У моря

Дышать глубоко и полной грудью превратилось, наконец, в реальность, прекратив быть моей больной фантазией. После разговора с Ваней всё стало совершенно другим, будто она изменилась, — хоть это и полнейший бред, потому что моя девочка никогда себе не изменит — или же это мир вокруг изменился, но в голову всё упорнее лезла мысль, что изменился именно я. Не скажу, что прослушивание поэмы сподвигнуло меня к некому перерождению, но после мне всё же стало лучше, намного лучше. Чего уж врать, мне сейчас чертовски хорошо, рядом со мной сидела моя сказка и пыталась скрыть улыбку, при этом всё поглядывала на свои ноги, а потом на мои бёдра. Не выдержав, я аккуратно взял её за ногу и перекинул себе на колени, а вот вторую она сама подтянула, при этом ещё улыбнулась как довольная лисичка, чуть поёрзав на сиденье. — Я скучал по этому, — честно признался ей, глядя на её бледное лицо. Мне очень хотелось сделать ей приятно, после всего, через что она прошла ради меня, она заслужила только самое хорошее. От её ног сразу стало теплее, хоть меня чуть ли не в дрожь бросала засохшая кровь на её разодранном колене, да ещё и грязь на штанах — что-то мне подсказывало, Ваня ещё припомнит мне это и запросит новые штаны, ну, это как максимум. Странно, что она не очень любила тратить деньги на всякие побрякушки и дорогие цацки. Обычно покупала лишь самое необходимое, но вот если и хотела себя побаловать, то выбор падал на еду, порой она ещё скупала книги, словари и пособия для переводов, после чего садилась на диван, скрестив ноги, и основательно штудировала всё это, перекусывая сырками или посасывая карамель. В такие моменты она становилась очень и очень сладкой, что мне стоило больших усилий оторваться от неё и заняться своими делами. Мне хотелось как можно скорее добраться до нашей с ней квартиры, до нашего дома и нырнуть в тепло, которым, я уверен, была заполнена каждая комната. Сам удивляюсь, как только жил все эти дни без неё, хотя раньше часто уставал от людей и хотел побыть один, замыкаясь в себе и не подпуская слишком близко даже друзей. Вот только с Ваней интересно, сука, настолько, что я чувствовал себя самым конченным мерзавцем, который своими же руками разрушил то, что приносило мне счастье. Ну ладно, помимо счастья была ещё любовь, и я уверен, что её будет ещё больше, ведь это же Ваня, её хлебом не корми, только дай свободу этой самой её любви, которую ей не терпелось проявить любым способом. На самом деле, это завораживало, настолько сильно притягивало, что мне всякий раз хотелось ещё и ещё, ещё и ещё. Мне сложно сказать ей «хватит», наоборот, даже самому хотелось просить её давать мне эти яркие чувства, улыбаться мне как можно чаще и танцевать, но я ещё, надеюсь, не на самом дне, чтобы заявить, блять, об этом столь расхлябано. Надо и самому что-то делать, прикасаться к ней, уделять внимание, говорить комплименты, кружить её, покупать ей груши, а ещё, наверное, целовать и целовать, просто так, взять её лицо в свои ладони и целовать горячо и страстно. Чтобы почувствовать всю отдачу от Вани, не нужно много делать, но тут появлялась другая, не менее важная вещь, — мне самому хотелось делать для неё что-то настолько невероятное, чтобы она вся сияла изнутри. Она почти так же сияла, когда я водил её в оранжерею Таврического сада. Я старался быть аккуратнее на поворотах, чтобы её не так сильно заносило, тем более она дремала, но всё равно оплошал. Всё же мне слишком сильно хотелось попасть домой как можно быстрее, наверное, даже быстрее скорости света, чтобы убедиться, что там всё осталось таким же, каким я хранил в памяти. Мне просто, сука, хотелось убедиться, что я опять ничего не придумал, что всё это было не просто плодом моей лихорадочной фантазии, а реальностью, вещи ведь не смогут соврать. Протерев глаза и устраиваясь удобнее, Ваня пару раз окинула меня оценивающим взглядом, будто решала для себя, готов я поговорить с ней сейчас или нет. Сказка, я ради тебя сейчас на многое готов, и разговор — это меньшее, что я могу для тебя сделать за всё то хорошее, что ты делаешь для меня. Меня поражала, удивляла, восторгала сила твоего духа, твоя несгибаемость и вера в меня, это, правда, завораживало и покоряло, а ещё это калечило, потому что вместе со всем этим я осознавал, что ты всегда будешь выше меня. Ты превосходила меня по всем параметрам, и как бы я не старался, мне никогда не достичь твоих высот, поэтому я благодарен тебе за то, что ты, такая хорошенькая и прекрасная, сама спускаешься ко мне и любишь меня так пылко и трепетно, что вся моя скорлупа давала трещины, и я тянулся к тебе, старался открыться и отплатить хоть капелькой того же, что мне давала ты. — Как приедем домой, хочу послушать твои песни. Можно? — всё же развернувшись ко мне, Ваня прикусила нижнюю губу, явно думая о чём-то ещё. Я видел это по её глазам, поэтому отвечать сразу не торопился, да и она вела себя странно, спрашивая разрешение послушать мою