Луна не светит, солнца нет!

Ангел взращивала в себе дракона всю ночь напролёт, но если быть точнее, этот крылатый змей с золотой чешуёй был настолько ужасен и мерзок, что одного взгляда на кончик его хвоста было достаточно, чтобы вера в красоту низверглась в бездну. В планы Маргариты входило создать такое безобразное существо, от которого даже ей будет не по себе, ведь завтра предстоял весьма сложный день, и оттого ей отчаянно требовалась защита от людей, точнее, от мужчин. Она вообразила своего «спасителя» с острыми клыками, способными вспороть плоть одним точным движением, его длинная и мощная шея была увенчана зубьями, что больше походили на горную цепь. Крылья были настолько огромными, что Маргарите непременно казалось, что, если бы он взмыл в небесную высь, свет пал бы под тенью его перепончатой кожи, но по её велению он всегда оставался с ней и крылья расправлял только у неё в груди, защищая всякий раз, как близилась опасность. От драконьих лап в земле оставался глубокий след, а его длинный хвост одним взмахом поднимал ветер, и вот уж правда: Маргарита создала воистину непобедимого защитника, чьи глаза страдали частичной гетерохромией, как и её. В минуты душевного покоя, когда её безопасности ничто не угрожало, зверь, наконец, прикрывал глаза, его ноздри не раздувались от ярости и из груди не рвалось безумное пламя, готовое превратить в пепел всё вокруг. Золотистая чешуя, переливаясь всевозможными оттенками жёлтого и оранжевого, приятно слепила глаза, совсем как летнее солнце, и спокойный вид его почти что располагал к себе, призывая провести рукой по морде, но только Маргарита знала, что дракон всегда был начеку. Близилось утро, а сном не пахло даже отдалённо, и находиться в постели больше не было желания. Откинув в сторону тонкое одеяло, Маргарита направилась к окну и, оперевшись локтями о подоконник, чуть прогнулась в спине и уставилась через стекло на хмурое небо. Серый цвет в уныние хоть и не привёл, но и настроение тоже не поднял, скорее, доказал в очередной раз, что ко многим вещам она стала апатичной. И так расплывчатый месяц собрал вокруг себя густую сетку облака, отчего казалось, что он вырядился в органзу цвета слоновой кости. Звёзды меркли одна за другой, и за изрезанным многоэтажками горизонтом едва-едва виднелось, как занималась блеклая заря. Вид был потрясающим, несмотря на возможность лёгкой мороси, но сердце Маргариты едва ли дрогнуло. Видимо, было оно слишком занято предстоящим походом в университет, чтобы сейчас растрачивать себя на ненужное восхищение. Видение красоты не было утрачено ею полностью, и не будь её мысли заняты другим, она бы обязательно насладилась восходом солнца, чтобы напомнить себе, что прежде подобное часто приводило её в восторг. Она умела радоваться мелочам, но это было в прошлом, теперь же всё проходило будто мимо неё, не вызывая трепета в груди, отчего казалось, что солнце померкло, а луна потухла. В груди у Маргариты горело драконье пламя, и будь в ней прежняя игривость, она бы обязательно зажгла себе собственное солнце, а позже поделилась светом и с луной, вот только смысла в этом она не видела. Зачем ей прежняя жизнь, если сама она вот уже долгие месяцы другая? Будильник должен был прозвенеть в восемь, но раз ложиться обратно всё равно не было смысла, Маргарита принялась за сборы. Закончив с утренними процедурами и убедив себя перед зеркалом, что у неё всё получится, она принялась готовить завтрак, за чем её и застала мать. — Так и знала, что ты проснёшься рано, — с улыбкой причитала женщина, доставая из шкафчика овсянку. — Садись, сейчас я всё приготовлю, а то у тебя вечно подгорает. Пока Татьяна Борисовна была занята готовкой, Маргарита поймала себя за тем, что рассматривала мать с несвойственным ей раннее интересом. Свою мать она обожала всем сердцем, кидаясь в её объятия всякий раз, как случалось душевное потрясение. Так было, когда Андрей предложил ей встречаться, и она на радостях так и не выполнила домашнее задание по