Луна не светит, солнца нет!

Ангел чувствовала, что пожелтела задолго до прихода осени, превратившись в рассадник заразы, от которой никак не могла избавиться. Не важно, что бы она не делала и в какую сторону не направляла поток своих мыслей, пред ней неизменно появлялась стена, блокирующая её жизнь, стена, что душила в ней всякую радостную мысль об освобождении от цепей страха, и, наконец, стена, что медленно убивала её изнутри, заставляя давиться по ночам тихим плачем. Весь день Маргарита не чувствовала себя, будто злой волшебник изменил её тело, исковеркал её суть и превратил саму жизнь в форму безобразия, ростки которого почти полностью покрыли её снаружи, заковав в саркофаг «Железной девы». Она рада была бы стать розой, чтобы хоть этим списать шипы, пронизывающие её сознание всякий раз, как тело ощущало на себе мужской взгляд, но вместо этого цветы найти можно было лишь в её имени. Маргарита любила своё имя, находя его красивым и нежным, и, читая Булгакова, она втайне мечтала найти своего мастера. Летом прошлого года всё изменилось, имя её отсырело, отклеилось от её сущности и куда-то улетело в поисках лучшего пристанища, и от неё самой осталась лишь жалкая тень. Старания Маргариты — вернуть себе саму себя, успехом не увенчались, и она по сей день боролась за сохранение своей женской натуры, требующей от неё цветения подобному тому, как весной цветёт яблоня в саду. Ей и самой хотелось вспомнить, каково это надеть платье, открывающее руки и ноги, и пуститься в бега по вечернему городу, наслаждаясь тёплыми брызгами ветра, чтобы сердце заходилось в экстазе от предвкушения приключения. Увы, вот уже второе лето Маргарита носила закрытую одежду, будто её тело было покрыто шрамами, и она, пристыженная любопытными взглядами, пряталась в свою скорлупку. За прошедший год близкие Маргариты забыли её смех и научились по одному выражению лица понимать, что внутри у неё вновь проснулось «чудовище», готовое пожрать её уверенность в себе и красоту. Её серые глаза порой так сильно темнели от слёз, что пятнышко коричневого цвета снизу, под самым зрачком левого глаза, чуть не перекрывало всю радужку. Она выучилась быть колкой в ответах, если только не говорила со своей семьёй, которая поддержала её желание ходить на уроки самообороны, и сама прикрутила полки, чтобы хранить на них книги, любовь к которым она открыла в себе не так давно. Сегодня вечером, возвращаясь домой под дымчатым небом персикового цвета, её тело невольно вытянулось в струнку, и она замерла на пару секунд, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Внутри Маргариты всё вопило от недовольства, и разум корчился в муках, подкидывая совсем неприятные картинки того, что же с ней могут сделать во дворе одной из многоэтажек. Ей пришлось подавить в себе протест с нечеловеческим усилием и обернуться, встречаясь со взглядом ещё совсем молодого парня, почти что мальчишки. Выдохнуть с облегчением Маргарита всё равно не смогла, прекрасно зная, что порой дети бывают страшнее взрослых и ранить могут на всю жизнь. Отвернувшись, она через «не хочу» расслабила ладони и продолжила путь домой, уверяя себя, что тот паренёк не сможет её обидеть. Укоры начались сразу, как только нога ступила на первую ступеньку лестницы, и даже запах горелого в подъезде не смог перетянуть на себя её внимание. Коря себя за податливость слабости, Маргарита обещала себе, что в следующий раз всё обязательно обойдётся, да и ей пора уже привыкнуть к «чужим» взглядам и не реагировать столь бурно, сжимая кулаки и готовясь в любой момент ударить. Хмурый вид дочери заставил Татьяну Борисовну сменить улыбку на тревогу и тихо предложить ей перекусить, хоть ответ ей был известен заранее. Маргарита любила свою мать, но всё равно мягко отказала ей и прошла к себе в комнату, закрывая за собой дверь. В последнее время она слишком