У моря

Как бы Иванна не силилась напрячь все свои мысли, те всё равно отказывались ей дать ответ на столь простой вопрос: на что же она уставилась столь пристальным взглядом? И в самом деле, она замерла всем телом, будто её убаюкала самая сладкая в мире колыбель, и она поддалась этому очарованию, превратившись в столб, лишь бы не потревожить и не спугнуть ту глубину мелодии, что стучала о стенки черепной коробки. Руки, казалось, налились свинцом, так что она даже пальцем не смела пошевелить, но, на удивление, Иванну это ни капли не смущало, наоборот, она была рада, что над ней взяли верх, пригвоздив к месту. Быстро моргая, она пыталась смахнуть с ресниц влагу. Кожу щёк обжигало, и хоть пальцы с каждой секундой начинали неметь всё сильнее, она упорно не желала отпускать пакеты. Порыв колючего ветра одёрнул тяжёлый шерстяной шарф, и её тело прошибло холодом, который змеёй скользнул сзади вниз по шее, добрался до лопаток и чуть поёрзал, решив уместить аккурат над линией лифчика. Сдув непослушную прядь волос, Иванна нахмурилась, опустила пакеты на землю, придерживая их ногой, чтобы те не упали и по всей улице не покатились мандарины, и поправила злосчастный шарф, обругав белую ткань полушёпотом. Заодно она поправила и длинную куртку, радуясь, что с выбором не прогадала, ведь холода стояли жестокие, а ей всё время не хватало тепла, не физического, а душевного. Иванна снова погружала себя в обман, внушая себе, что физическая потребность с избытком избавит её от потребности душевной, и если телу будет тепло, то душе и подавно. Прогадала. Ей не хватало его тепла, хоть руки у него так и остались холодными. Перебирая пальцами в варежках, она невольно цыкнула самой себе и приказала вести себя тише, в конце концов, столько времени ведь уже прошло с тех пор, как он надел на безымянный палец её правой руки кольцо, вон, даже питерские улицы снегом замело, а она всё туда же, всё в омут с головой. И позабылся тотчас снег, что всего лишь жалкими секундами назад, приворожил её, заставив окаменеть, а теперь все мысли отдались кольцу, будто в нём была сосредоточена некая сила, неведанная ранее ни ей, ни ему самому. Снежные хлопья, кружимые ветром, проказничали и не оставляли надежды зарыться под одежду Иванны, прикоснуться к её коже и обжечь её тепло своими холодными, влажными касаниями. Она едва различала, что творилось через дорогу, столь густым был снегопад, но горящие вывески служили чудесными ориентирами, так что она не смела сдвинуться с места, желаемая быть найденной как можно скорее. Белоснежная листва на деревьях призывно манила к себе, пробуждая желание коснуться языком, ведь на вид хлопья казались такими мягкими, воздушными, что их вкус так и хотелось раскатать у себя на языке. Мягкий свет фонарей служил очередным ориентиром, но особенно Иванну привлекал свет, идущий от светофоров. Снег от этого приобретал краски, и красные хлопья она находила особо удивительными, как будто нежность сливалась с кровью. Мороз до костей не пробирал, об этом не было и речи, но ей же было больше, чем просто холодно. Царившая вокруг атмосфера праздника заставляла зябко жаться сердце, потому что у самой Иванны этой самой атмосферы не было, а ведь так хотелось зарыться в плед и ждать, когда ей почистят мандарины и принесут кружку тёплого какао, комната будет залита бликами светящейся гирлянды, и он, усмехаясь, будет выбирать фильм, потому что сама она выбирала всегда слишком долго. Вместо этого ей предстояло эту самую атмосферу создавать, был уже вечер, и Иванна переживала, как бы ей успеть всё сделать до полуночи.

