У моря

Ей казалось, что прошло по крайней мере сотня часов с тех пор, как она оказалась перед чёртовой дверью, открыть которую то ли не хватало сил, то ли смелости. Она никогда не причисляла себя к робкому десятку, но сейчас чувствовала, как внутри ёжилась вся та храбрость, которой она невольно кичилась перед остальными. Да и как не хвастаться такой вот благодатью, ведь в то время, как другим сдавливало глотку, а во рту у них хрипели слова, больше напоминая некий хриплый лай, она хватала судьбу за шкирку и выдавала пусть едва дрожащим голосом, но всё же достаточно твёрдо, чтобы вслед ей сказали: «Вот это да! Сильна!» Теперь её естество пыталось забиться в дальний угол, из памяти выметали поганой метлой всё, что хоть немного связано было с этой самой храбростью, а пальцы дрожали, не смея вставить ключ в замочную скважину. Она, правда, не понимала, что же так пугало её на самом деле, но по ту сторону двери ясно чувствовался чужой для неё мир, тот самый мир, в который ей ни разу ещё не приходилось ступать даже в мыслях. За всю свою жизнь она ещё ни разу не попадала в подобную ситуацию, что пугало и тревожило её, ведь если она допустит ошибку, то может сломать этим судьбу человеку. Подобная ответственность будоражила её, заставляя дышать глубже, отрывистее, вновь и вновь заклиная себя вставить этот злосчастный ключ в замок. И пусть даже их разделяло расстояние, такое мелкое и вовсе не непреодолимое, для неё оно было непосильным. Она понятия не имела, как справиться с ним, что сказать ему, и даже в самых смелых своих мечтах едва могла представить, как он согласится с её доводами и сделает так, как она просит. Ей была противна мысль, что она своими действиями может всё разрушить, что за вмешательство получит упрёки, а её саму изнутри будет подтачивать чувство вины, но чёрт бы побрал все эти их склоки, ведь эта грымза-вина уже в ней, умело подбирала слово и шептала, что если она продолжит быть свидетелем немым, то тогда уж точно небо покроется пылью от разрыва их отношений. Они у них были слишком крепкими, такими, наверное, восторгалась сама жизнь на пару со смертью, да и как не быть тут месту восхищения, когда Иванна за ним и в огонь, и в воду, всюду, куда бы он не пошёл, она следовала за ним тенью, а он старался оберегать её не только от всего злого в мире, но и от самого себя. Вдохнув воздух на этот раз глубже, чем следовало, она поморщилась в лице, будто у тьмы, исходившей от двери, был запах, и она его учуяла. Вмиг в лёгких стало вязко, и плевать, что уже осень, и можно было бы сослаться на мокроту, но влажный кашель не навещал её вот уже несколько зим, да и она знала слишком хорошо причину этой влажности в груди. Хотелось плакать, хоть признавать это даже перед самой собой было неприятно, будто это был её личный проигрыш, некий упадок душевных сил, а ведь так хотелось дать волю слезам, чтобы они смыли с её лица грусть и помутнение. Вот уже на протяжении всей недели она ходила сама не своя, делая всё механически, даже не задумываясь над причиной подобного поведения, хоть та была ей хорошо известна. И вот ночью, когда она больше, казалось, не сможет вынести этих переживаний, пришло решение, которое она отчаянно избегала. Последним, что бы ей хотелось сделать, это обратиться к нему за помощью, но ведь сама она не справлялась, а на душе было так тошно, что она была готова поддаться своей слабости и даже умолять его, если потребуется. — Возьми себя в руки! — настойчиво напоминала она себе, в очередной раз пытаясь вставить ключ в замок. Пальцы дрогнули, ключи упали со звоном на плитку лестничной площадки, а внутри у неё разразилась буря, вырвавшаяся наружу отборным матом и проклятиями, что именно она занимается этим. Любой, кто бы не взглянул на неё в данный момент, понял бы, что она здесь чужая, ведь даже её одежда не вписывалась сюда. Брюки? Серьёзно? Эти двери привыкли видеть обнажённые до колен ноги, порой обтянутые колготками, или же юбки с разрезами, длинные платья, но никак не штаны, которые были откровенно смешны и нелепы. Эти самые двери привыкли к нежности, мягкости и аккуратности, а не этому рванному терзанию долгим и пытливым взглядом, что был чужим и неприятным. Наверное, это была её сотая попытка открыть дверь, и на этот раз она искренне молила себя не сплоховать, а сделать всё в лучшем виде. Щелчок, раздавшийся вслед за повёрнутым ключом, она сопроводила стоном облегчения и осторожно приоткрыла дверь. Вглубь квартиры она пробиралась медленно, чуть ли не на цыпочках, хоть на неё это было так непохоже. Быстро окинув взглядом окна, она, наконец, поняла, почему посреди белого дня внутри было столь хмуро и тускло. Ну, задёрнуты везде шторы, и что с того? Хуже от этого ведь никому не стало, верно? Стало. Ей стало хуже, потому что ногой она толкнула пустую бутылку, которая покатилась по паркету с характерным звуком. «Вот ведь кусок дерьма», — ругалась она у себя в голове, добравшись до настольной лампы. Стоило свету осветить развалившуюся на диване фигуру, как она невольно вздрогнула, хоть толком и не поняла, отчего именно. Нет, она знала, что он дома, поэтому неожиданности не удалось застать её врасплох, но вот его вид был не самым лучшим. Даже у себя в голове она не видела его таким вот… даже слов правильных не могла подобрать, в то время как вся картина была прямо перед глазами, а вот описать же не в силах. «Ты хуже мертвеца», — пронеслось невольно в её голове, ведь он даже не пошевелился, когда она щёлкнула пальцами у него перед носом. Глеб зажимал в руках недопитую бутылку того самого белого вина, которое притащила Иванна. На самом деле он не смел выпить вино, ведь было оно не его, а её, значит, трогать было нельзя, но, вот даже держа вот так вот в руке вещь, к которой прикасалась она, ему становилось легче. Прикоснуться к её одежде он не желал, боясь испачкать её своим мерзким запахом, а тут же была всего лишь бутылка вина, стекло, которое познало тепло её пальцев, её взгляд и, наверное, её мысли, ведь от вина у неё так славно развязывался язык, если она, конечно, сразу же не засыпала. — На тебя тошно смотреть, — она состроила такую мерзкую гримасу на лице, что создавалось впечатление, будто всё её тело было усеяно пиявками, а на деле она всего лишь смотрела на потерянного человека. Глеб ничего ей не ответил, не желая вступать в спор, который заранее был ему не по силам, ведь все её слова до последней буквы были правдивыми. Он перестал походить на человека, спрятавшись в квартире, будто черепаха в панцирь, не желая познать мир за границами алкогольного опьянения. Уставший и измученный собственным чувством вины, Глеб продолжал губить себя и дальше, не находя сил сопротивляться, ведь больше не было смысла бороться за жизнь. Иванна больше не его, хоть в квартире всё осталось таким же, как она и оставила перед своим уходом, и даже в спальне на кровати лежало голубое платье, которому она предпочла чёрное, когда собиралась в Москву. Он тешил себя иллюзиями, что если всё останется неизменным, то он сам поверит в то, что всё это время он и не существовал вовсе, что всё это было всего лишь плохим сном. Будто никто и не жил здесь вовсе… Не долго думая, она направилась в ванную, зажигая по пути свет в гостиной. Глеб поморщился, но возражать не стал, да и скажешь разве слово против этой разъярённой фурии? Верно, ей хватило лишь короткого взгляда на него, чтобы вновь стать прежней и вернуть контроль над своими мыслями. Каждое её движение сопровождалось отточенностью и уверенностью, будто она заранее репетировала даже вот этот вот недовольный вздох, когда набирала ванну, специально включив холодную воду. Мельком посмотрев на себя в зеркало, она прикусила губу и покачала головой, удивляясь своим собственным действиям. Не лучше было бросить его, чтобы он и дальше продолжал гнить в одиночестве? Может, наконец, и сдох бы, перестав отравлять жизнь окружающим! «Нет, нельзя», — тут же одёргивала она себя, прогоняя прочь столь дурные мысли, ведь кем же после этого станет она сама? Если поступит столь эгоистично, то быть ей таким же моральным уродом, как и он сам. Глеб не возражал, когда она потащила его в ванную комнату, грубо хватив под локоть. Он, казалось, и вовсе потерял контроль над собой, позволив злому духу завладеть им, а на деле им владела другая, милая и добрая женщина. О его непокорности она прекрасно знала сама, но его поведение всё равно не удивило её, ведь то была далеко не податливость, а самое что ни есть безразличие. Глеб утратил последний интерес к жизни, не желая даже взглянуть на оставленные позади руины, ведь кому они нужны без его верной сказки? Ему нужен был толчок, толчок лишь от неё одной, чтобы предпринять хотя бы вздох на пути к её любви, но она молчала всю неделю, а он утратил надежду окончательно, уходя в запой в их теперь уже холодной квартире. Любовь досталась Иванне слишком великой ценой, а потому теперь, когда её пульс затих, всё обратилось в пустоту. Она не особо церемонилась с ним, когда заставила ударом сзади по колену опуститься на пол перед ванной. Грубо схватила Глеба за волосы и, встав позади, широко расставив ноги, одним рывком заставила его опустить голову под воду. Ей было плевать, что пальцы ломило от холода, а сам он пытался выбраться, руками шаря по бортикам ванны и пытаясь выпрямиться. Держала она крепко, не давая ему и шанса