музыку. — Я давно ещё хотела послушать, но всякий раз останавливала себя. В той песни, мне показалось, было много личного, твои личные переживания, будто ты с помощью музыки пытался выплеснуть все свои обиды, гнев и негатив, — правильно поняла, сказка, как всегда, твёрдая пятёрка за старания и проницательность. — Там ведь есть что-то очень личное, верно? Можно мне послушать, Глеб? Ты, правда, спрашивала разрешение? Это умилило, я не шучу, это очень мило, а ещё мне приятно. Я ведь знал, что ты могла вгрызться в это зубами, расцарапать все мои раны самыми острыми когтями, но ты действовала осторожно, ведь понимала, как для меня это важно. Спасибо тебе за это, спасибо, что не бросилась во всё это с головой. — Как приедем домой, сперва обработаем твои раны. У тебя вон там на руке ещё царапина, — я кивнул на её левую руку, где под разодранной тканью рубашки виднелся красный след. Вот ведь чёрт, она же точно захочет, чтобы я ей ещё и рубашку новую купил. Да хоть сотню рубашек, только бы она не дула губы от обиды, как ребёнок. — А ещё ты очень бледная, тебе нужно хорошенько отдохнуть, — убрав руку с руля, я потянулся к её ладони. Тёплая, как всегда. Опустив руки на её ноги, я решил немного покапризничать и через пару секунд всё же просунул наши сцепленные ладони ей между ног, отчего она покраснела. Я знаю, Ваня, ты ведь сразу подумала о нашей маленькой игре, но сейчас не об этом. Мне просто холодно. — Послушаем сразу же, как тебе станет лучше. Обещаю тебе, — почему-то хотелось именно пообещать, хоть раньше я и ненавидел давать обещания, тем более девушкам. Ваня улыбнулась мне, видимо, осталась довольна моим ответом. Да и мне самому от этого стало легче, не хотелось её огорчать. В момент, когда я понял, что она стала кусать и без того искусанные губы, я едва заставлял себя не забывать о дороге. Рядом с этой лисичкой мысли отказывались собираться воедино, особенно когда она так соблазнительно хмурила брови, облизывала губы и снова что-то да прикидывала в уме. Её осторожность, правда, заставляла пасть меня перед ней ниц, как бы, блять, это глупо не звучало. Ей хотелось довериться, поверить, что она не причинит мне боли, что не заставит меня страдать, моей Ване хотелось открыть своё сердце, пусть даже у меня там одно лишь уродство. — Скажи, а вот что ты чувствуешь, когда занимаешься музыкой? Она помогает тебе успокоиться, или?.. — всё же она ещё не до конца решила, как далеко может зайти, что вновь поразило. Ещё меньше часа назад она кричала на меня, я даже ждал, что она влепит мне пощёчину, но если признаться, то мне хотелось, чтобы она это сделала. Нужно было прийти в себя, и вот она была так напориста, жадна, что напрочь смела на своём пути всё, что видела, а вот теперь нежничала, старалась бережно подойти к тому, что может ненароком причинить мне боль. — Ну, ты скажи просто, что ты думаешь, а то я, видишь, совсем растерялась перед тобой, — Ваня ещё голос понизила и взгляд отвела в сторону, будто ей действительно стыдно за свой лепет. — Просто скажи, Глеб, ладно? — нет, она всё же нашла в себе силы посмотреть на меня. — Ты правильно подумала, Ваня. Я действительно через музыку спускаю пар. По крайней мере, это хотя бы законно, когда руки так и чешутся удушить кого-то, — с ней приятно откровенничать, наверное, поэтому мне хочется выплеснуть на неё свои мысли. Знаю же ведь, что всё «наше» останется только нашим. — Музыка помогает мне забыться, скрыться от того ужасного, чем я живу. Я просто понял, что моя душа лежит именно к этому, ничего другого мне и не надо. К тому же, музыка хранит верность, хоть я и часто экспериментирую со звучанием, я всё равно чувствую, что это моё, родное. Пока я говорил всё это, то заметил, что Ваня порой сжимала бёдра сильнее, сдавливая наши ладони. Как и ожидалось, она на всё реагировала остро и страстно, а на словах о верности так вообще приоткрыла рот, будто хотела вставить что-то своё, но одёрнула себя. Я лишь хмыкнул, когда она отвернулась к окну, совершенно точно зная, что именно она хотела мне сказать. Да, родная, я знаю о твоей верности, и ведь она даже сильнее, так что остаётся только брать и воспевать. — А во мне тебе что нравится? — вновь повернувшись ко мне лицом, Ваня уставилась на меня таким выжидающе-прожигающим взглядом, что я на миг оторопел. И вот снова открылась в ней черта её упрямства, за что я её обожаю до безумия. Так нравилось наблюдать за тем, как она храбрилась, а потом задавала «невинные» вопросы, которые на деле способны были вывернуть меня всего наизнанку. — Ну, вот цвет волос, к примеру, нравится? — свободной рукой она прикоснулась к волосам и попыталась кое-как поправить причёску, но, сказать по правде, там и поправлять уже нечего, — всё к чертям. — Цвет волос нравится, — решил успокоить её скорее, пока она не надумала себе чего-то лишнего. — Тело у тебя охренительное, голос нежный, глаза добрые и весёлые, улыбка — зараза полнейшая и неизбежная, а ещё с тобой