***

Не хочу, чтобы ты мёрзла. Именно поэтому с наступлением холодов, Глеб писал ей одеваться теплее. После сильного ливня, он обнаглел вкрай и не просто попросил, но приказал ей купить себе новые ботинки, потому что прошлые, те самые, которые он запомнил с их первой встречи, явно промокают. Иванне приходилось лишь кусать губы и кивать, читая подобные сообщения, но уже на следующий день она отправилась в магазин за обувью, прикупив себе ещё и новый зонт. Не хочу, чтобы ты «голодала». Глеб покупал продукты и оставлял пакеты под её дверью, перед уходом постучав всего лишь один раз. Иванне этого было достаточно, и она быстро бежала открыть дверь и заглядывала в пакеты прямо по пути на кухню, радуясь, что он не забыл купить ей сырки. Как только она заканчивала разбирать пакеты, то всякий раз писала ему короткое «спасибо», которых собралось целая куча. Правда, удалять подобные сообщения Глеб не спешил, наоборот, порой просматривал их, хоть оригинальностью они и не отличались, но вот на душе сразу становилось теплее. Не хочу видеть тебя чьей-нибудь женой. Именно это «не хочу» стало последней каплей и толкнуло его на решительные действия. Глеб ждал её у подъезда, высматривая издалека её фигуру, ведь сколько бы он не стучал и не звонил, дверь так никто ему и не открыл. Стоило Иванне увидеть того, кто ждал её, как сердце тут же пропустило несколько ударов, и она невольно замедлила шаг. Глеб выбросил недокуренную сигарету и замер, приказывая себе не сорваться с места и не броситься на неё, правда, не понятно отчего именно. Скорее всего, он просто соскучился по ней, ведь на дворе стоял октябрь, и он только теперь набрался храбрости сделать нечто большее, чем просто написать ей короткое сообщение. Иванна остановилась в шаге от него, выжидающим взглядом осматривая его бледное лицо, ждущая от него хотя бы одного слова, но вместо слов были действия. Ловко закинув её себе на плечо, Глеб направился к её квартире. Её ёрзанье он прекратил мягким шлепком по заднице и тихим шиканьем, а Иванна тут же постаралась оглядеться по сторонам, на случай, если они были одни на лестничной площадке, ведь вся ситуация была такой «неправильной», что ли, что она даже покраснела, хоть и списала это на приток крови. Пока он искал ключи у неё в сумке, пальцы наткнулись на книгу, и, чуть вытащив её, он посмотрел на корешок, где было видно имя автора и заглавие. — Это заключительная часть, которую ты будешь переводить? Ты говорила, что вы планируете заняться этим осенью. Как раз осень, —заметил Глеб, как бы между прочим. Иванна лишь теперь поняла, как же сильно она соскучилась по его голосу. Ей было плевать, что сумка сползла с плеча и теперь неудобно болталась между ног, так ещё и сам Глеб как бы невзначай гладил её по бедру, хотя должен был искать ключи. Все её мысли теперь стекались к тому, что он пришёл к ней и он запомнил, что она говорила, интересовался её работой. — Да, это заключительная книга, — подтвердила она. — Я только начала, но, думаю, к концу ноября закончу со всем, — тяжело проговорила она под звук щелчка в замке. В коридоре Глеб поставил её на пол лишь для того, чтобы снять верхнюю одежду и обувь, потому что как только Иванна стала поправлять коричневое трикотажное платье, он вновь подхватил её и понёс в гостиную. Усадив её на диван, он взял со стола ноутбук и сел на пол прямо перед ней. Подобная расстановка позиций чуть смутила Иванну, но она старалась держать себя в руках и не подавать виду, что её откровенно настораживало поведение Глеба. Сам он, найдя наконец то, что нужно, протянул ей ноутбук: — Я обещал тебе, что мы послушаем мою музыку. Иванна кивнула и нажала «воспроизвести». Они слушали всё подряд, порой она ставила на паузы и просила объяснений, в иной раз комментировала и сама не заметила, как он перебрался к ней на диван и стал обнимать нежно-нежно, говоря о том, что очень сильно скучал. Им пришлось прерваться, потому что Иванна захотела кушать, а потом отправилась в ванную, бросив Глебу расстелить постель. Ему понравилось бельё не из-за цвета, а просто потому, что оно пахло её телом. Сразу же появилось желание самому зарыться под одеяло и дышать, бесконечно дышать столь родным запахом, который в их «доме», уже успел, к сожалению, выветриться. Её вещи так и остались там, но вот самой Иванны не стало, что непременно заставляло грустить и отбивало всякое желание возвращаться в место, что он когда-то звал домом. Иванна не видела причин, почему должна была забираться в постель одна, и ей было всё равно, что для самого Глеба это было то ещё испытание. Близость с ней дурманила как никогда прежде, видимо, сказывалась разлука. Её тело казалось непревзойдённым, когда она прижималась к нему плотнее, и он чувствовал кожей её кожу и едва ощутимо водил пальцами вдоль её руки. Музыка ушла на второй план, но так было только для Глеба, ведь сама она так и продолжала всю ночь задавать вопросы, интересоваться, что стояло за написанием текста, уточнять некоторые моменты и говорить, что у него красивый голос. Заберись Иванна к нему в голову, то поняла бы, что все его мысли до единой были устремлены к ней. В последнее время Глеб действительно думал только о ней, пытался привести себя в чувства и понять, как же поступить, чтобы вернуть её назад. Он очень