выбраться раньше времени. Она считала секунды, пусть неумело и быстро, но всё равно считала, продержав его под водой не менее двадцати секунд. Стоило ему дать свободу, как Глеб тут же стал жадно глотать ртом воздух, дрожа всем телом. На короткое мгновенье ему показалось, что у него онемело лицо, но, когда она, встав сбоку, дала ему хлёсткую пощёчину, он понял, что всё это было зря, ведь щека тут же загорелась огнём, и он сжал до хруста челюсти. — Ты, блять, совсем уже охренела? — прорычал он, чувствуя, как градус алкоголя уступал место чистой ярости. В нём, наконец, появилось желание, хоть и было оно направлено лишь на то, чтобы утопить в ванной её саму, ведь как минимум это было неприятно, а как максимум сошло бы за его месть ей. Она долго молчала, прожигая его взглядом таким же лютым и холодным, как и вода, будто пыталась бросить ему вызов. Перед собой она поставила цель привести его в себя сразу же, как только увидела его измученный вид, и его глаза, уже успевшие заблестеть эмоциями, подсказывали ей, что она на верном пути. Она знала, что ей всего лишь нужно отрезвить его, напомнить, что шанс вернуть прошлое ещё не утерян окончательно. Когда она вновь встала у него за спиной, Глеб напрягся и уже готов был дать ей отпор, но она ловко схватила его за шею и наклонила вниз столь резко, что у него хрустнули позвонки. Благо, на этот раз он успел задержать дыхание и не нахлебаться воды в первые же секунды. Глеб почти не сопротивлялся ей, понимая где-то в глубине души, что ему это нужно, но, когда лёгкие стали гореть, он встал на колени и оттолкнулся руками от бортика ванны. — Она сказала, что ненавидит, — не давая ему и секундной передышки, будто желая убить его на месте, ведь прекрасно знала, что слова обладали подобной силой. — Меня? — решил уточнить Глеб, молясь всеми остатками души на утвердительный ответ. — Если бы! — её тяжёлый вздох был пропитан таким разочарованием, что ему и самому стало противно. — Она сказала, что ненавидит себя. Я впервые услышала от неё подобное, поэтому… — она старалась подобрать правильные слова, вновь беспощадно теряясь пред их любовью, что заставляла её волноваться, ведь если с Иванной что-то случится, то она себе этого не простит. — Поговори с ней, умоляю. Я могу быть рядом с ней круглые сутки, но этого мало. Ей нужен ты, понимаешь? Она ждёт именно тебя. Она не стала дожидаться от него ответа, прочла его по одним лишь глазам, которые, наверное, никогда не сможет забыть. Прежде ей ещё никогда не приходилось видеть столь большое разочарование, которое связано было лишь с ним одним. Глеб презирал себя за свою слабость, ярко ненавидя в себе все те страхи, что мешали ему прийти к Иванне после того, что он натворил, после того, как не ответил на её телефонный звонок, когда она нуждалась в нём больше всего. Он жалел себя, заранее зная, что встреча с Иванной уничтожит его, и блестеть ему после лишь под крышкой гроба, ведь именно там ему самое место без неё. Он боялся её гнева, который был бы небеспричинным, отчего легче было спрятать голову в песок и хотя бы попытаться существовать дальше, пусть и под ржавой пылью, с сильнейшей болью в груди и неустанными угрызениями совести. Он страшился её взгляда, ведь она пережила самую настоящую катастрофу, когда он грязно воспользовался ею на заброшенном заводе, столь развязно напоминая о том, как он поиграл ею в их первую встречу, и ведь снова были её слёзы, угрозы, а потом полное отречение во взгляде и её уход. Глеба постигла самая страшная кара за всю его жизнь — он стал причиной несчастья самого близкого, самого дорого и любимого для него человека. Он вновь причинил ей боль, заставляя плакать и страдать, позабыв о жизни и улыбке. Это было невыносимо, ведь он, успев познать её улыбку, теперь находил ненавистной одну лишь мысль о её грусти, и, несмотря на это, всё равно делал ей больно. Иванна была его неверием чистого вида, ведь он до последнего не мог поверить, что она целиком и полностью досталась лишь ему одному. Даже сейчас, будучи в разлуке, он чувствовал, что она всецело принадлежала лишь ему, что её сердце ни для кого больше не станет биться так же быстро и трепетно, как в его присутствии. Глеб верил каждому её слову, и, если она сказала, что он её единственная любовь на все времена, значит, так оно и было, ведь она, эта гадкая сказка, умела любить не только вблизи, но и на расстоянии. А ему всё было мало!.. Он умел любить исключительно вблизи, отчего и ненавидел расстояния, что казались пыткой. Жаждал увидеть счастливое выражение её лица, вновь услышать её звонкий смех, краем глаза уловить, как она прикусывает губу, прикидывая в уме, не будет ли это наглостью высшего сорта, если она заберёт себе последний бутерброд, а после осмотрится кругом и возьмёт в придачу ещё и конфету. В тот вечер её красная помада свела его с ума, ведь она так восхитительно шла ей, что Глеб едва сдерживал в себе порыв поцеловать её на глазах у всех. Иванна была мила, капельку опасна и безудержно призывной, когда вновь кружилась перед ним, тянула к нему свои руки и говорила, говорила, как же ей хорошо. И как бы не были сладки эти воспоминания, Глебу всё равно пришлось вернуться в реальность, где в отражении зеркала на него смотрел глубоко несчастный по своей собственной глупости человек. Спасибо Марине, которая, тайком взяв из сумки Иванны ключи, наведалась к нему и хоть немного привела в чувства, напомнив о том, что по-настоящему страдал не он, а она, Иванна, посмевшая возненавидеть себя. Марина давно ушла, оставив его наедине с самим собой, после неё не осталось даже и тонкого аромата цитрусовых цветов, но вот её слова глубоко засели в нём, каждую секунду нанося ножевое ранение. Глеб не мог поверить, что его столь любящая и готовая дарить всем вокруг любовь Иванна возненавидела себя. Подобная дикость не укладывалась в голове, и как бы не всматривался он в зеркало, ошибки быть не могло, ведь именно этот измученный человек в отражении слышал те проклятые слова, что будто клеймом осели на его душу. Глеб взял с себя обещание собраться с силами и поехать к Иванне вечером того же дня, втайне надеясь, что застанет её одну. В конце концов, Марине ведь нужно было на работу! Хотя её слова о том, что она была с рыжей постоянно, он воспринял буквально, слишком хорошо зная крутой нрав Марины, так что была вероятность, что за эту неделю они могли съехаться. Набравшись смелости, он написал ей, спрашивая, где же именно жила Иванна, на что вскоре ему пришёл колкий ответ: «У себя дома». А раньше её домом было совершенно другое место, но это же ведь Марина, та самая Марина, которая умеет надавить на больное. Она слишком хорошо помнила состояние подруги, когда она вернулась из Москвы, всеми силами бросившись возводить вокруг неё стены уюта и тепла и в первые дни не смея даже спросить, что там случилось. Иванна упорно хранила молчание, не желая возвращаться к той боли, а Марина затыкала своё желание сказать: «Я же говорила, что он — редкостный козёл» глубже себе в глотку. У неё изменился голос, стал блеклым и низким, будто она простудилась, хоть Марина и настояла на том, чтобы померить температуру, но увидев нужные цифры, Иванна оправдалась, что это просто нервы. Подруга тут же взбесилась, ведь у рыжей только-только наладился цикл, а тут очередной срыв. Хотелось наведаться к Глебу и разбить ему не только лицо, но и всю жизнь, вытряхнув перед этим правду, но всякий раз её удерживало гиблое понимание того, что Иванна его любила. Ей не хотелось признавать, но Глеб всё же умел делать Иванну счастливой, и было глупо отрицать, что за время этих отношений она сияла как никогда ярко. Вот только и делал ей больно он тоже столь же искромётно, заставляя вновь плакать по ночам и отрицательно качать головой, когда Марина предлагала ей съесть что-нибудь сладкое. Иванна медленно теряла интерес ко всему происходящему, и поначалу это пугало настолько, что на работе пришлось взять выходные, чтобы побыть с ней рядом, но к концу третьего дня Марина поняла, что всё это зря. Её поддержка была важна и приятна Иванне, но всё это было бессмысленно, ведь вытащить её из этой прострации мог только один человек, к которому в конце концов и пришлось обратиться за помощью. Марина откровенно нервничала, не знала, как себя повести, боясь сделать хуже, но и страдания близкого ей человека она тоже была не в силах вынести, ведь опыта с зимой хватило ей с лихвой. Иванну срочно нужно было вытаскивать, и если ради этого ей придётся переступить через себя, то она так и сделает, если надо будет, то и самого Глеба притащит за шкирку, но только бы он поговорил с «рыжиком». Глеб собирался к ней долгие часы напролёт, приводя себя кое-как в порядок. С Иванной порой работало одно подлое правило: если с ним всё хорошо, то она обязательно найдёт способ черпнуть из него силы без остатка. Ей сейчас это было нужнее, тем более ему самому хотелось отдать ей всего себя, только бы ей хоть на минуту стало легче. Иванна сильной была не только в счастье, но и в боли, везде беря по максимуму, отчего и поддержка ей требовалась с достаточно широкими границами, чтобы она почувствовала себя лучше. Убрать синяки под глазами не удалось, перегар пришлось перебивать чисткой зубов и жвачками. Глеб даже желудок промыл себе, чтобы избавиться от алкоголя, но тайно надеялся, что это поможет ему избавиться