математике, схлопотав на следующий день двойку, но разве можно было думать о каких-то там функциях, когда весь вечер пролетел за разговорами о том, как она счастлива. Андрей нравился ей вот уже не первый год, только привлечь его внимание удалось лишь в выпускном классе, но Маргарите было достаточно и этого. Свой первый поцелуй у каштана в парке удержать в секрете она не смогла, придя домой с розовыми щеками и блестящими глазами, и Татьяне Борисовне хватило одного кивка дочери, чтобы понять, как она счастлива. Мать разделила с дочерью столько счастливых моментов, что их и не счесть, но были там и слёзы, и истерики по ночам, которые стали частым гостем с тех самых пор, как Маргарита вернулась ночью с пятном крови на сиреневом платье. Её отец, Леонид Петрович, поначалу настаивал подать заявление в полицию, но позже под натиском жены отступил и после разговора по душам с дочерью для себя решил, что не станет её ни в чём торопить, и если она решила отложить поступление в университет, то так оно и будет. Глядя на то, как мать помешивала кашу, Маргарита лишний раз убедилась в силе духа этой женщины и восхитилась её умением не унывать. Без её поддержки она бы точно загнила в четырёх стенах, сквасившись под натиском своих мыслей. — Мам? Мам, слышишь? — голос был ещё ослабшим, отчего пришлось прочистить горло. Татьяна Борисовна развернулась у плиты и непонимающе посмотрела на дочь, в одну секунду сканируя её взглядом на предмет «инородного»: всё же волнительный тон Маргариты заставил её насторожиться. — Спасибо тебе, что ты всё это время была со мной. Без тебя я бы не справилась. Кипящая каша была тут же позабыта, и она бросилась обнимать своего ребёнка, с улыбкой на лице ругая за глупость. — Ну разве может быть иначе? — удивление в её голосе было самым настоящим, отчего у Маргариты выступили слёзы. — И не смей разводить тут сырость, — нарочито строго проговорила мать, — нам с тобой сегодня не до слёз. И вправду, сегодня им было не до слёз, тем более солнце заняло свою позицию в небе и начинало прогревать воздух, обещая духоту в обед и чистое небо. Только вот у Маргариты закралось сомнение, что непременно должно что-нибудь случиться и это «что-нибудь» как и в прошлый раз изменит её жизнь. — Если я когда-нибудь его встречу, как думаешь, я узнаю его? А он меня? Я же обрезала волосы, да и одеваюсь совсем по-другому, — размышляла Маргарита, водя ложкой по тарелке с кашей. — Мам, ты чего застыла? Татьяна Борисовна, казалось, онемела, стоило ей только представить, что её дочь встретит своего насильника. Да у неё точно случится сердечный приступ! Уверенности, что ей удастся успокоить дочь после подобного, не было, отчего она от всего сердца желала, чтобы «эта» встреча обошла жизнь Маргариты седьмой дорогой. Как бы она не любила лгать, но в такой ситуации не оставалось выбора, да и Маргарита, наверное, сама понимала, что окрепла ещё недостаточно сильно для встречи с тем, кто сломил её. — Судя по словам твоего тренера, я бы больше беспокоилась о жизни этого мерзавца, — пыталась пошутить Татьяна Борисовна, чтобы хоть немного взбодриться и самой. — А теперь давай доедай быстрее, а то остынет. Маргарита кивнула, едва разборчиво пробормотав, что каша всё же чуть пригорела. Ела она механически, не отдавая себе отчёта, а мысленно всё старалась представить эту самую встречу. Даже отправившись к себе в комнату собираться, воображение продолжало работать вовсю, подкидывая различные картинки того, каким вообще мог быть её насильник, впечатывая в голову такое солёное слово как «незнакомец», ведь совершенно точно совершить подобное мог только тот, кто её не любил. Андрей ведь любил её, верно? Верно! Он первым признался ей в любви на школьных танцах в честь празднования Нового года, а после Маргарита все каникулы буквально пархала по квартире, а её брат бросал ей вслед: «Влюблённая дурочка». Помимо внешности она часто размышляла над мотивом столь жестокого поступка, и хоть она вычеркнула из своей памяти многие