очень тепло и легко. Ты, возможно, первый человек, который не тащит меня вниз, но ты всё равно та ещё заноза. Ваня сразу изменилась в лице: лёгкий прищур в глазах, будто желала проверить мои слова на прочность, брови чуть свела к переносице, губы поджала в тонкую линию, а телом напряглась, опять зажимая наши руки у себя между бёдрами до хруста, моего хруста. — Почему заноза? — из всего ты уцепилась именно за это? Наверное, именно поэтому и заноза, что пока тебе всё не предоставишь, ты продолжишь творить свои дела, заставляя рану нарывать. — Ты хотел сказать что-то другое, но передумал? Глеб, ответь, пожалуйста. — Нет, Ваня, я не хотел сказать ничего другого, потому что ты — не сука, — о чёрт возьми, это ж ведь надо было подумать такое. — А заноза ты потому, что я с осени вожу в машине роман Гюго, ещё в бардачке у меня появились ириски, а по ночам мне порой приходиться забирать у тебя одеяло, когда ты наглеешь совсем уж вкрай. На мои слова Ваня улыбнулась, нет, вру, она засмеялась. Заразительно ещё так, ну точно говорю вам, моя сказка — это болото, затягивает так, что я улыбнулся ей в ответ. Поправив волосы, она чуть поёрзала на сиденье, оглядев бардачок, затем ещё назад умудрилась повернуться и найти, я уверен, взглядом ту самую книгу, которую она мне вернула после выписки из больницы, и уже после всего этого Ваня посмотрела на меня и довольно так, будто ей вручили медаль из шоколада, а сверху ещё кремом украсили, заявила: — У тебя заблестели глаза, когда ты говорил о музыке, — она выдержала паузу, явно смакуя на языке то, что слетит с её губ через несколько секунд. Её довольное лицо нужно было запечатлеть всем камерам, так красива она была в тот момент. — А когда ты говорил обо мне, то мне показалось, что они по-настоящему стали живыми, яркими такими. Она смутила меня, поэтому я не знал, что ей ответить. Я ведь знал, что она права. Ваня всегда придавала мне жизни, как бы сильно я не ненавидел её сперва и не пытался избавиться, она всё равно оставалась для меня моим спасением, той, ради которой стоило жить. Теперь я это понимал, и я благодарен за проявленное ко мне терпение, а за любовь же… за её любовь мне никогда с ней не расплатиться. Меня немного напрягало ехать в тишине, а от разговоров мы пока оба устали — нам нужна была хотя бы небольшая пауза между всеми нашими откровениями. Высвободив руку, я потянулся за её телефоном, и уже через пару минут в салоне раздалась музыка. Захотелось послушать именно её музыку, узнать о её вкусах, да и я был уверен, чёрт возьми, что у неё там будет что-то очень интересное. — Забавно, — Ваня усмехнулась, наблюдая через окно за мелькающими деревьями. — Именно под эту песню я танцевала тогда в больнице. Помнишь? — её вопрос не требовал ответа, ведь её танцы навсегда будут выжжены в моей памяти. Сейчас играла Forest Stream — The Crown of Winter, я запомнил название группы и песни. Не думал, что под готик-метал, — уверен, это именно он — можно танцевать так нежно и изумительно, как это делала она. Мне давно следовало понять, что рядом с этой деткой всё может стать реальностью, и та явь, которую она мне давала, лучше всякой мечты или фантазии. Вот просто лучше и всё тут, даже не поспоришь. Ваня прикрыла глаза и просто наслаждалась музыкой, а я наслаждался ею, такой чуткой и сонной. Пока моя девочка притихла, я попытался привести свою душу в божеский вид и хоть немного очистить голову от мыслей, что роились там. Там было слишком много грязного, преступного и искажающего моё сознание, а ещё «чёрный человек» не давал мне покоя, будучи так точно подмеченным Ваней. После таких вот моментов стоит всерьёз задуматься, если Ваня не является мной, потому что никому ещё не удавалось так глубоко прочувствовать меня, понять и принять, при этом не требуя от меня кардинальных изменений. Я знаю, что она примет меня любого, но тогда уже вставал другой вопрос — позволю ли я сам этому случиться? Я и мой «чёрный человек» имели одну точку пересечения — мы оба были по уши влюблены в одну и ту же женщину. И если я был готов лелеять Ваню, то он с превеликой радостью загрыз любого, кто бы попытался сделать ей больно, и вот, когда ей больно всё же делал я, то он грыз меня, так что хотелось лезть на стенку, сдирая с себя лоскуты кожи. Рядом с Ваней моё дурное «я» притихало, будто она нашла подход и к нему, и поэтому он с таким упоением наслаждался любой минутой, проведённой с ней вместе. В мою помойку забрела солнечная лисичка, и вот теперь, прикасаясь к ней, я чувствую, что забрела она сюда не по ошибке. Кажется, я звал её. Заклинал прийти, умолял, проклинал сам себя за слабость, но всё равно сгорал от желания встретиться с ней. Мне больше не нужны другие мечты, достаточно иметь под боком эту тихо сопящую «вишенку», как её называет её дедушка, а вот со своими амбициями я сам как-нибудь разберусь. Сердце стало биться ровнее, да и мне спокойнее стало. Тише. Хоть она и дремала, я всё равно чувствовал, что