сильно хотел вернуть её назад, потому что терять оказалось больно и бессмысленно. Не удержавшись, он рассказал, что вскоре ему нужно будет ненадолго уехать. У него было запланировано пару концертов, отменить которые он не мог. Когда забрезжил рассвет, Иванна, наконец, отложила ноутбук на стол и села, подмяв ноги под себя. Сперва она изучала его долгим взглядом, молчала, выжидая, когда он скажет что-то ещё, но Глеб молчал в ответ, не зная, что сказать. — К чему все эти разговоры? Зачем ты рассказываешь мне о своих планах, сдерживаешь обещания? Объясни мне, что ты здесь делаешь, — пыталась докопаться до истины Иванна, задавая, казалось бы, такие простые вопросы. — Я читал то, что ты дала мне в прошлый раз, — Глеб поднялся вслед за ней и взял её руки в свои, успокаивая себя тем, что так она никуда не сбежит. — Это было что-то страшное и сильное, но я здесь, пришёл к тебе, а точнее за тобой. Потому что я нуждаюсь в тебе и хочу быть с тобой. Мне никогда не будет оправдания, достойного оправдания тому, как по-скотски я вёл себя с тобой. Я глупо верил, что если покажу тебе себя настоящего, всего себя, то ты сможешь спастись, что ты оставишь меня и задумаешься, наконец, о своей жизни. — Ты ошибся, — тихо вымолвила Иванна, убирая руки. — И за это поплатилась ты, и так будет всегда, — с грустью подметил Глеб. — Ты всегда будешь отвечать за мои поступки, расплачиваться за каждый мой проступок и переживать предательство раз за разом. Иванна о чём-то думала, опустив голову вниз и принявшись выводить непонятные узоры пальцами у себя на ногах. Мысли её всё никак не могли сбиться в кучу, чтобы она смогла выдать достойный ответ, и его слова поражали её с каждой секундой всё больше и больше. Её молчание доводило его до исступления. Глеб уже всерьёз задумывался над тем, чтобы признаться ей в любви в открытую, но одёргивал себя, напоминая, что она слышала его признания каждый раз, когда он произносил это в ночи. Не хотелось, чтобы она принимала решение под действием эмоций, здесь нужна была ясная голова, не знающая чужого воздействия. Когда Иванна посмотрела на него, Глеб вздрогнул, удивившись тому, сколь многое было в её глазах. Вся боль, мудрость и любовь нашли себе приют в её глазах, и понимать, что виной всему этому он сам, было невыносимо тошно и сладко одновременно. — Ты тоже отвечаешь за мои поступки. Не я одна плачу за наши отношения болью, и раз ты здесь, значит… — Значит, я тебя люблю, — он всё же схитрил, рывком укладывая её обратно в постель и накрывая одеялом. Иванна больше ни о чём не спрашивала, только просила быть рядом и не отпускать её. Прижимаясь к нему, она боялась, что он вновь отпустит её, и он и отпустил. — Я дам нам время подумать и принять решение. Мне нужно простить себя за то, что я натворил, а тебе же понять, если ты готова и дальше гробить свою жизнь рядом со мной. Нам просто нужно хорошенько обо всём подумать, — Глеб поцеловал её в макушку и уложил на бок, чтобы ей было удобнее засыпать. Он уходил от неё поздним утром, постаравшись как можно мягче выбраться из её объятий. Достав из кармана джинсов кольцо, купленное совсем недавно, Глеб опустился на колени перед диваном и аккуратно взял её за руку. Сердце замерло, когда он надевал кольцо на её палец, а мысленно он молился, чтобы она не проснулась. Поцеловав её в лоб, он пожелал ей хороших сновидений и покинул квартиру. Иванна была не глупа и сразу поняла, что кольцо было помолвочным. Она долго прокручивала его на пальце, погрузившись в свои мысли на весь день, не отвечая ни на звонки подруги, ни на письма от редактора из издательства. «Время подумать» теперь обрело совершенно иные краски, ведь её прошлый опыт в браке оказался далеко не сладким, а с Глебом и подавно. Поздним вечером Иванна отправила ему фотографию, на которой прижимала к губам правую руку, но скрыть своей улыбки так и не смогла, а внизу было короткое «да». Второе «да» он услышал, когда она позвонила ему. Ничего не говоря больше, Иванна просто шептала ему свой ответ: — Да, — тихо так, — да, — невесомо, — да, — любяще. Реакцию Марины на кольцо не описать словами: буря её негодования сменялась радостью столь быстро, что Иванна никак не могла проследить, когда заканчивалось одно и начиналось другое. В тот вечер, когда она позвала к себе в гости подругу и показала кольцо, за окном хлестал дождь и жалобно завывал ветер, но только им было всё равно на это. Поедая торт, Марина ловила полные восхищения взгляды Иванны, когда она смотрела на свои руки. — Ты вновь вернулась к жизни, — заключила она, обнимая на прощание Иванну. На принятие своего решения Иванна потратила тогда целый день, а вот самому Глебу потребовалось куда больше времени. Он боялся совершить очередную оплошность и вновь разочаровать свою любимую женщину. Они часто разговаривали по телефону, её голос всегда такой спокойный и без слёз успокаивал его, и ему хотелось верить в лучшее, но в глубине души он понимал, что всегда будет причиной её боли, той боли, что она откроет лишь ему одному, которую вернёт ему с лихвой. А Иванна же верила, что без боли не бывает любви, ведь не было бы счастья, да несчастье помогло. Их любовь подтолкнула Иванна, когда позвонила ему и попросила забрать её домой, наплевав на то, что сам Глеб ещё не принял решение.