детали, следы, оставшиеся на её теле, врать не могли, и половой акт вне всякого сомнения был насильственным. Отец, когда увидел, что его дочь мало чем отличалась от побитой собаки, пустил скупую мужскую слезу и до самого утра не отходил от её постели. Поначалу Маргарита старалась вовсе не думать о том вечере, не вспоминать длину своего платья и причёску, но постепенно она остывала подобно лаве, хоть та ещё продолжала своё движение под отвердевшей корочкой и могла обжечь любого, кто рискнул бы сунуть руку глубже в её душу. Ближе к зиме она стала впускать в свой разум мысли о «мерзавце», как называла её насильника мать, и пытаться понять, чем же она так провинилась перед ним, что он решился на подобное. В своём поведении Маргарита так и не смогла найти ничего дурного, как бы глубоко не погружалась в анализ, и вот уже по весне она пришла к выводу, что её вины нет, а «незнакомец» оказался просто больным на голову. Собиралась она почему-то очень долго, по несколько раз проверяя документы, чуть ли не пять раз вытаскивая их из рюкзака. В прихожей она столкнулась с матерью, которая косо посмотрела на то, как её рука потянулась за бейсболкой и кофтой на крючке вешалки. — Может, хоть кофту оставишь дома? Ты и так вся в чёрном, жарко ведь будет, — Татьяна Борисовна так просто сдаваться не собиралась, но и особо давить, напоминая о том, что раньше она редко носила штаны да ещё и такие широкие, тоже не хотела, а потому надеялась, что предстоящая в обед жара станет весомым поводом. — Ну, мам, ты же знаешь, — недовольно начала Маргарита, пряча волосы под бейсболку. — Мне неприятно, когда на меня пялятся. «А раньше ты любила ловить на себе восхищённые взгляды», — с грустью подумала женщина, провожая дочь. Так было раньше, а теперь ей было неприятно, когда её тело осматривали со всех сторон, будто она выставила его всем на обозрение. Спасение нашлось в одежде, из-за чего пришлось полностью сменить гардероб, прикупив вещи достаточно длинные и свободные, чтобы они не сковывали движения на случай, если ей придётся применить пару приёмов самообороны. Только, видимо, с тех пор как её жизнь преломилась, как девушка она больше никого не интересовала, да и мало бы кто подумал, что под слоями тёмной одежды могла скрываться соблазнительная фигурка. Дракон Маргариты был настороже всю её поездку в метро, и всякий раз, когда открывались двери, впуская новых пассажиров, он внимательно осматривал каждого, ища скрытый подвох в их слишком резком движении или чересчур любопытном взгляде. Им же ведь так интересно было узнать, что это за зверёк забился чуть ли не в самый угол вагона, только вот он в любой момент готов был выпустить наружу когти. На второй станции, когда в вагон зашла чуть ли не ожившая кукла-барби с длинными золотистыми волосами, Маргарита ощутила себя чужой. Девушка опустилась на уступившее ей высоким брюнетом место, очаровательно улыбнувшись ему и плотно сжав коленки. Каждый её жест был совершён с неким намерением, будучи продуманным, казалось бы, ещё в утробе, а потому своего она добилась довольно легко, а именно мужские взгляды, которые все до единого были прикованы к ней. Маргарита и сама невольно стала разглядывать её, подавляя в себе желание закричать. Про себя она твердила, что ей давно следует привыкнуть к тому, как ведут себя люди, и перестать реагировать так остро, тем более совсем скоро ей почти каждый день придётся сталкиваться с подобным. После вчерашнего разговора с матерью желание учиться укоренилось в ней с новой силой, и бросать всё, так и не начав, Маргарита не собиралась, и сегодняшний день должен был стать первым шагом на её пути к восхождению к самой себе. Здание университета снесло её напрочь, как только она заприметила его издали. Внутри закипела кровь, и неприятности метро остались позади вот уже как несколько минут. Можете посчитать её полной идиоткой, но, стоя у памятника Ломоносову, Маргарита дала ему обещание, что во что бы то ни стало окончит университет и все, кому