она продолжала защищать меня от всего тёмного. Смешно. Она так уверена в своих силах, что готова будет сразиться даже с природной стихией, только бы добраться до меня. Ей ведь, этой милой и маленькой девочке, совсем не всё равно, и пусть я тысячу раз разрушу её мир, она построит его заново, из самого пепла поднимет стены, а после взглянет на меня так дико, как зверёк, и кинется ко мне с любовью до самой смерти. Я, пиздец, как с ума схожу, и если раньше виной всегда были мои внутренние разборки, то теперь я сходил с ума ещё и по Ване. Она — моя лихорадка, дурные мысли и святость. Мне бы очень хотелось забраться ей под кожу, выведать все её страшные и грязные секреты, вроде того, что раньше она заикалась, когда ей было страшно в присутствии мужа, а ещё хотелось послушать стук её сердца, когда оно грозится выпрыгнуть из груди, а она в этот момент смотрит на меня так искренне и с такой любовью, что мне нечем крыть и я отдаюсь на волю её чувств. А ещё мне страшно, но не из-за её возможной ненависти, а от мысли, что она может стать ко мне равнодушна. Признаюсь от всего сердца, что пожелаю её ненависть, но никак не равнодушие, от которого я задохнусь к чертям собачьим. Ненависть ведь тоже чувство, громкое и сильное, и пусть уж лучше она думает обо мне грубо и резко, пусть вспоминает обо мне с гримасой отвращения на лице, чтобы сердце заходилось от злобы, но только не это ебучее равнодушие. Это будет равносильно петле на моей шее. Знать, что она пройдёт мимо меня, и ничего не произойдёт, она сочтёт меня за незнакомца, о, ужас! Только не это, обещаю, я сделаю всё, чтобы этого никогда не случилось. Мне так хотелось её эмоций, пусть они и сгубят меня, лучше так, чем видеть, знать, понимать, что мне больше никогда не разогнать кровь по её венам. Мне будет не хватать её слов, её стонов, возгласов, причитаний и признаний, так что лучшей отравы мне больше и не надо, ведь всё остальное и вправду будет отравой. Вновь потянулся рукой к Ване, но осторожно, боясь спугнуть её, напугать её сон. Пусть поспит хотя бы немного, а то эти синяки под глазами ужасны — вот надо было мне, уёбку, довести её до такого? Хотелось знать, что она рядом, мне мало видеть её, мало дышать с ней одним воздухом, я хотел касаний, а после же чуть больше… настолько больше, что всё чаще находил в себе мысли о поцелуе с ней. Я ведь знаю, что это будет, сука, незабываемо, потому что у неё такие губы — такие! — что этого даже не представить. Она давно просила меня сделать это, но я же вот всё никак не могу взять себя в руки. Видимо, ещё не заткнул всех своих чертей, что так и норовят вылезти из своих дыр и протянуть к ней свои сухие, гадкие руки. Ох, Ваня, если бы ты только знала, что я сам ещё сомневаюсь, поцелую ли я тебя когда-нибудь, а вот ты же нет, ты уверена, что я это сделаю. Откуда в тебе, блять, вообще взялась эта вера? Поделишься со мной? Если я тебя поцелую, то обратного пути у нас с тобой не будет, а пока что у тебя есть шанс спастись. Можешь бежать на все четыре стороны, и пусть я подыхать буду, если ты решишь оставить меня, я приму это. Но только этого никогда не случится, ведь тебе, повторюсь, не всё равно, а я не собираюсь покидать тебя. Мне жаль, что я пытался прогнать тебя. Ты застигла меня в момент моей слабости, но даже если бы ты и ушла, я бы уже через несколько часов пополз за тобой и сделал бы всё, чтобы ты хотя бы выслушала меня. Спасибо тебе, моя мудрая девочка, что понимаешь намного больше меня, что любишь меня, спасибо, что ты рядом и сжимаешь сейчас в ответ мою ладонь и сама ведёшь наши руки к себе между бёдрами. Да, согласен, так теплее. Если бы я мог, я бы хранил тебя в тайне от всего мира, чтоб никто не сделал тебе больно, но только зря всё это… ты ведь всё равно рвалась бы наружу, поэтому мне следует быть осмотрительнее и приглядывать за тобой. Спасибо тебе за любовь, родная. Ох, боже мой, какое блаженство! Никогда бы не подумал, что так сильно буду радоваться, увидев наш дом. Жаль вот, сказку пришлось разбудить, она ещё так хмурилась смешно, когда я убирал её ноги со своих коленей. Потом пришлось нести её на руках, и меня это не очень обрадовало, потому что я сразу ощутил лёгкость её тела. Ваня у меня была стройной и подтянутой, а теперь же, оказывается, худой, и всё из-за меня. Наверное, переживала до такой степени, что совсем забывала о еде, а я ведь, тварь, ещё говорил ей, что позабочусь о её здоровье. Надо срочно исправляться. Было чертовски приятно ощущать её тепло, прижимать её сильнее к груди и просто кайфовать от осознания, что и она сама тянулась ко мне, ластилась, порой даже мазала губами по шее и, прикрыв глаза, силилась что-то сказать, но, видимо, усталость давала о себе знать. А она всё старалась и старалась, блять, всё то время, что мы ехали в лифте, и, в конце концов, когда я уже открыл дверь квартиры, Ваня просипела: — Хочу в душ. Разувшись и скинув обувь с самой хитрюги, которая «притворилась» спящей, я сразу