***

Первым, что она приметила, когда Глеб, наконец, подошёл к ней, было его недовольство. Загрузив пакеты в багажник, он усадил Иванну в машину, проматерив непонятно за что дверь, и только после, когда он включил печку на всю мощность, она поняла причину его раздражения. Быстрым движением он бросил её рюкзак на заднее сиденье, стащил с её рук варежки и принялся растирать ей пальцы, поднеся те ко рту и согревая их своим горячим дыханием. Иванна широко улыбнулась, отчего треснула сухая губа, и, стоило её языку скользнуть наружу, как Глеб поднял на неё глаза, неотрывно проследил за тем, как она облизала губы, и опустил взгляд на её руки. Пальцы касались кольца, и на секунду ему показалось, что он намеренно замедлял движения, когда растирал именно безымянный палец её руки, будто прикидывая, если всё это было реальностью. — Ты уверена, что хочешь провести Новый год именно со мной? — вопрос дался ему с трудом, но даже хриплый голос не помешал Глебу взглянуть ей в глаза. — Да, — она всегда произносила это слово с неким придыханием, тихо так и робко, что у него замирало всё внутри. — Поехали скорее, — просила она, кивая на ключи в его руке, — нам столько всего надо успеть. Было жарко, а она же не могла понять отчего именно: это печка работала исправно, или же на неё действовала его близость? Расстегнув куртку, Иванна размышляла, покусывая губу, будет ли ему удобно, если она закинет ему на бёдра ноги, да, раньше он никогда не жаловался и сам ждал, когда же она так поступит, но сейчас был декабрь, и сапоги вызывали у неё сомнения. «Да к чёрту всё!» — бросила себе Иванна на первом же светофоре и принялась снимать с себя обувь. Носки у неё были довольно смешные, возможно, даже нелепые, но зато праздничные, с припорошёнными снегом ёлочками, но только именно эти самые носки заставили Глеба напрячься. — У нас ёлки нет, родная, — виновато признался он, одной рукой поправляя штанину её джинсов и смещая лодыжку чуть в сторону для её удобства, а то из-за куртки ей пришлось сидеть чуть ли не боком. — Ну и пусть, — быстро заговорила она. — Я уже насмотрелась на неё на площади. Мне хватило этого, а искусственные я не люблю. Там где-то в пакетах есть гирлянды, я точно помню, что покупала их, так что будем наслаждаться ими. Хорошо? Глеб закивал в ответ, удивляясь тому, что она могла подумать, будто ему «не хорошо». Мало того, что она решила встретить этот праздник с ним, сама ему позвонила и попросила забрать, а теперь же ещё намеревалась украсить их дом и явно приготовить что-нибудь, так ей ещё было плевать на ёлку. Впервые за долгое время ему хотелось вновь попасть домой как можно скорее, но не из простого любопытства посмотреть, что же там накупила его сказка, а просто оттого, что сознание каждую секунду пронзала мысль, что этот вечер, да и ночь, а после и утро, возможно, и день она проведёт вместе с ним. Это была прекрасная возможность прикасаться к ней, целовать её, а поскольку праздник, то она совершенно точно позволит ему покружить её, обнимать её, прижимая к себе крепко-крепко, наслаждаясь её запахом, мягкостью тела и словами, ведь без них Иванна перестала бы быть собой. В памяти порой всплывали строки из её письма, где она писала, что боится признаваться ему, ведь он с лёгкостью мог отвергнуть её, пренебрежительно глянуть на неё и оборвать все её надежды, поэтому теперь ему хотелось отдавать и отдавать, благодарить её за каждое признание и напоминать, что она у него славная. — Я хочу остаться у тебя, — не отводя взгляда от окна, по ту сторону которого сыпал снег, Иванна немного напряглась. Глеб сразу почувствовал это, ведь ноги она вжала в его бёдра с такой силой, что он от неожиданности прикусил себе щёку изнутри. — Разве осени нам было недостаточно для того, чтобы всё обдумать? Мне этого времени хватило сполна. А тебе? — она спрашивала осторожно, поглядывая на его лицо из-под полуопущенных ресниц. В тот момент Глебу захотелось утешить её как маленького ребёнка. На вид Иванна казалась очень хрупкой, а потому её хотелось окружить защитой и счастьем, навсегда заглушить её печаль и зарыть все могилы, что он успел вырыть в ней своими собственными руками. Отдавшись ему полностью, не оставив себе и капли, будто она не ведала, что такое милосердие, Иванна была пуста внутри и потому она взывала к Глебу, молила его заполнить её любовью, что по силе своей будет равна её любви. Её любовь была разрушающей и плотной, подобно ночи, но была то любовь сильной и яркой, знающей, как залечить, как воскресить, приютить и освободить. Теперь Глеб, научившись у неё жить, желал отдать ей взамен себя, чтобы она смогла ощутить тот немыслимый полёт, что чувствовал он сам всякий раз, когда земля