не лень, будут гордиться её выдержкой. Солнце начинало припекать, но снять кофту она так и не решилась, только расстегнула немного молнию, выставив на обозрение полоску футболки. Хоть дома карта университета и была изучена чуть ли не вдоль и поперёк, чтобы надолго не задерживаться, Маргарита всё же растерялась и усилием воли заставляла себя шагать вперёд и не рассматривать всё вокруг подобно дикарке. Только вот давно она не меняла привычного маршрута, и потому окружающая её обстановка, мягко говоря, подавляла её своей грандиозностью и обширностью. Привычный ей мир, состоящий из квартиры, дороги до ближайшего продуктового магазина и спортивной секции, теперь расширился в разы, что пугало и дурманило одновременно. От деревьев падала высокая тень, по которой Маргарита и шагала к главному зданию, пытаясь различить клён то остался позади, или же липа, но вот берёзу и ель она различала без всякого сомнения. Богатое украшение корпусов, выделанных мрамором, гранитом и керамическими плитами, бросалось в глаза, отчего она не знала, куда смотреть, да ещё и отражение солнца на часах башен слепило глаза, давая полюбоваться собой лишь пару секунд. Запах цветов пригвоздил Маргариту к месту прямо под одним из фонарей неподалёку от бюста Чернышевского, благо, от «Лилии» исходила отрезвляющая прохлада. На отражение башни в фонтане смотреть удовольствия особого не было, тем более на тот момент мысли её заняты были совсем другим, а точнее: «А есть ли там маргаритки?» Проходя мимо огромной лужайки, где и были высажены цветы, Маргарита, как не силилась разобраться, так и не смогла понять, какие же именно там цвели цветы, да и не ботаником она собиралась стать, в конце-то концов. В паре метров от ступеней, ведущих в здание, пришлось немного задержаться и перевести дыхание. Мысленно твердя себе, что дракон всегда рядом и в любой момент защитит её, Маргарита кивнула самой себе и направилась вперёд.

***

У Глеба день не задался не просто с самого утра, но с самой ночи и вовсе не оттого, что поспать ему удалось от силы часа три. Всё дело было в «сероглазке», нарушившей его покой своим неожиданным визитом. Конечно, она и раньше снилась ему, ведь не зря её глаза пронзили его насквозь в тот поздний летний вечер, но ему хотелось верить, что со временем её образ истлеет окончательно из его памяти и ему на замену придёт нечто новое. «Сероглазка» в его снах всегда молчала, хоть в тот вечер и кричала до срыва голоса, за что он молча благодарил её; она и так мучила его достаточно сильно. На этот раз она смотрела без всякого укора, но, как и прежде, неизменно поглощала его, ввергая в некое забвение, отчего глаза её казались мёртвыми. После случившегося Глеб полагал, что она вскроет себе вены в ванной комнате, не выдержав подобного унижения и надругательства над телом, думал, что ей ни за что не удастся взять над собой контроль, ведь в тот вечер она была больше дохлой, чем живой. Подобные мысли посещали его днём, а ночью, когда, казалось, протяни руку и коснёшься кисти её руки, как его переполняла вера, что «сероглазка» до последнего боролась за свою жизнь и, возможно, даже смогла вернуться в прежнее русло. На этот раз она смотрела без всякой мольбы, но если и стала бы просить о чём- то, то это непременно была бы просьба помолиться за её покой. У неё был болезненный вид, и вся она была беспокойна, будто пребывала в вечных поисках и помощи ждала именно от него, а потому и приходила во сне за поддержкой. Её хотелось утешить и приласкать, пообещать что-то сладкое и воздушное вроде зефира, ведь в тот вечер она съела его, казалось, штук семь уж точно, хотя он и не считал, да и заметил Глеб её намного позже. Она смотрела без всякого желания проклясть его, видимо, нашла в себе силы на прощение. «Сероглазка» обращалась к нему всеми своими мыслями, и губы у неё подрагивали, но только она упрямо продолжала молчать, храня своё право быть сильной. Глеб запомнил, что ей нравится её свобода и о помощи она станет просить лишь