часто стала уходить в себя с головой, погружаясь в мысли настолько глубоко, что даже не замечала, как выстраивала вокруг себя железные стены, что тёплому взгляду её матери ни за что не расплавить, как бы она не старалась. Шпили башен, к сожалению, задевали и её родных, и её саму, но Маргарита находила в них некое утешение, пусть и кратковременное, ведь во снах она часто давала слабину и позволяла стенам пасть. В такие моменты небо непременно чернело, воздух наполнялся запахом гари, и она с ужасом понимала, что её тело горело, только вот кости никак не обугливались, несмотря на стихийные языки пламени. Чудом, но ей всегда удавалось выжить, и это было ещё хуже, чем просто гореть, ведь смерть так и не наступала, и после пробуждения Маргариту продолжали мучить мутные картинки её собственной боли, которую она так и не смогла заглушить в себе. Лёжа на кровати, она всё чаще и чаще сомневалась в правильности своего решения поступить в университет, хоть нужные документы были собраны, а на телефоне стоял будильник. Стоило ей представить, сколь много там будет людей, что ей придётся учиться в группе с представителями мужского пола, как желание тут же тупело, и она готова была бросить свою затею, так и не сделав шаг навстречу к своему освобождению. Маргарита ещё помнила, как горели её глаза в обществе людей, как она сама приходила в возбуждение от подаренных при общении эмоций, что казалось, будто она вся сияла прямо изнутри, и так было бы и по сей день, если бы только её тело не осквернили, а веру в добро не исковеркали, заставив сомневаться в каждом. Решение поступить в университет далось ей нелегко, точнее на него ушла вся весна, грустная и полная слякоти от тающего снега. После очередного ночного кошмара Маргарита всё больше и больше наполнялась желанием изменить свою жизнь и, наконец, разбить свои страхи в щепки, как море в шторме разбивает лодчонку рыбака, накрыв ту высокой стеной воды. По мере того, как приближался день подачи документов, сомнения становились сильнее, и разум угнетал её, неустанно мучая совсем нерадужными картинками. Маргарита вновь и вновь видела у себя в голове катящиеся градом слёзы по своим щекам, слышала свои хриплые крики и отчаянные просьбы прекратить, и она вся металась, билась в чьих-то чёрных руках, что сжимали её до красных отметин на коже, пока другая чёрная фигура грубо раздвигала её колени. Чуть позже снова были руки, схватившие её за щиколотки и потянувшие к себе, но лица, как и прежде, ей не было видно, лишь зияющая чернота. В тот вечер, когда её жизнь пошла под откос, ей запомнились три человека: один из них был её парнем, который на следующий день бросил её, второго она знала со слов своего парня, ведь он был его старшим братом, а третий был ей совершенно незнаком и, скорее всего, всё причинённое ей зло случилось по его вине. Маргарита очень хотела в это верить, ведь лица смешались, и сознание, в попытке защитить её от боли предательства, скрыло лицо преступника, и теперь оставалось лишь гадать, кто же из них троих мог поступить с ней так жестоко. Её парень? Нет, это самые настоящие глупости, ведь они встречались почти год, да и он так красиво добивался её, что Маргарита с трудом верила, что он мог вот так вот всё испортить. Андрей говорил, что ему очень повезло с такой девушкой, как она, и он ни за что не сделает ей больно, хоть порой и настаивал на чём-то большем, чем простые поцелуи. Отказываясь верить, что именно он «изувечил» её, Маргарита всячески пыталась найти объяснение, почему он не отвечал на её звонки утром следующего дня, игнорировал сообщения, и только через пару дней она узнала, что он уехал из города. А если это был его брат? Её очередная бредовая идея, ведь Сергей казался ей таким хорошим молодым человеком, хоть и со слов Андрея, но ведь своему парню она доверяла и не видела причин сомневаться