уходила у него из-под ног, стоило Иванне признаться ему в своих чувствах. — И ты никуда не уйдёшь? Даже если я вновь сорвусь, и ты будешь плакать по моей вине, ты всё равно останешься со мной? — допытывался он, сгорая от нетерпения услышать её «да». — Я чувствую, что живу, лишь когда ты рядом со мной. Мне тебя очень не хватало, Ваня. Я теперь лучше понимаю твои слова, что без меня ты не чувствуешь жизни. Когда ты не со мной, мне кажется, что у меня вырвали сердце и на его месте постоянная, незаживающая рана, и кровь заливает всё вокруг, а я же… я чувствую такую злость! — Тише, всё хорошо, — мягко успокаивала его Иванна, мимолётно прикоснувшись пальцами к его щеке и опустив руку на его ладонь. — Мы просто не должны отпускать друг друга, больше никогда и на за что. Обещаешь мне? — Обещаю. Всего лишь одно слово, но как важно оно было для неё! Весь оставшийся путь домой, она улыбалась и сыпала словами о том, как она едва успела купить последние новогодние украшения, как переживала, что может что-то забыть и всё время сверялась со списком, как проходящие мимо родители выбирали подарок сыну, споря между машинкой и самолётом, а влюблённые парочки выбирали парные свитера. Глеб не особо вслушивался в её слова, её голос — вот, чтобы было ему важно, столь нежный и приятный, обволакивающий. Совсем скоро Иванна металась по квартире подобно шаровой молнии, позабыв в первые минуты даже снять шапку, пока Глеб не перехватил её за талию и не прижал к груди. — Перестань носиться как угорелая. Мы всё успеем, — заверил он её, снимая шапку со смешным помпоном, на что она кивнула и вроде бы даже сбавила пыл. Глеб разбирал пакеты и всё больше удивлялся, сколько же всего она купила. Создавалось впечатление, что Иванна собралась украшать дворец, а не их квартиру, потому что куда деть столько украшений, он понятия не имел. Он понимал, что она из кожи вон лезла, пытаясь создать атмосферу праздника, их первого праздника, который они встретят вдвоём, а потому всё, по её мнению, должно быть идеальным. К своему рюкзаку Иванна притронуться не разрешила, она вообще вырвала его из рук Глеба, как только увидела, что он схватился за зажимку и хотел уже расстегнуть молнию. — Не трогай, — вскрикнула она, прижимая рюкзак обеими руками к груди. — Точнее, прикоснёшься потом. Если захочешь, а сейчас… это на потом, это пока что лишь моё. Там сюрприз, поэтому не трогай, — оправдывалась Иванна, силясь подобрать нужные слова. — Ваня, а вот у меня для тебя подарка нет. Прости, сказка, — только сейчас он понял, что ничего не купил ей, и это угнетало, потому что она-то старалась. — Там не подарок, — поспешила разъяснить Иванна, при этом скрывая самое важное. — Это, скорее, для меня, но тебе тоже понравится. Я надеюсь на это. Пока она хозяйничала на кухне, Глеб развешивал гирлянды. По телевизору шла нелепая комедия, над шутками которой они смеялись, а Ивана порой умудрялась ещё и состроить рожицу, повторяя мимику актёра. Праздник ей удавался на славу, и у обоих сложилось ощущение, что они проделывают это далеко не в первый раз, будто в прошлой жизни Иванна тоже вот так вот нарезала овощи, стоя у кухонной тумбы и что-то напевая себе под нос, а Глеб крепил снежинки на занавески, краем глаза поглядывая за тем, как она виляла ещё и бёдрами, будто они были самой настоящей семьёй со своим традициями и кипящей кровью по венам. Сервировку стола заканчивал Глеб, потому что сама Иванна, взяв свой рюкзак, скрылась в спальне. Он уже стал волноваться, почему её так долго нет, даже стучал, спрашивая, если всё хорошо, отчего Иванна чуть ли не подпрыгивала на месте и бежала к двери. Прижавшись к ней плечом, она просила его не входить, мысленно проклиная утюжок, который она одолжила у Марины, потому что эта «штука» отказывалась работать, и она никак не могла «правильно» завить волосы. В итоге, когда она посмотрела на время, то бросила это дело, сославшись на то, что её природные локоны тоже не так уж и плохи, но в душе надеясь, что Глеб не станет придавать этому особое значение и отвлечётся да хотя бы на её обнажённые руки. Когда Иванна, наконец, вышла за пару минут до полуночи, первая мысль, что встревожила рассудок Глеба, оказалась вдруг такой родной и привычной, что он принял её как за родное. «С тобой хоть сейчас под венец, сказка», — всё билось у него в голове, когда она направилась к нему медленным шагом. Платье молочного цвета доходило до середины голеней, ткань казалась такой мягкой и столь выгодно струилась по её телу, подчёркивая каждый изгиб, что у него пересохло во рту и он впервые растерялся. Он боялся прикоснуться к ней, руки била мелкая дрожь, и в душе металось всё, что было живо, а живо, наконец, было абсолютно