в самый отчаянный момент, но что только не привидится человеку во сне? Вот и его подсознание изменило её, сделав менее ядовитой и чуть более покладистой, а ещё руки её казались нежными, ногти были целыми, и сама она, наконец, перестала быть пустой. Второй загвоздкой стал его русоволосый ангел, которому пришлось перезвонить и убедить, что он всё помнит, обязательно заберёт её и отвезёт к университету. Утром Яна была особо говорливой, умудрившись самой придумать Глебу оправдание, почему он вчера не отвечал на её звонки: — Ты снова работал и не хотел, чтобы тебе мешали? Они состояли в отношениях уже второй месяц, но этого хватило, чтобы привыкнуть к некоторым «особенностям» и утвердить парочку «традиций». Не совсем беспричинная злость Яны утихала, как только они делали общее фото, которое она спешила выставить в социальную сеть, порой приходилось дарить и ювелирные изделия, как это случилось, когда она застала его целующимся с другой. Глеб не всегда утруждал себя обязанностью отвечать на её вопросы, зачастую считая их «провалом» ещё до того, как она успевала открыть рот. Яна была красивой девушкой, и беда её заключалась в том, что она была влюблена, закрывая на многое глаза. Наверное, она болела, но лечиться не хотела, находя выгоду от подобных отношений: она часто светилась в окружении Глеба, получала приглашения на закрытые вечеринки, а вот от съёмки в журнале она сама отказалась, так как не хотела идти туда одна. Одним словом, Яна умела красиво играть на публику, а в ночи за закрытыми дверьми спальни устраивать самое настоящее шоу-соблазнение. Дорога до университета прошла в молчании, разговор всё не клеился, вот о попытках завести его и было позабыто, да и зачем, если её старания всё равно были тщетными. Возможно, Яна и была прекрасным собеседником, но только в другом кругу людей, который ценил её шутки и понимал намёки. Порой она душила Глеба своим излишним вниманием, а в ночи она так хорошо вылизывала, что это вскоре забывалось, и день начинался по новой, но знакомой пластинке. Яна была удобной: всегда находилась под рукой, умело исполняла свою роль в постели и всегда говорила ему «да», что подкупало его тело. Идти с ней под руку Глеб не захотел, да и она не маленькая девочка: не потеряется же ведь. Только вот идти Яне пришлось самой ещё и потому, что телефон Глеба разрывался от звонка и ему срочно нужно было ответить. Вышагивая уверенным шагом, ни разу не оступившись на каблуках, Яна задерживалась лишь для того, чтобы оглянуться назад и проверить, идёт ли следом её парень, но, когда он остался у другого конца фонтана, она бросила эту затею и, поправив платье, «взяла курс» на главное здание. Быстро поднявшись по лестнице, она оказалась на небольшой площадке, но дальше то ли ноги её перестали нести, то ли она действительно растерялась, не зная, куда нужно идти. У стенда она приметила невысокого парня, у которого и поспешила разузнать подробности. — Эй, парень, не подскажешь, где комиссия по приёму?.. — Яна прервалась наполуслове, понимая, что её откровенно игнорируют, даже не развернувшись лицом. — Я вообще-то с тобой разговариваю, слышишь? — возмущённо начала она, хватая «парня» за рукав кофты. Маргарита не любила хамов, но ещё больше не любила, когда в её личное пространство вот так вот нагло врывались. Буквально за секунду она усмирила своего дракона внутри, прекрасно понимая, что к ней обращалась девушка, но от резкого ответа Яна всё же не спаслась. — Не «эй» и не «парень», если это, конечно, не затруднит твою вежливость, — дёрнув рукой, она с раздражением окинула стоящую напротив «златовласку» и едва слышно фыркнула. — Тебе налево, а дальше по стрелкам разберёшься, только не кричи им «эй», — подметила Маргарита, поправляя лямку рюкзака, — шанс, что они тебе ответят, равен нулю. Яна посчитала это откровенной грубостью, закатив глаза и в голове выдав сотню вариантов ответов на подобный комментарий. Скрестив руки на груди и выпрямив спину, своим видом желая подавить соперника