от грызущих мыслей. Вокруг всё напоминало о ней и, переодеваясь в спальне, он бесстыдно застыл на месте, в упор разглядывая оставленное ею платье на постели. Несомненно, оно бы пошло ей, но в том чёрном она всё же выглядела эффектнее, привлекая к себе завистливые взгляды. Её образ он запомнил до мельчайшей детали: свободное чёрное платье ниже колен с длинными рукавами, на талии тонкий поясок, а на груди несколько пуговиц, которые он нагло расстегнул ей, в танце её плиссированная юбка развевалась, обнажая колени, и плевать ей было на неудобство из-за каблуков, волосы ложились на плечи хлёсткими волнами, и всё его внимание было приковано к её губам, накрашенных красной помадой. А потом она ушла от него в слезах, с размазанной по подбородку помадой и глазами, полными обиды и осознания, что всё это время она ошибалась. В машине Глеб ощутил неведомое ему ранее чувство, которое вобрать в одно слово у него никак не получалось. Там было слишком много всего, столь ценного и хрупкого, что он с грустью смотрел на пассажирское кресло, заклиная, чтобы явилась Иванна и по привычке закинула ему на бёдра свои ноги, а он провёл ладонью по её голени, вверх по берцовой кости и до самого колена. «Mi-e dor de tine». В этих словах скопилось всё, что он жаждал выразить: непреодолимое желание увидеть дорогого ему человека, вернуться к любимой, его душа стремилась, жаждала, желала Иванну, ввиду того, что она находилась далеко, он был вынужден страдать, чувствуя чуть ли не физическую боль от разлуки, и была там тяга и тоска, нечто эротичное и больное, приносящее страдания, но была то любовь, его любовь. Знай он эти слова, то совершенно точно произнёс бы их ей в самое лицо, наплевав, что голос дрогнуть мог, а его откровенно бы потряхивало, но только было в этих слова всё то неведомое, что вобрать можно было в одно короткое — dor. Казалось, сегодняшний день можно смело было назвать днём боязни, ведь если ранее боялась Марина, то теперь перед дверью переминался с одной ноги на другую Глеб. Всего-то и нужно было, что позвонить, но он не решался, позволяя сомнениям и далее сжирать его душу. Он даже не помнил, как доехал до её дома, кажется, сделал это по памяти. Ноги сами понесли в подъезд, но вот перед самой дверью он замер, невольно вспомнив, что в окнах её квартиры горел свет. Значит, дома. Значит, откроет. Значит, ему не выбраться отсюда живым. Ранее сладостное предвкушение от встречи с Иванной казалось ему чистым кайфом, а теперь обернулось вязким нечто, из-за которого Глеб заламывал пальцы до хруста. Глеб точно не знал, сколько прошло времени прежде, чем он постучал костяшками по двери, лелея надежду, что она не услышит, не откроет, ведь убедить себя в том, что звонок не работает оказалось до смешного легко. Вот только Иванна всё расслышала, робкими шагами пройдя в коридор и открывая дверь, не смея поднять глаз. Она знала, что это он, почувствовала по запаху, а ещё Марина написала, что, возможно, у неё будут гости. Молчали. Заговорить первым пока никто не решался, и Глеб пытливым взглядом изучал её тело, коря себя за то, что причиной её измученного вида был именно он. Иванна предстала перед ним тонкой и оголённой, несмотря на то, что спортивный костюм серого цвета закрывал большую часть её тела, а если бы она застегнула молнию до конца, чтобы он не видел кромку её сорочки, то был бы полный экстаз, а так… а так память тут же подкинула ему моменты, как он прикасался к её горячему телу, целовал её грудь, а она горячо прижимала его к себе. Теперь Иванна казалась ему чужой, не его, будто принадлежала только себе и никому больше. Она была грустной. Его выбешивала её отрешённость, ведь погрузившись в себя, Иванна могла так и остаться там, не пустив его, а ему очень-очень хотелось к ней. Наверное, именно это и заставило его, наконец, спросить: — Можно к тебе? Иванна подняла голову, но в глаза смотреть отказывалась, про себя лишь отметив, что у него на щеке осталась едва приметная царапина, оставленная ножом по её вине, или же по его вине. Кто ж теперь разберёт? Кивнув, она отошла в сторону, приглашая его войти внутрь, но Глеб не торопился. Нужно было уточнить, что же именно он хотел, ведь если она поняла его не так, то всё было к чёрту, а позже снова будет боль. — Проходи, — напомнила она ему, начиная раздражаться, что он столь долго испытывал её. — Хочу, чтобы ты кое-что поняла, Ваня, — Глеб прислонился плечом к дверном косяку и опустил глаза вниз, разглядывая её носки. — Я хочу именно к тебе, хочу прикоснуться к тебе, хочу забраться к тебе в душу, в твой мир, в тебя саму, в конце концов. Можно? Иванна думала целую минуту, кусая губы и бегая глазами по лестничной клетке. Она, правда, пока что не знала, что ответить, а внутри всё разделилось на два лагеря, на «да» и «нет». Ей так сильно хотелось его объятий, что она даже сделала крошечный шаг вперёд, но потом одёрнула себя и сделала целых два шага назад. Глеб насторожился, но сдержал себя в руках, вновь и вновь прокручивая в голове её голос, от которого внутри всё обрывалось. — Нет, — её тихий ответ оглушил. — Я хочу этого, но нет, — будто прося прощения, проговорила она. — На этот раз я не стану идти на поводу у своего сердца и буду думать о себе, как ты и хотел когда-то. — Ты всё же вынесла урок, — горько подметил Глеб, поднимая на неё глаза. Иванна вновь замолчала, давая себе время обдумать свой следующий шаг. Ей было важно поступить правильно, чтобы всё это было не впустую, ведь она столько сил положила на поле этой битвы, что бросить всё и начать с начала было глупо. Вернувшись в гостиную, она быстро схватила со стола сложенный вдвое лист и, кивнув самой себе, прошла обратно в коридор. Собравшись и грубо всунув ему в ладонь свои откровения, выплеснутые на бумагу, Иванна выпалила, порой задыхаясь от нехватки воздуха и подавляя в себе слёзы: — Эта любовь приносит мне такие страдания, Глеб!.. Великие страдания… и мне порой кажется, что без неё было бы проще, легче, но потом я вспоминаю, как ты меня любишь, и я снова готова бороться за нас. Не за тебя, а за нас, именно за нас. Если ты не готов переживать эти страдания вновь и вновь, пусть за ними и будет крыться всего лишь капля любви, то я не хочу видеть тебя в своей жизни. Если ты не готов быть рядом, когда мне плохо, то катись ты к чёрту, Глеб. Вон из моей жизни, если считаешь, что всё было зря. Я смогу любить и на расстоянии, а ты же делай что хочешь, но только заклинаю тебя, прекрати меня мучить. Не давая ему и шанса вставить хотя бы слово, Иванна грубо толкнула его в грудь и закрыла дверь перед самым носом. Лишь ей одной известно, как тяжело ей далось подобное решение, когда пришлось перечеркнуть всю себя, чтобы намеренно выстроить между ними стену, которую сносить она не собиралась. Пусть сделает это сам, если она дорога ему. В последнее время она устала слишком сильно, а теперь же пусть Глеб сам поборется за них, тем более она вручила ему все ключи. Бросившись со всех ног в гостиную, Иванна забралась на диван и подтянула ноги к груди. Обхватив колени руками, она стала раскачиваться, шепча едва понятно, умоляя чуть ли не на последнем издыхании, чтобы он как можно скорее прочёл её душу и принял решение.

***

Она встретила его в том самом чёрном платье, которое по возвращении в Питер выкинет на помойку, лишь бы избавиться от дурных воспоминаний. Ей ни за что не забыть его взгляда, полного неверия и некой благодарности, что она рядом, приехала в другой город, чтобы быть ближе к нему, вся такая верная и любящая, одним словом, его родная девочка. Глеб готов был молиться её губам, накрашенным красной помадой, что шла ей до обессиленного хрипа в груди, так много слов ему хотелось сказать ей по этому поводу. В её рот хотелось ворваться одним мощным толчком языка, смять губы порывистым движением, прикусить нижнюю губу, а после приласкать. Отгоняя от себя грозящиеся обернуться безумством мысли, Глеб направился к Иванне и, крепко обнимая за плечи, спросил у неё на ушко: — Давно в городе? — Нет, — она всё же обнимала сильнее, ведь всем телом вжалась в него и даже ноги расставила чуть шире, будто уже готова была обвить ногами его торс, пусть только он даст ей знак. — Успела только вещи оставить в гостинице и переодеться. На концерте меня не было, прости. Глеб улыбнулся и чуть отстранился от неё, давая обоим возможность вдохнуть полной грудью. Быстро оглянувшись вокруг, он сразу же убедился, что знатная половина знакомых и едва знакомых ему людей откровенно пялились на них. Конечно, когда им ещё выпадет шанс посмотреть на то, как два скучающих друг по другу человека, наконец, встретятся? После концерта он отправился с друзьями в снятый за городом дом, а получил намного больше, чем просто алкоголь и расслабляющая музыка. Иванна во всю эту обстановку вписалась просто отменно, хоть и вид её был «закрытым», но это платье, прикрывающее её руки и ноги, было сущим дьяволом, ведь откровения ему хватило уже выше крыши. — Ну, и что же случилось, что ты сорвалась в другой город? Я думал, ты собираешься отдыхать после перевода книги, — напомнил ей Глеб, ведя в гостиную и ощутимо сжимая пальцы её руки в своей, будто боялся, что она потеряется. — Я и отдыхала, ходила с Мариной в музей Арктики и Антарктики. Даже представить не могла, что меня заинтересуют модели исследовательских суден и макеты ледоколов, — восторженно