направился в ванную комнату. Стоило мне опустить Ваню на пол, как она поспешила умыться прохладной водой в попытке прогнать сон. Не хватало ещё, чтобы она свалилась мне тут на плитку и разбила голову. Заверив меня, что дальше она справится сама, Ваня стала расплетать свою косу, а я же, как остолоп, замер позади неё и не мог даже пальцем пошевелить. В отражении зеркала я видел её лицо, сосредоточенное и порозовевшее от прохладной воды, и я мог поклясться, что она даже не догадывалась, что парализовала меня. — Что такое? — вдруг спохватилась она, когда задела меня рукой, откидывая волосы назад. Как же ты приятно пахнешь, я наконец узнал, понял, расшифровал твой запах — тыква и ваниль. Спасибо этикетке на баночке геля, который ты так и не сменила с ноября. — Тебе, наверное, аптечка нужна? — да, нужно будет после душа обработать твои раны, родная. Ваня сразу же потянулась к шкафчику и, открыв дверцу, стала там что-то искать, перебирая различные упаковки. — Вот, держи, — она вручила мне аптечку в самые руки, — обработай себе хотя бы лицо. Я всё равно не мог уйти, и к моему параличу прибавилась ещё одна веская причина — на одной из полок шкафчика я приметил вскрытую упаковку тампонов. Отложив аптечку, я тупо уставился на упаковку, будто впервые узнал, чем же противоположный пол пользуется во время менструации. Ваня проследила за моим взглядом и, конечно, как самая настоящая «прилежница», тут же поспешила объясниться: — Пока тебя не было, у меня начались месячные. Врач говорил, что они должны будут начаться через месяц где-то, и вот… — она тяжело выдохнула, будто ей не очень комфортно было говорить об этом, но мне было наплевать. Главное, чтобы у неё наладился цикл. — Если не буду нервничать, то цикл будет стабильным, так сказал врач, по крайней мере. А ещё Марина научила меня, как правильно занять стойку и бить кулаком, так что даже не думай больше пропадать вот так вот. Не хочу нервничать, а тебе ведь потом ещё ходить с разбитым носом, — угрожала она мило только на первый взгляд, потому что от её слов меня передёрнуло. Ваня не шутила, и уж если сама Марина научила её этому, то мне, правда, стоит быть осторожнее. Не хватало, чтобы она вломила мне ногой с разворота, как её подруга. Буду довольствоваться тем, что сказка ломала меня изнутри. Причём не хило так, блять, ломала. И вроде бы мне пора уже было уйти, но я всё равно не мог. Не тогда, когда она потянулась пальцами к пуговицам на своей рубашке и стала расстёгивать одну за другой. Удержаться, стоя рядом с такой женщиной, было выше всяких сил, и мои руки легли ей на плечи, а после скользнули на грудь. Стоило мне чуть надавить ей на ключицы, как она послушно опустила свои руки, разрешая дальше действовать мне. Я, сука, молодец, могу даже отобрать у Вани ту самую шоколадную медаль с кремом за то, что всё же удержался и не смял её грудь в своих ладонях. Лишь очертил контур, один лишь блядский контур её груди. Прижавшись к ней ближе, я наблюдал из-за её спины, как мои пальцы медленно расстёгивали пуговицы до конца. Рубашка вскоре полетела на пол, но переходить к штанам я не собирался. Вероятность того, что я мог грохнуться в обморок от такой вот близости, была слишком реальной, а мне и так уже сносило башню от вида её сорочки. Зарывшись носом в её волосы, я расстегнул пуговицу и ширинку, чуть приспустил её штаны и, не удержавшись, всё же вжал её бёдрами в свой пах. А Ваня-то сразу же покраснела! Интересно, о чём же она сейчас думала? Искрили ли её мысли так же, как и мои, от одного лишь осознания, что подобная близость между нами стала, наконец, реальностью? Мне так хотелось услышать, что ей приятны мои прикосновения!.. Ваня поправила волосы, убирая их на одну сторону, будто специально решила меня спровоцировать изгибом своей шеи, но я ведь знал, что в её глазах даже черти будут плясать под гнётом её, сука, нежности. Нет, она далеко не чертовка, но всё равно манила искуснее дьявола. — Мне нравится! И все мои мысли сейчас лишь об одном тебе, Глеб, — низкий тон её голоса, пересечение наших взглядов в зеркале и её признание проломили во мне любовь. Но да ладно, всё равно сейчас не об этом. Забрав аптечку, я покинул ванную и направился в гостиную приводить себя в порядок и обрабатывать раны. Выглядел я, мягко говоря, не важно: губы разбиты, на щеках ссадины, кто-то ещё умудрился мне лоб рассечь, повезло, что Ваня пока ещё не видела остальные синяки на моём теле, иначе точно бы подарила мне ещё один, раз Марина учила её драться. Смешно. Ваня и драться? Кому скажи, не поверят. Моя лисичка не то что плутовать, даже зубы не в силах заговорить, а тут ударить, хотя… если она разбила вазу Антона, то разобьёт всё, что угодно, даже мою жизнь. Пока ждал свою сказку, решил оглядеться вокруг, но всё осталось таким же, как и прежде. Такое чувство, будто здесь всю эту неделю и не жили вовсе, и цветы вон уже завяли, но выкидывать их желания нет. Вода чистая, значит, Ваня специально