и следуя советам из статьи в журнале, она постаралась сделать невозмутимое лицо, будто её это вовсе не задело. Далее по плану от неё требовалось сказать некую колкость, уложив тем самым своего оппонента на лопатки, и уйти с гордо поднятой головой, оставляя последнее слово за собой. — Так ты сперва оделась бы как нормальная девушка, а то в подобной одёжке ты прямо вылитый пацан с улицы. Ты часом ничего тут не украла? Кто знает, что ты там скрываешь под своей кофтой, — явно намекая, что одета она была не по погоде, Яна отточенным движением руки откинула волосы назад, подчёркивая очередное своё преимущество, как «нормальной» девушки. Маргарита не собиралась провожать её взглядом, но так уж вышло, что она поджала губы от досады и сжала кулаки. Если бы только она видела её год назад, то взяла бы свои слова обратно; тогда почти каждый образ Маргариты сопровождался каблуками и завитыми волосами. К кроссовкам она быстро привыкла, к тому же в них было удобнее, но вот свыкаться с новой длиной волос пришлось дольше, а рука порой по привычке тянулась расчесать пальцами длинные локоны. Маргарита знала не понаслышке, что такое сиять, и хоть вернуться к прежнему блеску пока не могла, это всё равно не давало другим повод упрекать её за внешний вид. Про себя она думала, что другой на её месте мог и не пережить подобный вечер лета, так что хвала небесам, что она до сих пор топтала землю. Поправив козырёк бейсболки и последний раз посмотрев на двери главного здания, она искренне пожелала не пересекаться с ней и, боже упаси, если они будут на одном факультете. Быстро сбегая по ступенькам, Маргарита плечом задела кого-то уже у самого подножия лестницы, нехило так вписавшись в смутно знакомый запах сигарет. «Глупости! Да миллион людей курит подобные сигареты», — довольно быстро нашлась она с ответом. — Простите, — понимая, что столкнулась она именно с парнем, ей тут же захотелось отделаться от него как можно скорее, да и голову опять заполонили совсем ненужные мысли. Пока Маргарита гадала, могли ли они пересечься как-нибудь раньше, Глеб потянул её за руку обратно к себе, не давая уйти. К загадкам прибавилась ещё одна: «Ему что, не понравились извинения?», но не успела она и рта открыть, как его голос, а главное слова низвергли её в самую пустошь под земную кору: — Здравствуй, маргаритка! Задорный тон, грубое сжатие руки выше локтя, наглость вкупе с ревущим внутри Маргариты драконом заставили её перейти к действиям. Как и учил её тренер, она поспешила развернуться к противнику спиной, предварительно схватив его за руку и перекинув её через плечо, а после, подсекая ногу, согнула немного колени и сделала попытку перекинуть тело. Тренер часто говорила ей, что её сильная сторона вовсе не в физической подготовке, а в ловкости и быстроте действия, только вот Глеб успел среагировать, утаскивая Маргариту за руку за собой. Приложившись головой о плитку, Маргарита списала всю дурь разума на боль в затылке. Пару секунд она просто лежала, распластавшись как лист, и пыталась прийти в себя, жмуря глаза от большого количества солнечного света, потому что бейсболка как назло слетела. Осторожное прикосновение Глеба к своей руке она приняла за «порочное» зачатие своей безопасности, да и дракон внутри будто отравлен был, не спеша изрыгнуть из себя пламя. А всё почему? Наверное, оттого, что он назвал её Маргариткой, мило так и ласково. Пока Глеб, смелея, водил пальцами по её запястью, приподнимая ткань кофты и касаясь обнажённой кожи, мыслями Маргарита уплыла в далёкий мир, а рядом с ним, казалось, лежала и вовсе не она, так спокойна была она внешне. Окончательно перехватив кисть её руки, он немного сжал её и повернул голову набок, наблюдая за лицом «сероглазки» в профиль. «А волосы всё же обрезала. Смело!» — думалось ему, пока указательный палец совершал круговые движения аккурат по выступающей косточке. Скрыться Маргарите так и не удалось, и всё её тело выдавало в ней ту самую «сероглазку», которая приглянулась