в нём и его словах. Неужели незнакомец? К этому варианту она склонялась больше всего, ведь близкие люди не стали бы делать ей больно. Маргарита отказывалась вспоминать тот вечер, не желая мучить себя ещё сильнее, но три фигуры продолжали преследовать её. Как бы не силилась она отречься от них, они неизменно находили её, насилие превращалось в пустоту, а сама она кидалась то к одному, то к другому, не зная, кому можно довериться и у кого просить помощи. В итоге доверие было утрачено ко всем, кроме семьи, в кругу которой она чувствовала себя в безопасности, в кругу той самой семьи, что и слова не сказала, когда она обрезала свои длинные волосы, желая изменить в себе хоть что-нибудь. Наверное, ей следовало покрасить их, сменив каштановый цвет на пепельный блонд, тогда бы её точно никто не узнал. Татьяна Борисовна довольно хорошо знала свою дочь и по одному её виду примерно представляла, что могло твориться в её голове. Подогрев молоко и достав печенье, она расставила на подносе всё необходимое и направилась в комнату Маргариты. За прошедший год стены, выкрашенные в зелёный цвет, поведали достаточно слёз, и теперь Татьяна Борисовна взяла на себя ответственность любым способом убедить дочь в правильности своего решения. Поднос она оставила на прикроватной тумбе и, опустившись на кровать, поспешила обнять свою «плаксу» со спины. Маргарита тут же откликнулась на её мягкие объятия, устраиваясь удобнее. Она понимала, почему мать пришла к ней, поэтому ходить вокруг да около не стала и сразу перешла к сути, не желая быть съеденной своими глупыми страхами. — На этот раз всё ведь будет хорошо, верно? — её голос звучал осторожно, будто она боялась спугнуть сидящую на ветке птицу. — Я поступлю в университет, вновь научусь общаться с людьми и всё у меня будет хорошо. Маргарите очень-очень хотелось в это верить, а самое главное ей хотелось, чтобы в это верил кто-то ещё, потому что её веры вряд ли бы хватило; нужна была страховка. — Конечно, всё у тебя будет хорошо, — уверяла её мать, поглаживая рукой по плечу. — Ты осуществишь свою мечту и станешь учителем. Помнишь, как в детстве ты заставляла своего брата сидеть за столом и писать цифры до тех пор, пока он не перестанет делать помарки? — Аха, только теперь он вымахал так, что я едва могу его припугнуть чем-то, — настроение Маргариты согрелось, и она даже улыбнулась, хоть и криво и не от всей души. Татьяна Борисовна ещё долго убеждала дочь, что она поступает правильно и следовать за своей мечтой — дело благородное. Последнее время Маргарита только этим и жила, живо рисуя в своём сознании, как станет учителем, и находя в этом спасение от дурных мыслей. С детьми она хорошо ладила, что в очередной раз подтвердилось, когда она занималась с дочкой соседей по лестничной клетке. Татьяна Борисовна пришла в восторг от того, какое влияние это оказало на Маргариту; казалось, она понемногу приходила в себя и оживала после предательства. — А если у меня ничего не получится? Вдруг я не справлюсь или вообще мне не хватит духу переступить порог универа завтра? — развернувшись к матери, она мельком заметила стакан молока и бросила свои мысли к вкусняшкам, надеясь, что они смогут погасить её страхи. — То же самое ты говорила про свои тренировки, но что-то я не припомню, чтобы ты пропустила хоть одну из них, — вполне серьёзно заметила Татьяна Борисовна. — Завтра подашь документы, а уже осенью начнётся учёба, а зная, какая ты у меня зубрилка, все твои мысли будут только о книжках. Я была бы рада, если бы ты завела там себе друзей, вечно прятаться в своей комнате ведь не вариант. Маргарита кивнула, чувствуя, как изнутри её заполняла уверенность матери, что всё у неё получится и она обязательно выберется из ямы, куда её схоронили трое безликих, а пока что её рука потянулась к подносу, ведь урчание в животе донимало её ещё по дороге домой.

