Голубой блевотой. Словно хочет сказать мне, Что я жулик и вор, Так бесстыдно Обокравший кого-то Чёрный человек, Чёрный, чёрный, Чёрный человек Чёрный, чёрный… Чёрный человек Чёрный, чёрный, Чёрный человек Чёрный, чёрный… Не знаю, не помню, В одном селе, Может, в Калуге, А может, в Рязани, Жил мальчик В простой крестьянской семье, Желтоволосый, С голубыми глазами… «Черный человек! Ты прескверный гость! Это слава давно Про тебя разносится». Я взбешён, разъярён, И летит моя трость Прямо к морде его, В переносицу… Чёрный человек, Чёрный, чёрный, Чёрный человек Чёрный, чёрный… Чёрный человек Чёрный, чёрный, Чёрный человек… Месяц умер, Синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один… И — разбитое зеркало… После прослушивания Глебу захотелось как можно скорее зарыться не просто в объятия Иванны, но во всю её суть. Сжимать её до боли прямо изнутри её же тела, впитывать в себя её кровь и говорить, и говорить, как он рад, что она рядом с ним и понимает его даже лучше, чем он сам. То, как тонко Иванна чувствовала его, делало её не просто одной из, но самой важной фигурой на шахматной доске. Эта маленькая лисичка стала его королём, и ради её защиты стоило положить все войска на поле брани. Глеб вернулся к Иванне лишь после того, как переслушал исполнении не менее пяти раз. Открыв дверь машины и опустившись перед ней на колени, он сразу подтянул её ноги ближе к себе, заставив развернуться, и опустил голову ей на бёдра. Ничего не говоря, она стала аккуратно гладить его по голове, перебирая волосы пальцами. — Если ты оставишь меня, он сожрёт меня. Уничтожит меня полностью, поэтому, прошу тебя, Ваня, не оставляй меня, — надрывно просил её Глеб, нервно руками хватаясь за её бёдра. — Он меня погубит, погубит… — Всё хорошо, Глеб, всё хорошо. Я рядом, всегда с тобой и всегда твоя и только твоя. — Я больше не могу это вынести, не знаю, как с этим справиться, как с этим бороться. Мне кажется, что моя с ним встреча неизбежна, что он всегда будет преследовать меня. Он говорит мне, что я недостоин тебя, что я жалок и мерзок. И… и я знаю, что мне ни за что не избавиться от него, не убежать от его криков, но я всё равно пытаюсь, и каждая попытка отнимает столько сил, — столько сил! — что я кажусь самому себе мёртвым. Иванна чувствовала, как он терялся в своих же собственных словах, тонул в них, но всё равно продолжал идти вперёд, открываясь ей. Ей хотелось приласкать его ещё сильнее, показать свою любовь ещё ярче и горячее, и, склонившись к его лицу, она принялась нежно целовать его в щёку и водить пальцами по лицу. — Я с самого начала предполагала, какой ты. Зимой Марина как-то показала мне видео с твоего выступления, — чуть усмехнувшись, Иванна вспоминала, как она тогда сидела на кухне и во все глаза наблюдала за происходящим на сцене, вслушиваясь в слова. — Это был единственный раз, когда я слушала твою музыку, ты тогда исполнял «Реквием по эго». Подумала, что эта поэма как нельзя кстати подойдёт тебе сейчас, к тому же, она действительно напоминает мне о тебе. Ты тоже разорван на части, но всё хорошо, Глеб. Я люблю тебя даже в твой самый тёмный час, и люблю твоего «чёрного человека». Он — часть тебя, от него не нужно убегать: когда прекратишь презирать его, он прекратит презирать тебя. — Спасибо, любимая, — больше он не смог из себя выдавить ни слова. Иванна понимала это, потому и решила дать ему немного времени, чтобы он успокоился. Продолжая водить пальцами по его лицу, то убирая волосы за ухо, то наклоняясь ниже и вновь целуя, она старалась согреть его и поддержать, совсем немного облегчить его боль. Подобное откровение многого стоило, и они оба заплатили за него почти что кровавыми слезами. Несколько минут спустя Глебу удалось кое-как взять себя в руки и сесть за руль. Рука уже хотела повернуть ключ в замке зажигания, но в последнюю секунду он остановился и повернулся к Иванне. — Почему ты не оставила меня? Я сказал тебе уходить, но ты осталась. — Если бы ты так хотел от меня избавиться, то не стал бы выставлять то фото, чтобы я тебя нашла. Я же ведь знаю тебя, — она улыбнулась ему и потянулась рукой к его руке, сжимая пальцы в своей. — Я за тебя костьми лягу, если ты ещё не понял, а теперь поехали домой, я очень устала.