Глебу. Она обратилась в крайность, изменив стиль одежды, но только изнутри осталась такой же как и прежде, вот он и узнал её по тому, как она держала себя во время разговора с Яной, по походке и тому, как опустила голову, совсем как в тот вечер. Теперь же, чуть приподнявшись на локте и заглянув в её глаза, Глеб окончательно убедился по пятнышку под зрачком левого глаза, что эта та самая девушка, что приходила к нему во сне. Истинно, глаза у неё были сущим наслаждением, клеймом отпечатавшись на обратной стороне его век, и, открывая глаза, он видел её даже наяву. Маргарита откровенно не понимала, что за сбой случился с её системой безопасности и почему дракон до сих пор не расправил крылья и не сжёг дотла нахала. Только вот от его прикосновения по всему её телу проходил заряд электричества, пробуждая в ней жизнь и заставляя содрогаться в неистовом ритме каждую клетку. В горле пересохло, и хоть сейчас она была готова выпить всю «Лилию» до последней капли, поглотив и само отражение шпиля башни. Глеб изучал её слишком внимательным взглядом, казалось, всю вечность напролёт, но снаружи она была спокойна, позволяя вихрю охватить всё, что было под кожей, каждый кровеносный сосуд, а самое главное сердце, которое забилось быстрее не от злобы и страха, скорее, от волнения, что они, наконец, встретились. Паралич Маргариты длился короткие пару секунд, но этого было достаточно, чтобы разум взбаламутился от догадки, что он ей знаком. Не зная, как именно, когда и при каких обстоятельствах они могли встретиться, но телу была приятна его лёгкая, красивая ласка, само его прикосновение отдавало прошлым, будто они были влюблены друг в друга в прошлой своей жизни, и потому сейчас последовала столь бурная реакция. Сентиментальность пожелала взять над ней верх и у неё почти получилось, только разум не поверил ни единому обещанию сердца и вернул Маргарите контроль над телом. Свою руку она вырвала из его ладони далеко не нежно, возможно, даже без всякого кокетства: сам жест был полон отвращения и презрения. Встав на колени, Маргарита потянулась за бейсболкой и нечаянно задела ногтем плитку, поморщившись в лице от неприятного звука. Глеб видел, как она старательно избегала его взгляда, но тело её по-прежнему боролось, и потому её до сих пор что-то удерживало рядом с ним, то, что было ей неподвластно. Один дракон лишь знал, что будь вместо Глеба кто-нибудь другой, от «сероглазки» давно бы уже след простыл, но она послушно находила причины задержаться и теперь поправляла козырёк бейсболки, натягивая его ниже. Глаза сокрыты, пол-лица в тени и лишь чуть приметная дрожь губ выдавала в Маргарите живость. — Такая красивая!.. — Глеб хотел, чтобы она это знала, но произнести почему-то получилось восхищённым шёпотом, который сбил в ней флюгер рационализма. — Ммм? — поддавшись чуть вперёд, Маргарита пошла на поводу не только у женского любопытства, но и у простого желания быть ближе. «От сигарет противный запах, но что-то в нём есть», — скидывая с себя заклятие, она тряхнула головой и поспешила подняться на ноги. За одну секунду она обругала себя на чём свет стоит, но всё же бросила на Глеба последний колкий взгляд прежде чем уйти. Вероятно, начни Глеб и дальше твердить о том, что она красива, Маргарита бы на минуту остановилась и призадумалась над его словами, пытаясь применить их все к себе, надеть на себя, а лучше обмотать себя ими, как сетью, чтобы подобно рыбе никуда не деться и принять то, что ей приготовила судьба. Он мог бы сказать ей, что кожа у неё не блеклая, а аристократически-бледная, длина волос делает её лицо открытым и подчёркивает линию скул и челюсти, ну а одежда вовсе не повод ставить крест на мысли, что под ней не может скрываться что-то ценное. — Неприятно, — бормотала Маргарита в пути, не совсем понимая, что же именно ей было не по душе. Глеб остался лежать на плитке, рука потянулась в карман за пачкой сигарет и зажигалкой, и под удивлённые взгляды проходящих мимо зажечь почему-то получилось себя.