говорила Иванна, быстро шагая рядом с Глебом, стараясь протиснуться в толпе. — А потом позвонил Слава и пригласил на концерт. Марина, конечно, отказалась, а я же вот не стала. Прости, я не успела на ваш концерт, поэтому сразу поехала сюда. Остановившись у огромных окон, где меньше всего было народа, Глеб встал у Иванны за спиной и развернул её к стеклу. Сократив расстояние по минимуму, он сжал её ладони в кулаки и накрыл своими, отчего Иванна откинулась затылком ему на плечо. Ноги, казалось, едва держали её, грозясь подвести её в любой момент. От груди по всему телу расползалось приятное тепло его близости и ощущения его горячего дыхания в районе шеи, конечно, ведь он намеренно убрал её волосы на одну сторону. — Детка, ты что, скучала? Неужели и так не понятно? Чего ещё допытываешься, будто по моему нервному состоянию этого не видно? Так купи себе очки, раз ты такой слепой. Но это лишь в мыслях она отреагировала столь остро, ведь на деле выдохнула тихое «да». Он вновь наставлял её быть аккуратной и не пить всякую дрянь. Иванна была послушной, поэтому стакан брала лишь из его рук, попросив вина. Нет, не для настроения, ведь оно и так у неё было прекрасным, просто хотелось немного расслабиться, тем более она знала, что в случае чего, Глеб присмотрит за ней. Всё же пила она мало, боясь, как бы её не склонило в сон, но, чтобы подстраховаться окончательно, Иванна всё время что-то ела в перерывах между своими «кружениями». Разгорячённая и со сбитым дыханием, она расстегнула верхнюю пуговицу платья сразу же, как Глеб прекратил кружить её. Стоило ей задеть при этом пальцем ткань и обнажить светлую кожу ключицы, как он не выдержал. Порывисто опустив руки ей на спину, он заставил её прогнуться. Одна рука сместилась ей на поясницу, а его губы впились в нежную кожу шеи, целуя жадно и сладко. — Что на тебя нашло? — спросила она после, как только перевела дыхание. — Я тоже скучал. Иванна широко улыбнулась и потянула его на улицу — она, как маленький ребёнок, хотела на качели, которые приметила, когда стояла у окна. Деревянные качели крепились верёвками к широкой ветке раскидистого дуба, что величаво жил на заднем дворе вот уже который десяток. Сбросив туфли, Иванна забралась на покрытую лаком доску и протянула руку и самому Глебу. Последовав её примеру, он и сам встал на качели и двумя руками ухватился за верёвку, ведь сама она держаться, видимо, не собиралась, крепко прижавшись щекой к его груди и обнимая руками за торс. Качели едва раскачивались, подхватываемые порывами ветра. Прохладный ночной воздух приводил их в чувства, смиряя пыл. Несколько минут они просто наслаждались друг другом, вдыхая родной и знакомый запах тела. — Мне так хорошо с тобой! Его слова, хоть она и не спрашивала об этом, но он чувствовал, что ей хотелось бы услышать сейчас именно это. Иванна чуть дрожала. Глебу пришлось уйти в дом за курткой, потому что сама она уходить не собиралась, бросив ему коротко, что небо этой ночью было очень красивым, и она бы хотела полюбоваться им ещё. Лучше бы он не оставлял её одну, потому что дальше Иванна помнила лишь тихие шаги за спиной, резкий запах, ударивший в нос, и темнота. — Я помню. Ты, ублюдок, меня тогда так ногами отметелил, что я чуть не сдох, — напомнили ему в ответ. — Просто принеси деньги за товар, и они отпустят твою Ваню. Ты и сам знаешь, как это работает. В Москве свои законы, а лучшего давления на тебя, кроме как твоей возлюбленной, и желать не стоит. Это было первым, что она услышала, когда пришла в себя на заднем сиденье машины. И будто бы вся ситуация сразу же разъяснилась, но она нахмурила брови и надула губы, а после сделала неудачную попытку подняться. — Можешь поспать ещё, всё равно приедем не скоро, — знакомый голос, но как бы она не силилась, вспомнить всё равно не могла. Вновь поднимаясь на сиденье, Иванна упёрлась руками в водительское кресло и тут же услышала тихую ругань. По телефону он уже не говорил, значит, ругался на неё. — Мы в прошлый раз так и не познакомились, меня Антон зовут. — В прошлый раз это когда? — допытывалась она, наконец, сев более-менее ровно. — Когда ты грозилась разнести мой притон. Забыла уже, что ли? — усмехнулся он, получая лишнее доказательство, что память у женщин дырявая. Через секунду он одёрнул сам себя, вспомнив, что ей можно, ведь он сам тогда лишил её сознания, пока она мерно раскачивалась на качелях. — Обозначу твоё положение сразу же, чтобы ты там с ума не сошла от догадок. Никто тебя обижать не станет, нам это не интересно. Тебе лишь нужно подождать немного, пока Глеб не принесёт в условленное место деньги за товар, вот и всё. Иванна до боли прикусила губы, желая проверить, сон это или нет. Боль была настоящей, значит, она точно не спит, но вот всё происходящее казалось ей нереальным. Ещё совсем недавно она была рядом с любимым ей человеком, а теперь ехала в одной машине с малознакомым ей парнем, который говорил явный бред. Она, бесспорно, потерпит и подождёт Глеба, но вот слова о товаре насторожили её больше всей сложившейся ситуации. Иванна была уверена, что он не принимал наркотики. — Глеб торгует наркотиками? — предположила она несмело. — Ой, да нет, конечно. Ты же знаешь Андрея, его мёртвого дружка? Должна его знать, — Иванна кивнула, невольно вспоминая, как его смерть подкосила Глеба. — В нашу компанию его привёл Глеб, заверив нас, что проблем с ним не будет, только вот этот баран набрал долг немереный и «неудачно» умер от передоза. Твоему «любимому» просто нужно заплатить за него и всё, — вполне доходчиво объяснял ей Антон. Иванна старалась не нервничать и не паниковать. В Глебе она была уверена, знала, что он найдёт деньги, и совсем скоро она вернётся к нему. Вот только сердце уже понемногу начинало болеть, будто заранее предчувствуя неладное. Голова разболелась сильнее, но она упорно запоминала каждое слово, чтобы лишний раз ни о чём не переспрашивать, хоть настроен Антон по отношению к ней был вполне дружелюбно. Даже в его тоне она не проследила раздражение или злость, будто он и вправду общался со своим другом. — Я всё равно не понимаю, зачем нужно было похищать меня. Разве просто сказать ему о «долге» нельзя было? — не унималась она, пытаясь докопаться до правды. — Сумма не маленькая, да и мои московские друзья сперва делают, потом думают, — грустно добавил Антон, будто жалел, что исправить уже было нельзя. — Они бы сперва его избили, а потом только напомнили о долге, так что считай, что я ваше спасение. Глеб не пострадает, ты тоже будешь в безопасности, я об этом позабочусь, к тому же, у него так появится дополнительный стимул собрать деньги. — Выходит, это ты придумал столь чудный план? — язвила Иванна, откинувшись на спинку сиденья и поправляя платье. — Поблагодари за это Славу. Без него бы ничего не вышло, — усмехнулся Антон. Это сразу же заставило её напрячься и вновь наклониться к водительскому креслу. — В последний раз, когда он приходил ко мне за весом, я намекнул ему, что было бы неплохо, если бы ты тоже оказалась в Москве. Глеб же у нас предусмотрительный, точно не стал бы брать тебя с собой сам. Больше разговаривать она не желала, продемонстрировав своё решение вздёрнутым подбородком, а потом и вовсе отвернулась к окну. Ей уже было плевать, что за план придумал Антон и кто ещё в нём участвует. Иванна старалась успокоить себя тем, что вскоре она вернётся к Глебу, а всё это забудется как страшный сон. Она даже не стала запоминать то место, куда её привезли. У себя в голове Иванна обозначила его как «квартира», где ей просто нужно было переждать. Как Антон и обещал ей, никто её не трогал, хоть по ту сторону двери она слышала недовольные голоса и ругань. В её комнату, если ту комнату вообще можно было назвать её, заходил лишь Антон, приносил ей еду, провожал в ванную, а порой и заводил пустые разговоры. Долгожданная свобода ждала её уже следующим вечером, когда Антон усадил её в машину и повёз в то самое условленное место, которым оказался недостроенный, но уже заброшенный завод. Разговаривать Иванна не желала, да и как тут разговаривать, когда тебе связали руки верёвкой и усадили рядом с незнакомым парнем? Вот и пришлось ей разглядывать пейзажи за окном, старательно делая вид, что если её потревожат, то она точно кого-нибудь убьёт. Она так рада была его видеть, что даже не приметила, что за столь короткое время Глеб успел измениться. Может, это ржавчина так влияла на него? Ну конечно, они же ведь стояли в окружении металла и кирпичей, покрытых толстым слоем пыли. А ещё он нервно курил, будто впервые познал, что такое сигарета. Антон удержал Иванну на месте, когда она дёрнулась навстречу к Глебу. — Сперва деньги, — напомнил он ей, сжимая руку чуть выше локтя. Его слова подействовали, но только не на неё, а на самого Глеба. Отбросив окурок в сторону, он взял сумку и направился к ним, не сводя при этом глаз с Иванны. А вот она же не изменилась, всё такая же храбрая и сильная. Деньги отданы, долг списан, и они одни, но никак не вместе. Будто порознь, потому что лишь теперь она стала подмечать нечто, что заставляло сердце сжиматься. Иванна всё ждала, когда Глеб развяжет ей руки, потому что верёвка больно впивалась в кожу, а сама она, как бы не старалась, не могла избавиться от неё самостоятельно. Прожигая его молящими глазами, она уже готова была облачить свою просьбу в слова, как