всё. Глеб боялся испачкать её даже взглядом, потому и опустил глаза вниз, но вид туфель, открытых щиколоток и понимание, что сама она переминалась с одной ноги на другую, добили его окончательно. Ей как глоток свежего воздуха нужно было услышать от него хоть слово, ведь она так мучилась перед зеркалом, прихорашиваясь, думая, как лучше уложить волосы и стоит ли красить губы. — У меня нет слов, Ваня, — честно признался ей Глеб. — Даже если я скажу, что ты идеальна, этого всё равно будет мало. Ты — настоящая эмоция, родная, искрящаяся и живая. Иванна широко улыбнулась ему и потянулась руками к его шее, что вскоре стало причиной очередного приступа — у неё была открыта спина. Пальцы обожгло от столь интимного прикосновения, но ведь он же не знал, что платье окажется таким вот паразитирующим, манящим и с открытой, чёрт возьми, спиной. Кое-как придя в себя, Глеб убрал её волосы на бок и окинул неповторимые изгибы её тела через плечо. Хотелось вгрызться зубами в каждый позвонок, чтобы щемило нервы, чтобы паралич, чтобы без всяких мыслей, чтобы спастись от её красоты, но вместо этого он наслаждался каждым мгновением, проведённым с ней рядом. Ровно в полночь они загадывали желания и пили шампанское. Умей они читать мысли друг друга, то поняли бы, что загадали одно и то же. Иванна, конечно же, не смогла отказать себе в еде, попутно объясняя, что это то самое платье, которое она купила себе, но так и не надела ни разу — повода не было. — Я специально купила такое открытое, хотела отучить себя от привычки носить бельё, — только теперь Глеб перевёл взгляд на её грудь и понял, что на ней его нет вовсе. Ладно сорочки, но лифчик? — Удивлена, что вообще влезла в это платье. Я, наверное, купила его ещё три, а может и четыре года назад, — рассказывала она, отправляя в рот конфету. Туфли полетели в сторону сразу же, как она поднялась со своего места. Глеб заранее прекрасно понимал, что её придётся кружить, но Иванне удалось удивить его, ведь вместо привычных ему движений она прижалась к нему со всей силы и стала медленно раскачиваться из стороны в сторону, едва перебирая ногами. В гостиной горели лишь гирлянды, и всякий раз, когда она поднимала глаза, то отмечала, как цветные блики и тени ложились на его лицо и шею. Ей нравилось целовать его, без всякого намёка на продолжение, просто потому, что этого хотелось, потому что так она проявляла свою любовь. Оттянув ворот свитера немного в сторону, Иванна прикоснулась губами к его ключице, после чего прижалась щекой к его груди. В такие моменты она становилась очень нежной, каждое её движение было чистым и невесомым, лишённым любого намёка на пошлость. Они едва помнили, как оказались в спальне и избавили друг друга от одежды. Кажется, Глеб сперва принялся ласкать её талию руками, целуя жадно при этом шею, а после были шаги, его шаги, потому что Иванну он нёс на руках, или же он вначале властно сжал её ягодицы и вжал бёдрами в свой пах, и только после отнёс в спальню. В голове всё смешалось. Да им и не хотелось выяснять очерёдность действий, всё равно это бы ничего не решило. В голове некий сумбур, и только касания спасали, зажигали их изнутри и придавали сил двигаться вперёд. Твои руки на моём теле — смерть моей гордости. Твои поцелуи на моём теле — позор моих принципов. Твой взгляд на моём теле — готовность признаваться в своих чувствах к тебе. Моё тело в твоей власти, и, кажется, душа вот-вот готова будет признать своё поражение. «Я люблю тебя» — клеймо на моём языке. Твой взгляд сказал: ты смотришь на меня так, будто готов убить. Они замолчали на целую бесконечность, доверившись молчаливой любви, что руководила ими в те часы. Разбились волнами друг о друга, в голове бушевал настоящий шторм, а на сердце неразбериха, столь много там было чувств — ярких, безудержных, грубых и совсем бесстыдных, но таких родных, великолепных, что этого никогда не выразить словами. Ты так хороша, моя сказка, что я действительно сдержу своё слово. Мне нравится исследовать твоё тело, прикасаться к тебе, целовать тебя и знать, что ты моя. С тобой так спокойно, хорошо и так тепло. Твои признания так нежны и трепетны, что мои чувства искрят. Ты обрушила на меня эмоциональный разрыв, потому что теперь я окончательно расстался со своим прошлым. Ты сказала, что любишь меня, а моё тело покрылось мурашками. Не знаю, как показать тебе свою любовь, но ведь сексом занимаются по любви, верно? Готов признать, что сейчас буду заниматься этим именно по любви, вслух просто ещё не готов сказать это. Просто прикоснись ко мне сама, открой меня для себя. Иванна и прикасалась, пальцами ведя всюду, куда только дотягивалась. Сгорая друг в друге, они потеряли счёт