***

Темно. Где именно темно? Внутри или снаружи? Кажется, темно везде, а внутри у него ещё темнее, чем снаружи, возможно, даже темнее, чем во всём мире. Он ощущал нужду пробраться к свету, но никак не получалось, наоборот, его тянуло назад, где были неприязнь и откровенное пренебрежение. У Глеба всегда получалось назад, обратно в сумерки и в густой дым прошлого. Очаровательная пустышка настоящего притягивала к себе всех без разбора. Кажется, что во всём этом даже был какой-то глубокий, скрытый и такой необходимый смысл, но это ложь. Люди лгут друг другу, чтобы чувствовать себя лучше и сильнее. Глеб уже и не понимал, где именно было темно: снаружи, ведь солнце давно скрылось за горизонтом, будто его никогда и не было, может, темно было в спальне, плотные шторы задёрнуты, а свет исходил лишь от светильников, которые ему не понравились, но не придираться же из-за этого к администратору отеля, ещё была вероятность, что темно было у него внутри. Он едва понимал, что происходило, но всё вокруг казалось таким красивым, что острое желание в женских ласках привело к тому, что он позвонил Кате, которая обожала, когда её называли Кэти. Это будет просто его очередная битва, которую он не может проиграть, битва, которую обязательно нужно выиграть. И каждая победа пробуждала в нём голод. Глеб хотел ещё и как можно больше, каждая победа пробуждала в нём темноту, которая неустанно шептала, что ей нужно больше. Больше всего. Хотелось всё и сразу. Сопротивляться этому было невозможно, да и ради себя он не стал бы этого делать. На его тёмной дороге он был рабом, который мог только подчиняться всем тем наслаждениям, которые способен дать ему этот мир. Глеб был способен брать их как дар и молить кого угодно, чтобы это не прекращалось, ведь у всего должно быть продолжение, особенно, если это так сладко. Он ощущал себя как на войне: за каждую долю наслаждения ему приходилось бороться и разрывать себя на части, лишь бы утолить свой голод. Только вот всё это было обманом, после празднования приходило отрезвление, и нужно было как можно скорее пустить дым себе в глаза, лишь бы не видеть своё отражение в зеркале. Сегодня он не будет обычным человеком, сегодня он зациклится на своём личном удовлетворении, сегодня всё будет хорошо. Он просто позволит этому охватить себя, пусть забирают всё, не оставив даже крошки какого-либо самоуважения. Глеб просто хотел чувствовать это: словно он парит в облаках, освободившись от всего земного, никаких сожалений и мыслей о возможных последствиях. Ему плевать, если будет нарушен какой-либо принцип. К чёрту всё! Только здесь и сейчас. Сегодня он просто сыграет в игру лжи и секса. Он был крайне разборчивым, выбирая себе самых прелестных, самых гибких и стройных. Плохой вечер могла скрасить только девушка, но шлюха делала это в любой день. Только выбери понравившуюся, и она сделает всё, чтобы угодить тебе, обязательно доставит удовольствие, заведёт всего за пару секунд одним лишь видом груди, если только она знает, как умело пользоваться своим телом. Сидя на кровати и скрестив ноги, Глеб прикурил сигарету и коротко бросил милой Кэти начинать её «забавы», от которых почему-то даже улыбку с трудом можно было натянуть на лицо. Сегодня она нарядилась, как будто собралась быть выставочным экспонатом. На ней было платье из лёгкой ткани гранатового цвета, тонкие бретельки на выпирающих ключицах, на спине они перекрещивались и сползали к самой пояснице, где наконец хватались за ткань юбки. Глубокий вырез спереди, так что сразу стало очевидным, что на ней не было лифчика, длина платья заканчивалась у тонких щиколоток, по бокам же высокие разрезы, так что открывались две полоски бледной кожи. Участок юбки, что получился при этом посередине, был соединён концами вверху, так что при каждом её шаге выделялись точёные коленки. Чёрные