вдруг её всю передёрнуло, когда он поднял на неё свои глаза. Иванна не на шутку испугалась, потому что ранее подобного безумства никогда не замечала за ним, и он враз стал ей чужим настолько, что она, сама того не осознавая, отступила на пару шагов назад. Инстинкты шептали ей бежать от этого проклятого места со всех ног, но упрямое сердце отказывалось верить, что Глеб может осознанно пойти на столь отчаянный поступок и навредить ей. — Что такое? — поинтересовалась она мягко, не желая спровоцировать его своим голосом. В ответ молчание, что будто провернуло тупой нож в её груди, ведь сейчас она так нуждалась в его ответах, а в реальности он мучал её грубо и жестоко в своей привычной манере. — Мне страшно, — Иванна пыталась прояснить ситуацию, напомнить ему, что она рядом, в паре метров от него, а если он позовёт её по имени, так и вовсе сама подойдёт к нему, но вместо этого он снова молчал, ломая в ней уверенность. Иванна впервые проследила в его взгляде неукротимое бешенство того самого зверя, который готов чёрным вихрем наброситься на неё и разорвать на части, искупаться в её собственной крови и изничтожить в ней любой признак жизни. Его глаза блестели опасным огнём, предостерегая её подходить ближе, да и разве стала бы она сейчас сама делать шаг ему навстречу? Внутри всё стыло от неописуемого ужаса, и даже дыхание хотелось задержать, но только бы не привлекать к себе лишнее внимание его что-то решивших для себя глаз. Глеб был нереальным, не таким, каким она привыкла его видеть. Настроенный слишком решительно, он доводил Иванну до белого каленья, когда прикусил губу и кивнул самому себе. — Прекрати, — взмолилась она, вовсю наблюдая за тем, как он наступал на неё. Конечно, она отходила назад, старалась изо всех сил не зацепиться за мусор на полу, проклиная, что надела каблуки, но глазами неотрывно следила за каждым его шагом. Горло сдавило невидимой рукой, и Иванна впервые посчитала себя трусихой, готовой от ужаса умереть на месте. Лишь гулко бьющееся сердце напоминало ей о том, что она ещё жива. — Не подходи ко мне таким, — просила она сипло, едва разлепляя губы. — Каким «таким»? — а ему же будто смешно с её слов, потому что на лице усмешка и мнимое непонимание. — Ненормальным, — Иванна выдохнула столь сложное для неё слово и сделала последний шаг, врезавшись спиной в холодную стену. Глеб подошёл к ней вплотную. Смотрел на неё. Откровенно и жёстко раздевал одним лишь взглядом до самых костей, заставляя её дрожать всем телом. Он прикоснулся к её рукам, а она дёрнулась от него, будто от прокажённого, желая сбежать на другой конец света, да хоть в арктические льды, но только бы подальше от него. С её губ сорвался болезненный стон, когда он резким движением завёл ей руки над головой и обвил цепями ей запястья, вручив конец ей в ладони, как вшивое напоминание, что она в силах контролировать всё. Да ни хера она не в силах, потому что, хрипло шепнув ему «пожалуйста», Иванна получила в ответ отрицательное покачивание головой. На её губах до сих пор виднелась красная помада, тот самый призыв, который он больше не в силах был терпеть. Он не хотел её целовать! Не хотел, потому что это сгубило бы его окончательно. Иванна — соблазнительная, горячая, слабая, но такая стихийная, что даже цепи не смогли спугнуть её дух. Глеб чувствовал слишком хорошо, как внутри неё поднимался протест, как лихорадочно метались её мысли в поисках выхода, и как отчаянно она старалась защитить от него самое ценное, что у неё было, — свою любовь. Красная помада, ненавистная помада. Он помнил, как ещё вчера она улыбалась ему, как эти губы растягивались в широкой улыбке, как она смеялась, а когда кружилась, как проклятая, то контур смазывался и казалось, что на месте губ у неё просто красное пятно, отчего её хотелось остановить, одёрнуть, крикнуть ей «хватит», лишь бы убедиться, что губы у неё самые обычные, что они вовсе непритягательны, и он не мечтает приласкать её ротик жадным поцелуем. Всё дело было в красной помаде, в этой не щадящей ничто вокруг революции, что она явила своим видом. Прикоснувшись большим пальцем к её губам, Глеб на пару мгновений замер, а вместе с ним и Иванна. Горячая. Чуть дрожащая и не понимающая, что происходит. Он тоже ни черта не понимал, а палец тем временем размазывал помаду по её лицу, пачкая подбородок. Возможно, хоть так она предстанет грязной в его глазах. И каждое его прикосновение, как раскалённое железо, ведь Глеб не унимался, всё трогал и трогал её, расстегнув верхние пуговицы её платья, забирался холодными ладонями под кромку её белья, опускал руки ниже, под чашечки лифчика и грубо сминал нежную грудь. Мурашки по всему телу и искусанные губы, которые Иванна вбирала в рот, усиленно пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Ей было противно каждое его движение, потому что, когда тело и душа познали ласку, а потом им явили другую сторону медали, тёмную сторону, они вдруг ощутили себя обманутыми, истерзанными и никчёмными. Преданными. Ей было тошно от самой себя, и даже текущие по щекам слёзы не освобождали от обиды в груди — сдавило слишком резко, сильно. Когда Глеб опустился перед ней на колени, Иванна дёрнула цепь со всей силы и услышала в ответ насмешливое: — Тише, детка. Ещё рано так бурно реагировать. Она, правда, старалась опустить голову и посмотреть, чем же он был занят, потому что вот уже несколько секунд его руки оставили её тело, и она неожиданно почувствовала себя брошенной. Испугалась, что навсегда останется на этом заброшенном заводе, сгнив с этой гребаной цепью вокруг запястий, что напоминала лишний раз о том, что она просто глупая девочка, доверившая себя уроду. Томиться на огне неизвестности Глеб ей не дал, и уже через пару секунд Иванна ощутила, как её голени коснулось что-то холодное и острое, ведь не зря он надавил тупой стороной лезвия настолько сильно, что она поморщилась в лице. — Это нож? — вымученно предположила она. Глеб усмехнулся и повернул лезвие плашмя, что стало для неё ответом. Иванна терпела его выходку с цепью, молчала, боясь и слова сказать против, когда он жадно сминал её грудь, но сейчас больше была не в силах жалеть себя и идти на поводу у своих страхов. И хоть она продолжила дрожать, тело всё равно слишком ясно ощущало любое прикосновение холодного оружия под юбкой платья. Иванна сделала шаг в сторону, когда едва нагретую её теплом сталь приложили к внутренней поверхности бедра. Тяжело выдохнув, она терпеливо ждала, когда он поведёт лезвием вниз, но, видимо, Глеб решил поиграть с ней, во всей красе демонстрируя свою власть над ней. Свободной рукой он задрал юбку её платья и заправил концы за тонкий ремешок на её талии, тихо-тихо при этом цыкнув. Вид открывшихся женских ног привёл его в трепет жестокого характера, ведь граничил он с неким помешательством. Сорочка была довольно короткой, не прикрывая толком даже трусы, отчего на уровне его глаз красовалась её промежность. В горле пересохло, и стоило ножу пройтись по мягкой коже её ног, как внутри его сдавил дикий спазм. — Что ты пытаешься мне доказать? — вопрос не ради удовлетворения любопытства, а хитрость, на которую она пошла осознанно, лишь бы отвлечь его от этих «ножевых» ласк. — Своё превосходство над тобой? А может быть свою власть над твоими никчёмными желаниями? — Глеб осторожно поцеловал её в колено и прижался щекой к её бедру, неотрывно следя на тем, как лезвие скользило по её коже вниз от самой линии трусов. — Я всего лишь показываю тебе то, что ты отказывалась видеть, показываю тебе настоящего себя, то, какой я на самом деле, а не то подобие, которое ты выстроила у себя в голове. Как только нож оказался над её коленом, Иванна дёрнула ногой, и, успев подумать лишь о том, что она может навредить себе, он сам подставился под лезвие. Нож рассёк кожу вдоль скуловой линии и упал на пол вместе с сердцем самой Иванны. Он снова соврал ей, ведь даже его тёмная сторона заботилась в первую очередь о ней, а вся эта показушная холодность с ножом явно была для чего-то другого. — Больше не трогай меня. Я не хочу, — как можно твёрже проговорила Иванна, невольно сжимая пальцами цепь, будто готовилась к худшему. В следующую секунду она ощутила, как он вновь прижался щекой к её бедру, а вниз по колену стала сбегать струйка крови. Его руки ласкали её ноги, поглаживая слишком нежно, но в то же время неистово, будто в последний раз, желая насытиться, запомнить каждый изгиб столь совершенного тела. Внутри него пустота и осознание, что он дышал вовсе не воздухом, а её страхом, а это опьяняло просто невообразимо. Что бы Иванна сказала ему, если бы он разодрал её плоть прямо так, зубами? Вгрызся бы в её мышцы, разорвал бы сухожилия и обглодал каждую кость, обсосал бы каждый хрящ и искусал бы само сердце? Иванна бы взбесилась, ведь его вновь одолели дурные мысли, противные мысли, ненужные и чёрные. — Ты шикарна, сказка, — его голос, грустный и родной её сердцу, показался вдруг неподъёмным грузом. — Но не шикарнее твоих амбиций, да? — решила уточнить Иванна. — Ты же именно их сейчас пытаешься мне показать. Я права? Не успела она опомниться, как Глеб закинул одним рывком её ноги себе на плечи. Шпильки туфель впились ему в спину, ведь, конечно, быть послушной Иванна не собиралась, а потому вздёрнула бёдрами в попытке вырваться. Звякнула цепь, но её слух уловил лишь его недовольное