времени, меняя позы и сбросив все свои маски. Глеб погрузился в неё до основания, и она жалобно промычала ему что-то в рот, заставляя его замереть на пару секунд, а затем сделать медленное движение назад. Она смотрела на него огромными глазами, пытаясь прийти в себя, пытаясь понять то чувство наполненности, что он подарил ей несколько секунд назад. Иванна чувствовала в себе готовность принять его снова, растянуться лишь для него, подстроиться под его размер. Теперь он здесь, рядом с ней, в ней, а тело будто обрело свою полноценность, стало совершенным. Больше не будет одиночества, ей не придётся тосковать по нему, ждать его и плакать по нему. Вся жизнь словно и была создана для этого момента, и теперь её женское естество изнывало по нему, его движениям. Иванна, правда, старалась не зажиматься, но стоило ему погрузиться в неё во второй раз, как сокращения стали сильнее, так что, наклонившись ниже, почти к самому уху, Глеб с расстановкой произнёс: — Я влюблён в тебя, Иванна. Она сорвалась окончательно, поддавшись бёдрами вперёд, ближе к нему, расслабляясь. Вот так, моя родная. Не нужно зажиматься. Ты всё делаешь правильно. Плавные движения вперёд и резкие назад, ты уже и сама уловила ритм. Сладость твоего тела — просто невыносимая роскошь для меня. Твой запах действует приворотом на меня. Спасибо, любимая, что воскресила меня, хоть это и дорогого тебе стоило. Желание притянуть его ближе к себе никак не смущало Иванну. Наоборот, хотелось самой прижаться к его влажному телу, ощутить огонь его крови. Хлюпающие звуки между её ног не вызывали краски смущения, было лишь до одури приятно. Оба походили на сумасшедших, открывших для себя впервые наслаждение, что способны дарить мужское и женское тела друг другу. Я словно звёзды целую, сама превращаясь в самую горячую и плотную звезду. Ты задел во мне что-то, в моём теле и в моей душе. Ты сказал, что любишь меня, и я сдалась тебе на милость окончательно и навсегда. Потерпела полное фиаско, вот так вот. Мне очень хорошо с тобой, особенно когда ты сдерживаешь свои обещания. Не думала, что мне будет так приятно. Да, именно вот так, держи мою руку в своей и никогда не отпускай. Продолжай и дальше говорить приятные слова о том, что я твоя. Он ускорил темп фрикций, задевая неизведанный в ней ранее глубины. Глядел в её затуманенные наслаждением глаза и мысленно просил продержаться ещё немного. Глеб подставил руки ей под поясницу, приподнимая её таз и делая тем самым проникновения ещё глубже. Она же тянулась к нему губами, целуя шею и линию ключиц. Вершина блаженства. Иванна ощутила её, когда он перекатился на спину, а она же оказалась наверху. Они оба обожали подобную позу: ей нравилось ощущать власть над Глебом, контролируя темп проникновений, порой мучительно медленно покачивая бёдрами, или же, взяв в себя его член до предела, Иванна просто выводила некие восьмёрки, отчего головка задевала предел, но сам он никакой стимуляции не получал и ему везло, если она сжимала мышцы, обволакивая его пульсирующую плоть своими гофрированными стенками сильнее. Благо, Иванна была достаточно тугой и напрягаться особо не было нужды. Ещё ему нравилось наблюдать за ней, любоваться покачиванием её груди, ласкать руками талию и спину, а порой дразнить дополнительной стимуляцией клитора. Ничего не стесняясь, она открывалась ему полностью, наклоняясь ниже и целуя его в шею, упираясь руками ему в грудь и стоная прямо на ухо. Ты моя самая любимая женщина, Ваня. Я получил тебя всю, так есть и так будет, всегда будет. Хочу. Хочу прикоснуться к тебе, приласкать тебя, поцеловать тебя, погрузиться в тебя полностью, стать твоим наваждением. Ты — моя потрясающая и сладкая девочка. Иванна хватала ртом воздух, не веря в то, что испытывала. Понимала, что это было то самое наслаждение, что сопровождается сексом, но удивлению предела не было. Словно все мысли сдуло тёплым ветром, а тело облепило нежностью и горячей лавой. Его имя вновь и вновь срывалось с её губ, будто некое проклятие, которое она по собственной воле обрушила на себя. Над городом снегопад, а над ними же ночь их любви. Поутру, проснувшись раньше Иванны, Глеб сперва впал в неверие, что она действительно оказалась рядом с ним, и, лёжа с ней в одной постели, аккуратно ведя рукой по её обнажённой спине, он всё думал и думал. Остался ли я прежним после проведённой вместе ночи? Чувствую в себе нечто инородное, кажется, оно пришло от тебя. Ты, видимо, заразила меня чем-то. Хотел бы я сказать, что жажду найти лекарство от этой болезни. Знаешь, твоя любовь оказалась такой непокорной! Но это именно то, что мне так сильно необходимо. Я хочу, чтобы ты изменила меня, покончила с моим прошлым, сделала меня