туфли на высоком каблуке, длинные ногти и тонкая золотая подвеска в виде змеи — на ней всё это смотрелось роскошно. На губах розовая помада, тёмный макияж глаз и длинные ресницы, прямые короткие волосы и чёлка, которую на этот раз она не стала убирать, вот уж точно, Кэти стала синонимом модной штучки. Пока она медленно снимала с себя одежду, Глеб успел сделать спасительную затяжку. Кэти стала проделывать разнообразные движения, выставляя лучшие стороны своего тела в выгодном свете, а именно ноги и грудь, а он наблюдал, как она старательно выгибалась в спине и выставляла то одну, то другую ножку вперёд, как играла пальцами с уже отвердевшими сосками, и медленно выдыхал дым. Эти наклоны в сторону, так что кожа живота чуть натягивалась, показывая упругость и юность. Вечное облизывание уже распухших губ и игривый взгляд. Вытягивание стройных и длинных ног завлекали его руки погладить кожу, она ведь у неё такая мягкая и без всяких там изъянов. И Глеб, и Кэти насмехались над тем прекрасным, что у них было. Насмехались над всем происходящим в номере. Возможно, они насмехались даже над собой. Просто это было весело, всегда должно быть весело. Глеб и сам придерживался этого правила, стараясь не отступать от него и держаться к нему как можно ближе. И ему было всё равно, что в его веселье входило всё это: он не чувствовал никаких сожалений, криков совести, либо просьб своей душонки о милосердии. Ей тоже нравилось. Он и душа ведь были одним целым. Им обоим нравилось одно и то же, и вкус у них был хорошим, а в сексе же он находил самую настоящую красоту. Серая дымка старалась пробиться сквозь Кэти, но плоть мешала, создавая необъяснимую преграду. А ему бы так хотелось… Ему бы хотелось передавать свои мысли через этот дым, чтобы человеческое существо было способно впитывать его в себя подобно словам и понимать то, что ему передал источник. Ему хотелось молчать. Говорить нет смысла, когда хочется, чтобы тебя поняли. Слов для этого недостаточно. Да и Глеб не любил говорить: наблюдать было лучше. С сигаретой, наконец, покончено, и окурок был отброшен в угол. Глеб перевёл взгляд на «красотку», которая медленным движением руки стала ласкать себя между ног, не испытывая при этом никакого стеснения. Её движения были раскованными и точными, а на щеках появился розовый оттенок возбуждения. — Вас ведь чаще всего заводит именно это, — она умела заигрывать, при этом опустив глаза, словно хотела оценить проделанную работу. — Ничего, что ты сейчас со мной, а не со своим ангелом? — а вот тут она сфальшивила, позабыв, что невинность ей не к лицу. Глеб перевёл свой взгляд вслед за её и около минуты наблюдал, как её движения становились резче, а дыхание томным. Отвечать ей не хотелось, да и она сама знала ответ на свой вопрос. Непонятно было, чего же ради вообще задавать вопросы, ответы на которые известны заранее. Наверное, Кэти просто хотела лишний раз подчеркнуть важность своей персоны, ведь этим вечером он позвонил ей, а не своей девушке. Она была не против, что у Глеба была девушка, да и у неё самой был парень, но порой так сильно хотелось отвлечься от отношений, что она сбегала по первому звонку, иногда хватало и короткого сообщения, чтобы она забыла о верности. Вскоре её накрыла мелкая волна ускользающего сквозь пальцы удовольствия, и, подняв руку к губам, она тут же стала облизывать каждый палец, смачно причмокивая. Насладившись пальцами, Кэти подошла вплотную к кровати, опустила обе руки Глебу на плечи и толкнула его, заставляя лечь. Она забралась на кровать и, удобно устроившись на нём, стала медленно снимать с него футболку, целуя каждый ново-открывавшийся кусок кожи. Покончив с этим, Кэти опустилась ниже, пальцы ловкими движениями расстегнули пряжку ремня, пуговицу и молнию на джинсах, и, погрузив руку под нижнее бельё своего любовника, она медленными