оставила их. Как в знак памяти, детка? Ах да, тебе ведь в первый раз подарили цветы. Странно. Правда, странно, что даже твой бывший муж не дарил тебе цветы на свиданиях, если они, конечно, у вас были романтичными. А мы с тобой, родная, совсем не романтичные, ладно, вру, ведь ты у меня и красивая, и романтичная, ну прямо красиво-романтичная. Подойдя к стеллажу, заметил корону. Нет, Ваня у меня, конечно, король, но раньше её тут не было, да и среди её вещей я не замечал короны. Кто-то подарил? Или сама купила? Больше похоже на то, что кто-то подарил, и из всех возможных вариантов сделать это мог только Слава. Он единственный, кто называл её принцессой. А Ванюше бы пошла корона! Да и эти мелкие кристаллы, я уверен, понравились ей, так что она, наверное, пищала от восторга. Жаль я не видел, такой момент упустил по своей же глупости. Наконец, Ваня вышла из ванной, но лучше бы она этого не делала, или хотя бы оделась, а то взяла и выперлась в одном полотенце. И мне, блять, плевать, что оно доходило ей почти до самых колен, скрывая её бёдра от голодного взгляда моих глаз. Я, наверное, так и раскатал губу при её виде, я серьёзно, выглядела она потрясающе, и мне, сука, при всём этом раскладе ещё ссадины ей нужно обработать. Усевшись на диван, она вытянула ногу вперёд и опустила стопу на край стола, стала ждать. Я старался обрабатывать как можно нежнее и аккуратнее, сука, я даже дул на её колено, сидя у её ног, когда она поморщилась в лице и чуть не прикусила губу. Не хочу, чтобы она кусала свои губы, там и так уже нет живого места, но они всё равно такие же сладкие, как и прежде. Относить аптечку обратно в ванную Ваня вызвалась сама, честно, я её не заставлял. Просто поднялся и пошёл следом, замерев позади дивана с надеждой, что сейчас мы отправимся спать, да и уже светало за окном. Если бы!.. Вернувшись, она стала вытворять что-то немыслимое, и я не мог понять: она танцевала или же потиралась о моё тело, как кошка, но обо всём по порядку. Ваня встала ко мне спиной и сразу же потянулась за моими руками, опуская их себе на таз. Её движения бёдрами из стороны в сторону были такими плавными и мягкими, будто музыку включили лишь ей одной, а мне же вот никак не удавалось уловить ритм. Она откинула голову мне на грудь и довольно прикрыла глаза, а у меня тут же сложилось впечатление, что в тот момент она постигла все страсти мира, отчего и была так спокойна. — Мне не хватало жизни без тебя, понимаешь? — заговорила она с трепетом, чуть ли не начиная дрожать в моих руках. Я кивнул ей в ответ, ведь всё равно был крайне плох во всех этих признаниях, да и лучше Вани моё состояние не опишет никто. — Я скучала по твоим рукам и голосу, а ещё по тому, как мы засыпали с тобой вместе под какой-нибудь мультфильм, — на этих словах она усмехнулась, ведь в последний раз сама настояла на просмотре, а уснула при этом прямо на середине мультика. — Мне очень сильно хочется показать тебе мою любовь к тебе. Знаешь почему? — её вопрос поставил меня в тупик, потому что если бы за этим последовало её признание в любви, то всё было бы хорошо, но она явно задумала нечто большее. Движения её бёдер стали быстрее, руки она завела назад и прикоснулась к моим щекам, ласково так ведя пальцами вниз по коже. — Ты достоин её. Ты достоин моей любви, Глеб, и мне хочется показать тебе, что она творит со мной. Ваня очаровала меня настолько, что я упустил тот момент, когда мои руки стали гладить её талию, сжимая рёбра, но ровно до того момента, пока она не решит поморщиться от дискомфорта. Грань я всё же знал и чувствовал, да и ей нужно было сказать что-то очень важное, а настроена она была решительно. — Ты научил меня быть свободной и раскрепощённой. Я раньше захлёбывалась в своей любви, она меня душила, и я не знала, куда её деть, потому что рядом не было того мужчины, которому мне бы хотелось её отдать, — а на её лице, как всегда, восторг и блаженство! Запах геля перемешался с запахом счастья, и мне до одури захотелось стиснуть её в своих объятиях, ведь она у меня совсем ещё маленькая. И так открыто и пылко готова заявлять о своих чувствах, что её смелости, наверное, позавидовал бы весь мир. — Когда ты был в туре, я, кажется, познала, что такое смерть, поэтому теперь я так отчаянно хватаюсь за жизнь и нашу любовь, — она ловко развернулась ко мне лицом, всё так же продолжая покачивать бёдрами. Встав на носки, Ваня потянулась к моей шее и провела своим влажным языком по татуировке, а меня же… а меня же просто бросило в дрожь. — Зачем тебе помнить о смерти? Лучше помни обо мне, умоляю. Я смотрел в её глаза и коченел от ужаса, что мог никогда не испытать этого сладостного блаженства, когда женщина смотрит мужчине в глаза, и он понимает, что она — ключ к его жизни. Ваня сцепила руки в замок у меня за спиной, а мои ладони плавно сместились ей на поясницу. Из окна на неё падала заря, алая, как те самые паруса, и мне на короткий миг показалось, что и она сама горела, а