хмыканье, и тело сжалось от ощущения его горячего дыхания в районе лобка. Он придвинулся к ней чуть ближе, максимально выпрямляясь на коленях и руками поддерживая её под ягодицами, сминая их по-собственнически желаемо и сладко. Она точно не знала, почему скинула с себя туфли, но совершенно точно отказывалась принимать такое простое объяснение, что не хотела делать ему больно. Да и вообще, без них было удобнее, а у неё и так болели ноги, а про боль… так ведь больно она делала даже тогда, когда просто давила пятками Глебу на позвонки, заставляя выгибаться в спине сильнее, пока в один момент не послышался хруст, но только она не разобрала чей именно, ведь и сама знатно прогибала позвоночник. Иванна знала, что ему нравилось доминировать буквально во всём, но пустить всё на самотёк, утешая себя столь гнусным оправданием, она не собиралась. Руки затекли, запястья саднили, но говорить об этом, как о существенной причине отпустить её, она даже и не думала, ведь заранее знала исход. Решив прибегнуть к любви, на которую она уповала слишком красочно, Иванна как можно спокойнее, едва дрожащим голосом заявила: — Прекрати, пожалуйста. Глеб, слышишь меня? Прекрати топтать мою любовь. Принявшись целовать её живот с неким остервенением, будто её слова принесли ему небывалую боль, он утонул в собственных ощущениях. Стягивать с неё бельё Глеб не стал, лишь оттянул ткань в сторону и едва ощутимо прошёлся всей поверхностью языка по её сухим половым губам. Столь красноречивый намёк на то, что же он собрался с ней делать, заставил Иванну покраснеть до корней волос. Подобная близость ей была незнакома, а оттого она боялась неизвестности и его поведения, которое в последние минуты было отвратным. Невольно сжавшись, она стиснула бёдра в надежде, что это остановит его, но Глеб, видимо, знал её тело лучше, и стоило ему влажно расцеловать низ её живота, чуть переходя на лобок, как Иванна едва заметно расслабилась. Глеб не стал сыпать ей комплименты о том, как она прекрасна, ведь это и так было очевидно, но ещё очевиднее было то, что ей стыдно и она всячески пыталась зажаться, отчего ему приходилось прибегать к старым ласкам в виде знакомых ей поцелуев на внутренней поверхности бёдер. В ушах стучало, столь сильно разогналось сердце у обоих. Собрав слюну на кончике языка, Глеб вновь перешёл на запретную, по мнению Иванны, ласку и коснулся её лобка. Расслабив ротовую полость, он позволил слюне скатиться вниз, хоть желание размазать её по всей вульве и было слишком соблазнительным. Её шумный выдох заставил напрячься и затаиться — нужно было уловить её реакцию. Смущена, бесспорно. — Хватит! — неожиданно громко даже для самой себя взвизгнула Иванна. Казалось, между ног у неё ещё никогда не было так влажно не от её собственных выделений. Новые ощущения захлёстывали её всё сильнее и сильнее, выкидывая разум из тела. Ей так хотелось поддаться этой сладости, что она даже прикусила губу, чтобы сдержать очередной стон, но крупицы разума ещё давали о себе знать и тревожно накатывали волной, заставляя её напрячься, не идти на поводу у дурмана его прикосновений. Отрицательно покачав головой, Иванна дёрнула цепь, но сверху посыпались пыль и осознание собственной ничтожности. Пред его амбициями падало ниц всё, не смея подать и ноту протеста, и она знала Глеба уже достаточно хорошо, чтобы смело заявить, что сейчас он всего лишь тешил своё самолюбие и в очередной раз доказывал и ей, и себе, что его никому и никогда не приручить. Разве? Плохо он, оказывается, знал тогда Иванну, даже не подозревая, что если бы она играла так же грязно, то ему перед ней не устоять ни за какие гроши. Аккуратно разводя её половые губы правой рукой, Глеб приложился к чувствительной плоти, успевшей налиться кровью и замер на несколько секунд, позволяя ей привыкнуть к новым ощущениям. Иванна замерла вслед за ним, отчего-то боясь сделать что-то не так. Подобная интимная близость была для неё неопознанной, заставляя превратиться в робкого зверька, который боялся даже дышать полной грудью в присутствии хищника, а именно таким Глеб и был в тот момент. С поцелуем отрываясь от её клитора, он пару раз коснулся одними лишь губами кожи на лобке и перевёл взгляд на свою славную девочку. Умопомрачительная! Раздвинув её половые губы снизу пальцами, Глеб стал ласкать особо чувствительную часть её лона мягкими движениями языка аккурат по кругу клитора. Порой лишь едва прикасаясь кончиком, потом надавливая ощутимее, а затем и вовсе отстраняясь и лаская одним лишь горячим дыханием, он умело играл на струнах её возбуждения, распаляя в её теле блаженство. Иванна и сама не заметила, как ухватилась пальцами за цепь в попытке найти дополнительную опору. Прогибаясь в спине всякий раз, когда он щекотал лобок своим дыханием, она боялась, что больше не выдержит, что вот-вот упадёт, а оттого торопилась сжать ноги плотнее. — Родная, я тебя держу. Не надо реагировать столь остро лишь оттого, что я решил тебе полизать, — довольно проговорил Глеб, и его голос заставил её едва слышно застонать. — Я знаю, что в этом я для тебя первый, — а вот теперь были самодовольство и те самые амбиции и ревность, которые выдали ноты серьёзности в его тоне. Это помогло Иванне прийти в себе и прикусить язык, сдерживая сладкую «о», которая спешила сменить её низкое и длинное «м». Глеб умело чередовал ласки, переходя с томного посасывания на жгучие «засосы», когда полностью вбирал в рот её клитор и складки, делая вакуум, а после проводил губами снизу вверх по всей вульве, отчего внутренняя поверхность нижней губы тянулась следом и задевала готовую сжаться в любой момент дырку влагалища. Иванна возбудилась достаточно, чтобы её соки смешались с его слюной, что совсем не пошло стекали вниз до анального отверстия, наоборот, была в этом некая прелесть и необъяснимое удовлетворение исходивших сочным криком всех демонов внутри, что подобная интимная близость была знакома ей лишь с ним одним. Чувство собственности Глебу было не занимать. Очередные круговые движения языка вокруг клитора всё же заставили Иванну низко промычать. Подстроившись под её тяжёлое дыхание, Глеб водил языком до нижней спайки губ, чуть надавливал кончиком на преддверие влагалища, а потом возвращался к лобку, целуя нежную кожу и вновь принимаясь посасывать маленькую жемчужину женского тела. Инстинктивно Иванна желала зарыться пальцами в его волосы, припечатать его лицо аккурат вот в этом самом месте, от которого по всему телу бежало электричество, но такой возможности у неё не было, и приходилось лишь отчаянно хвататься за цепь, звяканье которой смешивалось с хлюпаньем её киски. Въедаясь в столь сладостную плоть, Глеб поддразнивал её ещё и тем, что порой надавливал пальцем на нижний свод влагалища, погрузив палец в её влагу лишь на фалангу. Даже этого хватило, чтобы ощутить, как бешено Иванна сжалась внутри, подмахнула бёдрами и заскулила от кайфа. Поглаживая свободной рукой заднюю поверхность её бёдер, он всё сильнее толкал её на грань размашистыми толчками, отчего она в любой момент грозилась кончить. Возбудить её проблемой не было, учитывая, что Иванна всегда была крайне отзывчивой на любимые его ласки. Куда сложнее было удержать её от падения в оргазм, так что приходилось замедлять свои ласки всякий раз, когда она начинала хныкать совсем уж бесстыдно. Первая волна. Его пальцы впились в кожу ягодиц. Язык нежно провёл по малым половым губам, едва смея задеть клитор. Иванна прикусила губу, но сжавшиеся бёдра выдали её предел. Глеб уже сейчас готов был сгореть заживо от столь чарующего явления её покорности и беспомощности. Она даже позабыла его демонический взгляд, убедив себя, что ей он не навредит. Вторая волна. Ощущения стали острее, поддразнивая ярче. Смачно поцеловав её в живот, Глеб не забыл прикусить немного кожу, а позже, когда язык стал обводить киску чуть ли не на грани с внутренней поверхностью бёдер, он надавил всей пятернёй ей на живот. Иванна сделала судорожный вдох и тяжело выдохнула, поймав себя на мысли, что жаждет позвать его по имени. Третья волна. Он чуть ли не довёл её до забытья, неожиданно сорвавшись на чавкающее посасывание киски. Кончик языка массировал припухший бугорок, а губы всасывали как можно больше кожи. Вся влажная от собственных соков и его слюны, которой он не жалел, обильно смачивая её, Иванна надавила пятками ему на лопатки и выгнулась в спине. Четвёртая волна. Оказавшись слабее предыдущей, но ярче первой, четвёртая по счёту волна сопровождалась гулким биением сердца и ощущением его пальцев вдоль половых губ. Мысленно Глеб давно уже кончил, потому что держать себя в руках перед столь призывно распахнутой Иванной он был не в силах. Её сладкий стон звенел в ушах, а разгорячённое тело впечаталось в память. Пятая волна. Снова резко, пошло, так безбожно. Иванна отчётливо распознала его рык, когда он провёл пальцем по преддверию влагалища, а она же, не сдержавшись, толкнулась бёдрами вперёд и насадилась на две фаланги. Подушечка задела чувствительную точку внутри, и, пару раз пройдя по переднему своду, Глеб вытащил палец и размазал сок по её бедру. Шестая волна. — Твой вкус невозможно описать, сказка. Его низкий голос, довольный тон, ни грамма лжи, одна лишь чистая правда, и она пошла по наклонной. Закинув голову назад, Иванна блаженно прикрыла веки, не желая слушать голос разума, который