движениями стала ублажать его достоинство. Вскоре они поменялись местами, и она так рьяно вылизывала языком его шею, зарываясь пальцами в волосы, что у Глеба сложилось впечатление, будто она прилипла к нему, как клейкая лента. — Ангел занят поступлением в университет, если тебе интересно, — вспомнив, что её вопрос тогда остался без ответа, Глеб решил исправить эту оплошность. — Но будет лучше, если ты заткнёшься, и мы просто потрахаемся, Катюша. Подавшись бёдрами вперёд, он сделал резкий выпад и вошёл в неё до упора. Внутри у неё было достаточно мокро, чтобы сгладить всю остроту пенетрации. — Кэти, — напомнила она, прикусив плечо в отместку. Ему необязательно знать её имя. Имена шлюх лишь забивали память, он сам в этом убедился. Кэти скребла короткими ногтями по его спине, запрокинув голову назад, пока Глеб резко двигался в ней, чтобы затем медленными движениями проникать до самого конца, и снова действовать резко. Он менял темп толчков быстро и неожиданно, так что с губ Кэти иногда вырывались неопределённые вздохи и охи вперемешку со вскриками удовольствия. Очередная смена позиций, так что теперь она стояла на четвереньках у края кровати, а Глеб, встав, пристроился сзади. Одна его рука была опущена на поясницу Кэти, другой же он наматывал её волосы на кулак. Во всём этом не было никаких чувств. Просто связь. В некоторой степени, даже необдуманная; не с ней, так с какой-нибудь другой, в каком-нибудь другом месте, в другой комнате. Похоть летала в воздухе, и ему нужно было расслабиться в месте, где не будет разочарования. И прямо сейчас, в этот момент, сбившись со счёта минут, он погружался в пламя любовников и грешников, остро чувствуя, что сам уже стал здесь своим. Всё не по-настоящему. Они поступали правильно, по крайней мере, оба в это верили. Плевать на людей, осуждающих их поведение, ведь это просто имело свойство нравиться и убивать время. Да, их тела переплетались, её руки бродили по его спине, ноги раздвинуты — она приглашала его к себе, но он не ценил. «Я не нужна ему». Она едва дышала; ещё минута, и начнётся волшебство, но… Рядом с ней у него на уме появлялись лишь грязные мысли. Она хотела быть подчёркнутой, а ему нужен лишь отвлекающий секс. Он уже установил темп — быстрый, чтобы выжать себя сильнее. Кэти вдруг стала чужой и ненужной, в её объятиях он ничего не получал. Она прижималась к нему сильнее, дышала куда-то в шею, но это не заставило его дрожать от желания. Глебу просто хотелось вдалбливаться в её тело, чтобы усталость, наконец, убила в нём все мысли, среди которых было решение больше никогда ей не звонить. Оказавшись на пике удовольствия, Кэти пробило мелкими судорогами, Глеб перекатился в сторону, восстанавливая дыхание. Оба хорошо провели время, наполнив его удовлетворением своих похотливых желаний. Дышать стало легче, волна экстаза отпустила, и тело стало изнывать от лёгкой усталости. Кэти встала с кровати и, отыскав его джинсы, достала оттуда сигареты и зажигалку. — Ты не тот, кто станет курить после траха с девушкой, — делая затяжку, заметила она. Отвечать на эту реплику ему не хотелось, к тому же она сказала правду. Он курил до, но никак не после секса. Его жизнь — это дешёвая роскошь, секс, алкогольный шик, проповеди о потери чистоты души и неизменное обращение к самостоятельности. Для него она, как драгоценность, которую следует чтить. Его жизнь — это мелодии падения. — Ещё не надумал делать предложение своей прекрасной? — собирая вещи и кокетливо стреляя глазами, поинтересовалась Кэти. — Она хороша, даже очень хороша в постели, но её горячая натура ждёт от меня слишком многого. Она не понимает, когда я говорю ей «нет». Всё надеется, что в один прекрасный день я изменюсь и сделаю её счастливой за пределами спальни тоже, — заученные слова, которые, казалось, въелись в самое сердце Глеба. Кэти ушла, а он так и