может быть, то горела её любовь. Она втянула меня в свой танец, перейдя вновь на плавные покачивания, и улыбка у неё была такой красивой, что я не мог оторвать от неё глаза. Вымолвить хоть что-нибудь я тоже не мог, понимал, что по сравнению с её словами звучать это будет жалко и нелепо. — Для меня ты самый любимый и родной человек на всём белом свете, — она часто выражалась как в сказке, в этом вся её прелесть. — Никогда даже и думать не смей, что ты чего-то не достоин. Не кори себя за то, в чём твоей вины нет. Позволь себе любить открыто и без страха, я же ведь знаю, как сильно, ох, боже мой, — у неё увлажнились глаза, но она старалась подавить в себе этот порыв и продолжить дальше, хоть голос и сорвался на шёпот. От этого мне было ещё страшнее, потому что если она совсем уж замолчит, то мне, сука, конец. — Я знаю, как сильно ты можешь любить. Ты достоин этой любви, Глеб, — последнее она произнесла мне прямо на ухо, обжигая своим дыханием. А вот теперь настало самое время подохнуть прямо у неё на глазах, потому что левая рука сама потянулась к её губам, хоть я и не собирался. И она знала, знала, что я не стану сейчас этого делать, но всё равно приоткрыла рот в ожидании. Оттянув большим пальцем её нижнюю губу, я уловил, как Ваня судорожно выдохнула. У неё участилось дыхание, я ведь всего лишь поцеловал её рядом с уголком её губ. Если я знал свои страхи, то моя сказка знала, как их побороть. Ваня смотрела на меня так, как не смотрела ещё ни одна женщина, а их у меня, пиздец, как много было. В её взгляде я проследил не просто некую тень, но самое настоящее обожание, и её прелестное выражение лица нежным быть совсем не умело, да и не знало, наверное, когда дело касалось любви, поэтому она казалась мне «грозой». И пусть я миллион раз уже целовал её лицо, я был готов сделать это ещё миллионы раз, ведь у неё такая нежна кожа, и мне похуй было на синяки под её глазами. Хотелось просто целовать и целовать, наблюдая за тем, как хорошо ей было при этом, так хорошо, что дрожали ресницы, а грудная клетка стала вздыматься чаще. Поцелуи в шею. Нет, целовал не я, меня целовали. Ваня тёрлась об меня, и, казалось, её руки были повсюду. Твои губы на моём теле, твои руки на моём теле. Чёрт возьми, какая ты!.. Мне никогда не выразить словами то, что я чувствую рядом с тобой. Если ты и нашла всему этому такое определение, как «любовь», то я же вот думаю, что у нас с тобой что-то ещё более высокое и настолько глубокое, что океанам и не снилось. Ваня в клочья разносила мою сдержанность, проводя своим юрким язычком по моей шее. Дыхание сорвалось не у меня одного, но вот тем, кто издал низкий стон, был именно я. Как я и думал, у сказки глаза чуть не лопнули, когда она сняла с меня верхнюю одежду и увидела синяки на моём теле. Мне никогда не забыть её укоризненного взгляда и того, как она до крови прикусила губу. Видимо, хотела сдержаться, чтобы не врезать мне хорошенько, но у неё тоже терпение не железное, так что, проводя пальцами по рёбрам, она специально надавила сильнее, вынудив меня поморщиться в лице. И снова этот её немой укор «вот видишь, до чего ты себя довёл? Теперь же терпи», и мне, правда, нужно терпеть и даже не сметь заикаться о том, что больно. Не тогда, когда она сама сняла с себя полотенце и руками потянулась ко мне. Меня целовала чистота и нежность. Её глаза сияли, с щёк всё не сходил румянец, отчего она, наконец, казалась живой, настолько живой, что это передалось и мне. Порой Ваня бывала такой громкой! Её с трудом заткнёшь, она всегда найдёт способ выразить свои мысли и чувства, и ей плевать, что для этого использовать: язык тела или слова. Но вот теперь же она была тихой, хоть внутри у неё, я знал, царил хаос. Её дыхание было тихим, как моросящий дождик, хоть и дышала она часто. Откинув голову назад, Ваня открыла рот, и я уже думал, что сейчас она издаст оглушительный стон, и пусть я намеренно сжал её грудь сильнее, всё, что я получил, было лишь продолжительное, но ласковое: — Ооооох… — Детка, прекрати сдерживаться, — мне пришлось просить её, вылизывая при этом ей ключицы. Что-то случилось, но я не мог понять, что именно. Ваня поспешила выпрямиться, после чего уткнулась носом мне в плечо, а руками обвила мою шею. Вот только слёз мне её, блять, сейчас не хватало. Повезло. Это у неё просто дыханием оказалось таким горячим, что я уже спутал его со слезами. — Чего ты хочешь? — её вопрос, не мой, а интонация уж больно мне знакомая, будто я уже слышал от неё подобное. — Ты хочешь просто пое… — заканчивать слово пришлось мне, на что она кивнула. Ваня и грязные словечки — это север и юг, но, думаю, даже это самое «поебаться», которое она не произнесла, приобрело бы в её исполнении красоту. — Глеб, скажи, тебе хотелось бы заняться любовью? Со мной, — ещё и уточнила, будто я вообще мог рассматривать другие варианты. — Чего ты хочешь? — дрожащим голосом спросила Иванна. — Поебаться с тобой, вот так сюрприз, верно? — насмешка