твердил ей, что ею воспользовались в целях доказать своё собственное превосходство. Седьмая волна. Очередной спад, который почти болью отдался во всём её теле. Каждую частичку охватила непонятно откуда взявшаяся грусть, будто она превратилась в мелодию, созданную самими богами, такую же скорбную и сырую, как слёзы. Его язык вытворял с ней потрясающие вещи, она сама была потрясающей и каждое движение её дрожащих ресниц бросало в дрожь. Восьмая волна. Иванна впервые осознала грозный подъём силы его амбиций, который сминал её и калечил. Она вновь проиграла, уступив место лжи, вновь позволила себе ослепнуть, когда он сам чуть ли не на блюдечке преподнёс ей обратную сторону себя. Её любовь никогда не сможет остановить его, наоборот, для него она станет стимулом хватать с неба не просто звёзды, но само небо. Глебу всегда будет мало, а если ей и суждено быть рядом с ним, то придётся тогда сгорать всякий раз, возрождаясь потом в золе собственных надежд, которым никогда не сбыться. Иванна выбирала обман, потому что так было легче, а теперь он сам ткнул её лицом в унижение, которое вызвано было ею самой. Отказываясь верить в то, что он конченный человек, она жила в своих фантазиях, и вот теперь, когда он столь искусно подвёл её к грани, Иванна поняла, что бессильна. Девятый вал. — Глеб, — всхлипнула она, чувствуя, как всё тело пронзила правда. Иванна смутно помнила, как приходила в себя, как он освободил её от цепей и разрезал верёвку ножом, но совершенно точно помнила, как он довольно аккуратно поправил бельё и опустил юбку платья. Будто сама не своя, она стояла посреди пыли и ржавого железа и восстанавливала дыхание. В душу лезла правда, заняв, наконец, отведённое ей место. Было горько осознавать, что столь долгое время Иванна занималась самообманом, уверив себя, что если потерпит ещё чуть-чуть, то всё обязательно будет хорошо. Только вот это «хорошо» — её жалкая мечта, которой никогда не сбыться, потому что Глеб не тот пай-мальчик, которого она ждала. Он был тем, кем был: со своими недостатками, агрессией, пылкой страстью к унижениям и извечной проблематикой, связанной с душевным кризисом. Конечно, Иванна могла быть рядом с ним, и он действительно ценил это, но стоило ей только забыться, поддаться сладкому внушению, будто её поцелуй способен расколдовать его, как ею полностью завладевало тупое желание забыться в грёзах. Я сама виновата, что ты поступил так со мной. Мне плевать, что у тебя кровь, выпутывайся из этого сам, ведь минутами назад тебе было всё равно на моё состояние. Я всего лишь отплачиваю тебе той же монетой, так что не смей высказывать мне претензии. Если же ты меня так никогда и не поцелуешь, то… — Ваня? — он звал её тихо и настороженно, боясь потревожить то состояние, в котором она находилась. Осыпайся же ты пылью морской, пока идёшь ко мне навстречу, ведь… — Я ошиблась, — с горечью в голосе была вынуждена признать Иванна. — Твои амбиции не просто перекрыли небо, Глеб, но и прорубили дыру в самое пекло. Она впервые позволила себе быть гордой, когда уходила от него с зияющей раной в груди. Какая оплошность! На этот раз Иванна решила показать ему свои зубки и вернуться за своей обувью, хоть это и далось ей тяжело. Под его тяжёлым взглядом, она тихо прошла назад, обула туфли и откинула волосы назад, как бы показывая, что она выше всей грязи, и направилась теперь уже окончательно в сторону выхода. Благо, звук каблуков раздавался в едином ритме, так что у Глеба даже не было причин думать, что она — «потеряшка». Если будет надо, Иванна найдёт себя, неважно как далеко ей для этого придётся идти. Оказавшись на улице, она оглянулась вокруг, смутно припоминая уже знакомые ей здания, которые она видела через стекло машины в вечерних сумерках. Теперь же была ночь, первая осенняя ночь, а они расстались, кажется, не просто на минуты, но на целые месяцы. Не разбирая дороги, Иванна вбила себе в голову держаться света фонарей, будто они могли вывести её из того мрака, куда она сама же завела себя. Внутри неё всё продолжали обрываться нити лжи, в которые она себя вырядила. Было больно, но в то же время так легко, и она впервые за долгое время ощутила себя свободной. Можете считать её сумасшедшей, но мыслями она была далеко от дома, хоть это и можно было измерить километрами, ведь Питер остался где-то там, а Москва была здесь, окутывала её со всех сторон. Как ни странно, но вернуться в свой родной город она не желала, хоть погода там и была отвратительной, да ещё и с наступлением осени и говорить не стоило о капризах дождя и ветра, но причина была в ином. Она не хотела возвращаться в их квартиру, потому что всё вокруг будет напоминать ей о том, как она внушила себе идеальную жизнь, а на деле Глеб даже не смог остановиться, когда она столь отчаянно просила его об этом. Выходит, всё было зря? Вдали послышался шум машин, и Иванна поторопилась к проезжей части. Её тянуло к жизни, и пусть ей не место в московской жизни, но разве эту жизнь способен кто-либо выбрать? Она просто возьмёт и влезет в неё, подвинет остальных, потеснит немного вон тех зевак, но выбьет своё место. Ноги нещадно ныли от непривычно долгой ходьбы на каблуках, но снять их Иванна не смела, ведь это сразу бы знаменовало её проигрыш. Она и не думала плакать, вовсе нет, скорее всего, ей просто попала соринка в глаз. Да, точно, именно соринка. На дороге ведь столько пыли, что просто уму непостижимо. А ещё это отвратительно, потому что это очередная её ложь во спасение, праведная ложь, как она утверждала, ведь в ней Иванна находилась будто бы в коконе, где всегда было тепло и безопасно. Если что-то шло не так, она всегда бежала в свой кокон и дело с концом. Только вот теперь она приняла решение отказаться от подобной помощи, а потому следовало признать, что плакала она с тех самых пор, как вышла на улицу. Потирая покрасневшие глаза, Иванна ступила на проезжую часть, положившись на свой слух, который так и не уловил характерного звука приближающейся машины. Разве что вдали, но ведь это же вдали, а она успеет, обязательно успеет перейти. Ускорив шаг, Иванна нервно одёрнула платье и замешкалась всего лишь на пару секунд, но этого хватило, чтобы её задела машина. И она снова смутно помнила, как приходила в себя. Кажется, это было её осенним проклятием, и судьбе не терпелось подкинуть ей ещё парочку сюрпризов. Ну, зато хоть платье не порвала, лишь туфли поцарапала, те самые туфли, которые для неё купил Глеб. Оглядываясь вокруг, Иванна судорожно пыталась понять, почему ей так холодно. Неужели ночь оказалась такой стервой, что решила наградить её ещё и холодом? Или же она замёрзла оттого, что валялась на обочине? Скорее, второй вариант, ведь голова раскалывалась на части, а значит, какое-то время она всё же провела без сознания. Кое-как ощупав своё тело, Иванна убедилась, что никаких серьёзных повреждений нет, лишь ободранные колени и зуд в локтях, ах да, ещё болела голова. Про боль в груди она и думать не хотела, ведь всё равно та была вызвана не аварией, хоть Иванна на это и очень надеялась. Поднялась. Отряхнула одежду. А дальше что? Опять шаги в непонятном направлении, только бы камень с груди упал, плохие мысли ушли прочь, а ей всё так же освещали путь фонарные столбы. Ненавижу оставаться одна. Уже хочу к тебе безмерно, но понимаю, что нельзя. Это будет глупо и смешно, ведь я сама ушла от тебя. Если бы ты только вернул меня сейчас, я бы бросила всё и стала твоей, но тебя рядом нет, и я учусь справляться без тебя. Больно, но учусь. Я могу быть очень старательной, если захочу. Ещё немного и я полностью освобожусь от тебя, но не от любви, поэтому выдохни. Тише, всё хорошо. Я всего лишь учусь любить себя. Мечтала, чтобы её нашёл Глеб, а в итоге же оказалась в машине с Антоном. Он сказал, что ему просто нужно было вернуть её вещи, ведь свою сумку она так и оставила на заднем сиденье. Врать не станет, она была даже рада видеть его, и ей приятна была его забота, когда он запихнул её в машину и пристегнул ремень безопасности. Будто ему дали особо-важное поручение приглядеть за ней. Ну в самом деле, стал бы он ездить по округе и искать её лишь для того, чтобы отдать сумку? Совесть в нём, что ли, проснулась? Как бы не так. Вот только Иванне всё равно было приятно. Антон сказал, что выглядела она просто отвратительно, хоть и перестала, наконец, плакать. Достав из сумки зеркальце, Иванна поджала губы. Впрочем, могло быть и хуже, а так цела и здорова, да и на том спасибо. — Что между вами случилось? Он позвонил мне, весь такой из себя злой и попросил найти тебя, — Антон следил за дорогой довольно внимательно, но и на Иванну бросал многозначительные взгляды. Конечно, аварий этой ночью им хватало, да и машину он взял напрокат, но смотреть на одну лишь чёртову дорогу было невозможно, когда рядом чуть ли не хныкала от обиды Иванна. — Он, кстати, впервые попросил меня о чём-то. Ради тебя старался, — заметил он как бы между прочим. Молча достав телефон, Иванна набрала его номер, ведь понимала слишком хорошо, о ком именно говорил Антон. Глеб сбросил её вызов, как только она отсчитала пять гудков. — И всё равно он полная мразь, — заключила она, бросая телефон обратно в сумку. — Забери меня обратно в Питер, пожалуйста, — устало добавила Иванна, отворачиваясь к окну. Она уже знала, чем же там займётся: нужен только лист и ручка.