не запомнил, как ей нравится, когда к ней обращаются, видимо, и вправду не было нужды запоминать. Глеб остался в номере до самого утра, совершенно не испытывая угрызений совести, что отключил телефон, так и не ответив ни на одно сообщение своей девушки. В последнее время его «ангел» стал всё чаще и чаще надоедать ему и контролировать его действия, что неизменно раздражало и грозило обернуться очередным разрывом. Сказать по правде, его это даже не страшило, ведь ничего полезного, кроме секса, из этих отношений он так и не получил. Со всеми проблемами Глеб справлялся самостоятельно, но это было мелочью, ведь её проблемы приходилось решать тоже ему, а в итоге никакой поддержки. Раньше ему чудилось, что в отношениях непременно воцарит взаимопонимание и любовь, нет, любовь всё же на первом месте, просто её искать надо дольше, а кто-то и за всю жизнь не находит. От поиска любви Глеб отказался, предаваясь больше страсти, но понимание «идеальных» отношений исчерпало себя окончательно, и теперь в жизни был некий хаос, избавляться от которого он не спешил. В этом не было нужды, да и ему было удобно жить без всяких обязательств. Сегодня он пригласил шикарную Кэти, чтобы скрасить себе вечер, а завтра проведёт весь день со своей девушкой, которой приспичило взять его с собой, будто она собралась не документы подавать, а выпускаться из университета и ей ну прямо кровь из носу необходимо было блеснуть перед всеми своим парнем. Её пустая болтовня всё чаще и чаще становилась причиной его головной боли, и Глеб склонялся к тому, что он снова в тупике. В жизни появилась новая девушка, но сама жизнь почему-то осталась прежней. Наверное, кто-то забыл нажать кнопку «обновить», и у него так и осталась старая версия, и Глеб в это верил, потому что другого объяснения не находил. Порой он всё чаще ловил себя на мысли, что его женщины похожи друг на друга, отличался только фасад, а внутри всё будто под копирку, так что тянуло блевать за углом ближайшего клуба. Его душу и тошнило всякий раз, как женский рот просил пароль от банковской карты — довольно типично, разве нет? Мир… Для него этот изведанный уголок уже был чёрным. Он смотрел на окружающие предметы, но не видел в них цвета: всё тусклое и блеклое, одни лишь серые цвета вперемешку с туманом, хотя чёрного было больше. Глеб просто так видел всё, не умел смотреть по-другому. Его так научила жизнь: жить в приглушенном свете, не подозревая о том, что в мире могут быть краски. Цвета. Свет. Жизнь передала ему чувство черноты и угасания. И ещё он боялся. Боялся смотреть на мир, потому что всё казалось ему преувеличенным. Он смотрел на горы, но не видел их, только исполинских великанов, полностью покрытых камнем. Казалось, что эти необъятные существа обязательно шепчутся между собой… о том, как забрать его ночью к себе. Они специально наводили туман, а головы прятали в облаках, лишь бы обмануть человека, лишить его бдительности и здравого смысла, но с ним это не пройдёт. Глеб не будет спать всю ночь и наутро у него будут синяки под глазами, но он не даст им забрать себя. И деревья… Они были уродами. Ему даже не хотелось остановиться хотя бы на пару секунд, чтобы полюбоваться ими: никакой красоты и жизни он в них не ощущал. Только прекрасное место, чтобы спрятаться. Он очень любил прятаться, чтобы его искали весь день, ведь тогда появлялось чувство, что он кому-то нужен, что в нём нуждаются, и ему всё равно, что это был самообман. Ох уж этот мир! Чувствовалось, как он прогнивал с самого ядра, и вся эта гниль рвалась на свободу, желая выбраться наружу. Хорошо хоть трупы в земле сдерживали всё это, хоть какая-то польза от этих пожелтевших костей. Он смотрел на воду, но видел в этом только ловушку, ведь она специально была спокойной и милой, чтобы завлечь в свои силки бедного путника. Глеб знал, что там на дне живёт водяной