счастливым. Просто люби меня, Ваня. Продолжай и дальше сжигать и рвать моё сердце своим твёрдым, неотступным желанием быть со мной. Проводи со мной дни и ночи в одежде. Проводи со мной дни и ночи без одежды. Я умоляю тебя. Сохну по твоей любви, превращаясь в пустыню. Ты ещё так сладко спишь, высунув стопу из-под одеяла. Ты так прижималась ко мне во сне!.. Неужели думала, что мне холодно? Да, до твоего появления мне действительно было холодно. Теперь же становится всё теплее и теплее с каждым разом, как только вижу тебя. Давай растянем нашу любовь до победного конца. Ты ведь никогда не покинешь меня, верно? Скажи те слова ещё раз. Моё сердце действительно бьётся по-другому, или же это всего лишь моя фантазия? Как же мне отличить, что прошлой ночью было реальным, а что я выдумал? Я помню тебя, чёткий и ясный образ твоих чувств, помню твоё тело. Ты преподнесла мне своё признание первой, чтобы у меня не оставалось выбора, тебе хотелось полностью околдовать меня, связать меня железом своих слов, таких желанных и мягких слов. Чёрт, как же я обожаю, когда ты говоришь со мной. Обожаю твой чуть низкий от волнения голос, как ты старательно пытаешься подобрать слова, ведь тебе потом отвечать за них. Ты снова хитришь. Сначала колешь меня своей любовью, а затем говоришь мне быть медленнее, потому что ты вдруг взяла и испугалась. И, боже мой, ты! Моё вечное искушение и надежда на любовь. Гибкая, страстная, усеянная родинками на спине, вожделенная, приятная на ощупь, послушная и любимая женщина. Прикоснулся к тебе и почувствовал ту самую секунду, что следует перед раскатом грома. Напряжение достигло максимальной точки, и я, как заворожённый, хотел твоей кожи. Ты буквально липла ко мне, а мне только этого и хотелось, в разуме отпечаталась сама материя твоей души. Ты была так хороша, изгибы твоего тела до сих пор вызывают во мне лёгкую дрожь, столь приятную и доселе не испытываемую. Мне понравилось переплетать мои пальцы с твоими, чувствовать, как ты сжимаешь меня. И я был полностью в сознании, когда решил, что твои стройные ножки затмили мне взор. Вновь желаю овладеть твоим телом, потому что ты так смотрела на меня в тот момент, словно на нас двоих полился дождь, и ты радовалась столь желанному очищению. Ты завлекла меня в невероятный вихрь ощущений, и липкость наших тел лишь усиливала единство между нами. Почему же я признался тебе? Было много причин, почему я сделал это, и получить от тебя секс была одной из них. Твоя красота подтолкнула меня на признание; ещё, конечно же, моё желание быть тобой любимым, твой голос, твоё тело, моя слабость перед твоим натиском и, наверное, любовь. Я был искренним вчера, даже думать не смей, что я хоть как-то пытался тебе соврать. Я пытался до этого врать тебе, пытался выкрутиться из всего этого, но безуспешно. Меня прибило к тебе тяжёлой волной, и я, наверное, окончательно лишился рассудка, раз решил принять это. Больше не буду бороться с нашей любовью. Вчера я понял, что мне её не победить, а ты никогда не отступишь от своих слов. Любовь была в наших поцелуях, в нашем дыхании, в том, как мы расцветали друг для друга. Я избавился от всех сомнений и теперь со всей готовностью могу сказать, что, да, ты мила мне, лисичка. Порой ты бываешь жёсткой и требовательной, тогда мне хочется бежать от тебя, спрятаться в самой дальней пещере, зарыться в землю, подобно червю, и никогда не видеть света. Ты жестока своей любовью, потому что ради неё рушишь всё на своём пути. Меня ты тоже разрушила, так что мне теперь нужно выстраивать себя заново. Я оказался в новом мире, где развевается твой флаг, и ты блещешь тем ослепительным светом, что исходит от Солнца. Оно ведь целовало тебя, верно? А затем ты поцеловала меня! Приласкай меня ещё. Без тебя мне было так плохо. Я всё никак не мог собраться, сжать свою расплывчатую фигуру в одну точку и начать действовать. Я терялся без тебя, был диким и необузданным, не мог усмирить свой нрав, я был поглощён самим собой. Моя злость тащила меня глубже в яму, а я не в силах был что-либо противопоставить ей. Я подчинялся, шёл на поводу у своих слабостей, потому что бороться с ними не было сил и желания. Вокруг не было ни одного человека, ради которого я бы хотел стать хорошим. Менять свою жизнь не хотелось даже после встречи с тобой, но мне пришлось. Ты заставляла меня делать это, не спросив моего разрешения. Мне страшно от того, что ты со мной делаешь. Знаю же ведь, ты мой выход из этого холода, мороз же теперь остался позади. Очень рад нашей встрече и твоему теплу. Жду с нетерпением твоей палящей любви и неистовства делать меня твоим. Хочу быть твоим мужчиной, потому что любовь победила. Ненависть сдала свои позиции, я прав?