***

И разве важно, когда же именно он вернулся домой? Возможно, прошёл год, а то и сотня лет, а может и меньше часа, но только на всё это было начхать, потому что Иванна прогнала его, всучив перед тем, как хлопнуть дверью прямо перед его носом, какую-то бумажку, которую Глеб до сих пор остервенело сжимал пальцами. Он измял лист бумаги ещё в машине, покорёжив тем самым и сами чувства своей сказки, лишь смея предположить, какие откровения она записала там своим мелким почерком. До гостиной он не дошёл, опустившись на пол в прихожей, лишившись всякой воли. Теперь им руководила лишь одна Иванна, которая требовала от него действия, но как, чёрт возьми действовать, если он даже не смел прочесть то, что она так старательно выводила шариковой ручкой? Глеб заранее знал, что там будет вся боль, что он причинил ей, вся горечь унижений, которые она пережила по его вине, все слёзы и всхлипы, её несбывшиеся мечты и ожидания, которые он столь бессердечно топтал. Вот только он же ведь молился, чтобы она не влюблялась в него, чтобы выкинула все эти дурные мысли и отдалась другому. А она же? А она влюбилась, всецело отдалась ему и заставила страдать вокруг весь мир, потому что её любовь и оказалась всем миром. Разгладив лист бумаги, Глеб едва пробежался взглядом по словам, как у него тут же сжалось сердце. Читать её мысли было страшно, будто там написан был приговор, который он ни за что не сможет обжаловать. Кроме Иванны ему больше ничего не надо было, но сейчас, держа дрожащими ладонями непутёвые признания своей сказки, он пожалел о том, что встретил её. Если бы только её не было в его жизни, то не было бы всей этой боли, а она бы не плакала по нему столь отчаянно и чёрно. Но изменить это он был не в силах, поэтому оставалось только принять последствия и разобраться с тем, что делать, ведь дальше были лишь слова, её слова, такие одинокие и призывные, требующие любви, умоляющие быть рядом, дальше были лишь слова любимой им женщины, которая настрадалась в этой жизни достаточно и теперь просто хотела тепла и нежности. «Здравствуй, милый. Не знаю, почему я обращаюсь к тебе подобным образом, ведь я так и не разобралась, нравится тебе это или нет, но сейчас мне откровенно плевать на это. Хочется делать так, как желаю я, именно я, а к тебе меня всегда тянет обращаться с нежностью, с некой осторожностью и насторожённостью, ведь тебя так легко спугнуть. Я знаю, что мои признания часто выводят тебя из себя, но всё же вытерпи меня, прочти это до конца, ну, а пока, вот тебе мой маленький секрет: я предала свою детскую мечту. Когда я была маленькой и глупой девочкой, то, будучи взрослой, всегда видела себя свободной от родительского надзора, представляла, как буду скупать себе сладости и перестану ходить на танцы. Я повзрослела, но на деле осталась всё такой же глупой, а в мечтах у меня одна лишь любовь: мне больше не нужны сладости, от родительского надзора я избавилась относительно недавно, а с танцами так и вовсе завязать не вышло, ведь мне так сильно нравится кружиться перед тобой. Ты сейчас усмехаешься, читая это? Думаю, я знаю тебя уже достаточно хорошо, чтобы представить, как ты намеренно сжимаешь губы, сдерживаешь себя, но только бы опровергнуть мои слова, ведь тебе так нравится идти мне наперекор. Я часто вспоминаю нашу первую встречу, пытаюсь понять, почему ты решил подвезти меня в тот вечер, но ничего достойного придумать так и не удалось. Если спрошу ответ у тебя напрямую, то есть вероятность, что ты скажешь, будто тебе хотелось от меня одного лишь секса, и я оказалась такой мышкой, что позже не доставила бы тебе проблем, не стала бы трепать языком. Я боюсь услышать от тебя подобный ответ, хоть внутри что-то и подсказывает, что он самый правдоподобный из всех вариантов. Наш первый раз был отвратительным, потому что ты говорил мне гадкие слова, и на следующий день я и не заметила, как не надела колготки, а ещё мне было противно, потому что ты взял меня силой. Это сделало меня сильнее, любой твой поступок делал меня сильнее, ещё более зависимой от тебя, потому что я влюблялась в тебя каждый день всё больше и больше и, казалось, что я достигла предела, что наступил лимит моим чувствам, но я ошибалась, потому что у нашей любви не существует границ. Я ведь понравилась тебе с самой нашей первой встречи, верно? Просто ты тогда завязал мне шнурки, а до этого позволил мне обнять тебя, а после ты разрушил мой брак, спас меня, сам того не подозревая, когда снял с моего пальца кольцо и выбросил куда-то в угол лифта. И пусть мне было больно находиться рядом с тобой, но мне это было нужно, потому что благодаря тебе я взрослела. Ты был диким, необузданным и опасным, но я всё равно всякий раз пыталась выстоять против твоего напора, переступала через свою гордость и прощала тебе слишком многое. Наверное, я просто боялась потерять тебя. Боялась, что если отвергну тебя, то навсегда останусь никому не нужной девочкой, ведь ты единственный, кто принимал меня такой, какая я есть. Я чуть ли не поджечь себя была готова, только бы прекратить муки нашей разлуки, когда на улице безжалостно холодил мороз. Я так ждала тебя!.. хотела к тебе, как сумасшедшая, наплевав на свой нестабильный рассудок, на угробленные нервы и на голос разума, твердивший, что я тебе не нужна, что я просто очередная девка, которую ты грубо взял. Я не могла успокоиться всю чёртову зиму, рыдая в подушку и заклиная тебя вернуться ко мне, хоть и понимала, что ты можешь сделать мне больно. Но мне было всё равно, потому что я с наслаждением вспоминала наши совместные моменты, когда ты прикасался ко мне, когда я открывала дверь в твою квартиру, а позже ночевала с тобой под одной крышей, а потом просила тебя не делать мне больно. Унижения, наверное, принимают меня уже за свою, ведь я столько испытала их, что и не счесть, но мне и не надо считать. Я всё время перечёркивала их, только бы быть с тобой рядом, лишь бы снова дать нам шанс быть вместе, потому что для меня это было важно. Мне не просто нравилось, мне до сих пор нравится быть твоей женщиной, которая, не заморачиваясь, ест ириски, танцует для тебя, надевает своё странное бельё и ждёт, когда ты вновь подаришь мне цветы. Я прихожу в неописуемый восторг, когда ловлю на себе твои полные вожделения взгляды, когда понимаю, что ты заботишься обо мне, слышу, как ты зовёшь меня по имени, и мне кажется, что я взорвусь, когда ты поцелуешь меня в губы. Мне интересно, что ты чувствуешь, когда я говорю, что ты самый лучший мужчина? Приятны ли тебе мои слова, как приятно мне, когда ты говоришь о моей красоте? Я не собираюсь брать свои слова обратно, не стоит нервничать, Глеб. Для меня ты и вправду самый лучший и самый любимый, но если же ты читаешь это сейчас, значит, мне хватило духу сказать тебе «нет». Даже сейчас, когда я просто пишу об этом, представляя всё лишь в своей голове, мне становится дурно, ведь одна мысль о разлуке заставляет меня дрожать. Внутри что-то обрывается, слишком резко, невероятно, безжалостно, так бездумно и больно, и кровь будто густеет, а меня лихорадит столь нелепо, страшно и глубоко, что я, кажется, даже забыла своё имя. Но я должна так поступить, потому что больше не в силах обманывать саму себя, потому что пора взглянуть правде в глаза и разоблачить свой самообман. Я притихла, застыла, я нежива и мне хочется ощутить твои руки, и сердце твердит мне, что лишь рядом с тобой я буду в безопасности, что лишь твои руки подарят мне покой, а губы напомнят о том, что я желанна, но разум непреклонен и каждую секунду напоминает о том, что я намеренно закрывала глаза на все твои недостатки и отказывалась принимать тот факт, что причина моей боли — это ты сам. Мне проще было верить в хорошее в тебе, искать его там, где этой доброты даже не было, чем бороться с самой собой и признавать свои ошибки. Ты ужасен, Глеб! Я кусаю губы в кровь, слёзы грозятся политься ручьём, но я держу себя в руках, пытаюсь взять над собой контроль, но всё без толку, потому что я снова вся в слезах по твоей вине. Ты доволен? Наверное, нет. Весь ужас в том, что я возносила тебя, позабыв о том, что в реальности ты всегда был на своём месте. Тебе никогда не стать тем образом, что я нарисовала у себя в голове, что я столь неустанно восхваляла перед другими, перед Мариной, пред Богом, когда молилась в церкви после того, как ты послал меня на все четыре стороны. Ты — тот, кто ты есть, и мне ни за что не вылепить из тебя принца из моих глупых мечтаний. Всю ту боль, что ты причинил мне, я принимала за справедливость, за цену, которую должна заплатить за нашу с тобой любовь, но я устала, я очень сильно устала и мне просто хочется забиться куда-нибудь и рыдать ночи напролёт, потому что мне не хватает слов. Я в растерянности… мне страшно, моё тело отказывается слушаться меня, поэтому прости меня за эту кровь и слёзы на листе, за этот беспорядок мыслей и то, что я до сих пор люблю тебя. Никто не знает, какой ценой мне даётся каждый шаг, никто не догадывается, как велики мои страхи, когда я признаюсь тебе в своих чувствах, и всё моё естество трепещет от возможного пренебрежения с твоей стороны, от возможной насмешки и презрения, никто никогда не узнает, что я — убийца собственного чувства достоинства, ведь, несмотря ни на что, даже когда моё тело похолодеет, и пусть я буду блуждать в нескончаемой ночи, а на меня обрушаться все невзгоды мира, никто не узнает, что я продолжу любить тебя так же пылко, страстно, нежно, неутолимо и железно, никто никогда не узнает, кроме тебя одного, потому что всё это лишь для тебя одного, Глеб. Вся я отдана лишь одному тебе, и, если ты не веришь, что я сильная, то тебе придётся в этом убедиться, потому что вот к чему я пришла: ты — мой морок. Ты околдовал мой рассудок, вынудил меня предать все мои идеалы, заставил глотать слёзы и искать причины этих бед в себе, в то время как ты был для меня фигурой неприкосновенной, ты тот, кто вынул из меня всё, не побрезговав взять даже моё нутро, ведь чувств тебе, как всегда, было мало, а я же… я устала. Я больше не хочу придумывать тебе оправдания, можешь считать, что я прозрела. Я не приду к тебе ни сегодня, ни завтра, вообще никогда, пока ты сам не явишься ко мне и не скажешь, что я нужна тебе. Буду подыхать без тебя, страдать, биться в судорогах, но я стерплю, не стану писать тебе, звонить, умолять вернуться. Смотри же! Я сильнее, чем кто-либо на всём белом свете. Смотри! Смотри и завидуй мне, потому что я сильнее тебя самого. Спасибо, что сделал меня жестокой, спасибо, что лишний раз напомнил мне о нужде защищать, а не открывать своё сердце, спасибо, что любишь меня. Я, наконец, разглядела в тебе больную гниль, которая чуть не сгубила меня саму. Больше не буду слепой, тебе не обмануть меня своей милой улыбкой, ты больше не в силах поманить меня пальцем, потому что я больше не боюсь потерять тебя. Я хочу кричать тебе прямо в лицо это поганое «нет», чтобы ты осознал, что можешь потерять меня. Хотя бы на миг, на короткий миг задумайся о том, что будет, если я уйду, прошу тебя, хотя бы на миг. Задумался? Ну, и как? Мне же вот в такие моменты темно, больно и я вновь кусаю губы в кровь, так что прости за эти пятна на бумаге. Я больше не стану искать тебя, потому что я и так ненавижу себя за всякий чёртов раз, когда забывала о любви к самой себе. Найди меня сам. Приди ко мне сам. Влюбись в меня окончательно, милый…» Не хочу.