бог, который вот уже несколько тысяч лет ищет мужей для своих дочерей. Если в воду забредала девушка — она захлёбывалась водой, а водоросли относили её на съедение рыбам. Мужчин бог приковывал волнами к песку и илу, не давая их мёртвым телам всплыть наружу. Лишь глаза их горели как свечки в ночи, завлекая любопытных, но он не был любопытным, и это его спасало. Он только наблюдал и искал развлечения. Земля была вся в камнях. Пусть даже маленьких, но он всё равно видел в них одно только зло. Небо ведь специально раскрошилось, чтобы низвергнуть их на землю и убить как можно больше людей. Живых людей. Интересно, сколько вообще тайн они хранят под собой? Кроме червей. Опасность была даже в траве. Эти высокие лезвия в виде зелёных листков легко могли сбить с пути, опутав ноги. Хорошей она казалась лишь тогда, когда была покрыта росой. Глебу казалось, что тогда она плачет; льёт слезы, осознавая свою порочность и вонь. Хоть кому-то в этом мире жаль, хоть кто-то просит прощение за своё жалкое существование. Он не любил солнце. Оно прожигало его светлую кожу, оставляя покраснения. И ещё его яркие лучи слепили ему глаза. Приходилось щуриться и ходить, уставившись в землю, покрытую травой, либо камнем. Но он очень любил луну. Ещё, быть может, звёзды. Особенно в тот момент, когда они, сгорая, падали на землю, давая ему замечательную возможность загадать желание. Это было его любимым занятием по ночам: сидеть на подоконнике и следить за ночным небом, за этой сверкающей пылью, что разносилась по всему небу дыханием, но кого именно он не знал. У Глеба было простое желание — хотя бы один день насладиться красотой этого мира, видеть всё не в чёрно-белой, а цветной картинке. Он хотел любоваться синим полотном с белыми дырами, которое старалось окутать землю своими объятиями, смотреть на горы и видеть их красоту, и деревья, покрытые маленькими зелёными листочками-детьми, которые трепещут при малейшем дуновении ветра, и вода в реке текла бы бурным потоком, заглушая говор сверчка. Ему хотелось не видеть всей той убогости, что создавалась в его голове. Лишь бы пройти мимо неё. Не смотреть. Главное, не смотреть, и тогда она не заметит его. Глеб чувствовал себя таким большим, но не чувствовал себя целым, словно состоял из маленьких точек, тысячи маленьких точек. Он специально считал их, потому что ровно столько раз ему уже было больно, но он всё равно продолжал жить, потому что хотел этого. Ангел… Он использовал её, она об этом знала, она не против, он это знал. Он просто делал из неё грустную девочку на стороне, не следил за тем, что говорил ей и когда говорил. Просто делал из неё плохую девочку для своих потребностей, Глеб знал, что она не может противиться тому, как он берёт её за руку и ведёт в спальню, как он бросает её на кровать и снимает с неё одежду. Чёрт! Да она сама снимала с себя одежду, стоило ему только посмотреть на неё, потому что текла. Уже. Размазывалась маслом по нему, только бы он не передумал. Она умела быть паинькой. Глеб знал, как сильно она старается ради него, знал, каких усилий ей стоит сдерживать себя. Его это просто выводило из себя, но устраивало. Будь она собой, он уверен, она бы закатывала ему истерики. Вместо этого она всё время старалась услужить ему, просила прощение за своё плохое поведение. Ангел просила Глеба любить её, но он не мог, не хотел, она была ему противна. Он смотрел на её красивую улыбку, но она совсем его не радовала, не заражала смехом: она смеялась не потому, что ей весело, а потому, что хотела угодить. Порой, глядя на неё, он видел красивое личико, но он не видел характера. Глеб не видел личности, только первоклассную подстилку. Она была готова отдаться ему полностью. Он был готов дать ей лишь минуты бессмысленного секса. И всё же надежда в нём ещё жила, и, возможно, новый день принесёт ему весьма удачный улов.