в ответ. В наш первый раз всё было именно так, теперь, когда вспомнил, я, наконец, понял, к чему же был её вопрос. Теперь всё встало на свои места, и нет, мне не хотелось с ней ебаться. С чего вообще у неё появились такие мысли? Ах да, она ведь стоит тут передо мной голая. Да ещё и полотенце сама сняла с себя, будто роковая соблазнительница. Ох, Ваня, если бы мне был нужен от тебя только секс, то я был бы счастлив, а так… а так мне нужно от тебя всё, абсолютно всё до последней капли. — Хочу заняться с тобой любовью, сказка, — и каждое моё слово сопровождалось горячими поцелуями вдоль по её шее. И она улыбнулась мне. Значит, я всё верно понял. Дальше был сущий беспорядок, потому что ни один из нас не желал сдерживать себя. Усадив её на спинку дивана, я наклонился к её ногам, целуя нежную кожу и наблюдая за тем, как судорожно она дышала, прикрыв глаза. Ваня была податливой и вязкой, как мёд, обхватывая ногами мои бёдра и стараясь дрожащими пальцами на ощупь расстегнуть мне штаны. Её охватило безумие, она вся была как на ладони, так что прочесть её не составило труда, да и ничего скрывать она и не хотела. Каждым своим движением ей хотелось показать, как сильно она нуждалась во мне, как громко её тело жаждало ласк и поцелуев. Мне хотелось отдаться ей полностью, подарить ей наслаждение и экстаз. Ей не нужно было ласкать мой член, чтобы я медленно начал сходить с ума, достаточно было увидеть её дразнящий взгляд в затуманенных страстью глазах. Выгибаться в спине она устала, поэтому смело откинулась назад, уперевшись плечами о край дивана. Поза шикарная, детка, но ты хоть понимаешь, что этим ознаменовала точку невозврата? Я не смогу себя сдерживать, не сейчас, когда ты горячая, влажная и готовая. Хоть немного растянуть задний проход всё же было нужно, иначе ей снова будет больно. Я, правда, старался действовать пальцами аккуратно и осторожно, но, видя её сведённые к переносице брови и чуть сжатые челюсти, остановился. — Глеб, — она звала меня тихо, судорожно, властно. — Я хочу тебя. Просто подари мне себя, позволь мне почувствовать всего тебя, — я знал, что она имела в виду в этот момент и мою грубость, это было заметно по её глазам — она готова немного потерпеть. Именно за это я и уважал её, и восхищался ею, Ваня умела принимать меня любого. — Я очень скучала по тебе. Ну вот, что я и говорил. Мне башню снесло от её слов. Поцелуями в живот я старался перекрыть её дискомфорт, когда вновь принялся растягивать Ваню. Руками она водила по дивану, то зажимая в кулаки плед, то просто впиваясь ногтями в ладони, но сдерживать себя она перестала. Войти в неё, как и в первый раз, было сладко и ново, торжественно и пышно. Всякая близость с ней знаменовала рождение во мне частички нового мира, который мне хотелось посвятить лишь ей одной. Каждый её стон был жарким и сытым. Обжигающим. Ваня сжималась на моём члене слишком сильно, но так чертовски хорошо! Её тело выгибалось мне навстречу, и ей было совершено плевать, что толчки были грубыми и резкими, совсем не нежными, на всю длину и пошлыми. И повсюду её шумное дыхание, и чистый кайф от понимания, что Ваня полностью принадлежала мне. Я забрался ей под кожу, как и она мне, и, кажется, мы впервые не травили друг друга — она меня своей любовью, я — циничностью. Мы любили друг друга, и это было бесконечно. Я прекрасно помнил, что ей нравится смотреть в глаза, поэтому на финальных толчках потянул её на себя за руки. Ваня прижалась ко мне своим влажным телом, разгорячённая до предела, но счастливая и выдавила мне на ухо: — Ты запомнил. Конечно, сказка, я запомнил, ведь для тебя это важно. Её торопливые поцелуи сбросили меня в пропасть. Мы оба были на пределе, но она ещё умудрялась шептать моё имя в своей единственно-прекрасной манере. Я долго и крепко обнимал её дрожащую фигуру, пока она успокаивалась после оргазма. Мы побывали с ней в вышине, были выше птиц под самыми звёздами, где Ваня внаглую ослепила своей улыбкой всё живое и мёртвое. Заниматься сексом, нет, любовью с любимым человеком на рассвете — несравненно. Через пару минут мы уже лежали в спальне, укрытые тонким одеялом, и сказка обнимала меня крепко-крепко, шепча что-то без разбору так тихо, что я, даже наклонившись ниже, всё равно не смог ничего разобрать. Я всё водил пальцами по её руке, наблюдал, как солнечные лучи ласкали её кожу, играя в «тени». Устроившись удобнее, Ваня взглянула на меня пронзительно и так точно, что я растерялся. В её присутствии крайне сложно держать себя в руках. — Твоя любовь — это лучшее, что случалось со мной за эту жизнь. Ты делаешь меня счастливым, Глеб, — и вновь её слова прошибли меня током. Ну, блять, ну как так-то? Уткнувшись лбом мне в грудь, Ваня ещё пару минут поёрзала, но вскоре уснула. Меня же раздирало от мыслей, слышала ли она мои признания по ночам или нет. Я ведь старался говоришь как можно тише, едва шевеля губами, совсем как сейчас, когда поцеловал её в лоб: — Люблю тебя, сказка.