Луна не светит, солнца нет!

Ангел едва ли смела пожаловаться, что лето пошло не по плану, если не считать нескольких помарок и огромной кляксы в её безупречном плане провести оставшееся до учёбы время заоблачно тихо и с пользой. Хотелось бы начать с огромной кляксы, которая оказалась её убийством, но обо всём по порядку, следовательно, начать стоит с помарок, которые раздражали её не хуже комаров в ночи. Вернувшись после подачи документов домой, Маргарита явила матери бледное, напуганное и потерявшее всякий ориентир лицо, отчего Татьяна Борисовна насторожилась и мягко поинтересовалась, если всё хорошо. — Просто нужно побыть одной, — отмахнулась Маргарита, снимая обувь, но голос её был таким отстранённым, что казалось, будто она ткнула пальцем в небо и весьма удачно ответила впопад. — Я, оказывается, Маргаритка, представляешь? Татьяна Борисовна с прищуром в глазах проводила дочь до комнаты, но давить и заваливать её вопросами не хотелось, лучше было подождать и тогда ответы сами придут к ней, тем более Маргарита была болтушкой и почти всем делилась со своей матерью. Упав на мягкую кровать комом непонимания и откровенной насторожённости, она распростёрла руки в стороны и уставилась в потолок бесцветным взглядом, и увидь её сейчас Глеб, он бы точно поразился подобной пустоте, хоть она и была ему уже знакома. Поток мыслей стал единственно-важным и живым в комнате, хоть телом Маргарита продолжала существовать, только делала она это без всякого волшебства, будто превратилась в бесчувственное железо. Вниманием завладела ссора с собственным драконом, которая началась ещё на обратном пути домой. Его хвост нервно бил по земле, пасть спешила раскрыться и сказать что-то в своё оправдание, но Маргарита была безжалостна и сыпала градом претензии в таком быстром ритме, что каждое слово походило на удар хлыста, так что в воздухе раздавался щелчок. Всё её раздражение и злоба сводились к тому, что она слишком мягко обошлась с тем парнем, ведь внутри неё явно горело желание услышать хруст его костей. Стоило ей вспомнить его прикосновение к руке, как ладони сами поспешили накрыть лицо, чтобы скрыть свой стыд. Щёки превратились в два жерла вулкана, но она упорно вжимала руки сильнее, будто пальцами могла прорыть тоннель к себе в мозг и наконец разобраться, что же там загноилось, раз всё обернулось таким образом. Прикосновения Глеба до сих пор не отпускали её, и дракон сделал это остовом своей защиты, и как только ему выпала возможность вставить слово в пылкие обвинения Маргариты, он поспешил затмить её взор картинкой ощущения. Для себя она нарекла его «чокнутым», которого надеялась больше никогда не встречать в своей жизни. Очередного произнесённого им «Маргаритка» она могла не выдержать, и причин, чтобы верить в это, было достаточно, и одна из них была как раз та самая картинка, так хитро подкинутая драконом. Казалось, Глеб пытался убедить её, что опасность ей не грозила, ведь сами прикосновения отдавали смутно знакомым прошлым и были так нежны и осторожны, что их впору было счесть за любящие. Тут-то Маргарита и попала в ловушку собственных убеждений, ведь она свято верила, что тот, кто любит её, никогда не стал бы причинять ей боль. «Да разве можно полюбить с первого взгляда?! — отрывисто убирая руки от лица, она тяжело вздохнула и клацнула зубами. — С первого взгляда можно только понравиться, и то это касается лишь внешности, а для любви нужно кое-что большее». Всё же Маргарита всячески отказывалась верить в драконьи доводы и упрямо искала возможность опровергнуть его картинки. «Чокнутый» уходить из её мыслей не торопился, продолжая мучить её даже физически; тело почему-то до сих пор ощущало его пальцы и в том месте, где он поддел край рукава, её касалось лёгким движением перо, нелепо доказывая ей нежность. Если отбросить упрямство рассматривать всё под углом угрозы и приправой из недоверия, то Маргарита смело могла бы провозгласить сам жест намного интимнее поцелуя, будто ему удалось незаметно прокрасться в её тайны и найти ключ от сундука, где она прятала сердце. Встреча была короткой, но она хорошо запомнила его и теперь была уверена, что узнает его при любом раскладе хотя бы по татуировкам на руках, а про его взгляд уже и говорить нечего. Глеб смотрел на неё по-чёрному, будто желал выплеснуть ей прямо в лицо болото из самого своего нутра, открыть, если понадобиться силой, рот и залить прямо в глотку смердящую жижу, а после ласково назвать «маргариткой» и бросить её на распад. Столкнись они губами, во Вселенную произошёл бы колоссальный выброс энергии, свет померк бы, и всё бы сбилось с пути, прямо как сейчас, когда Маргарита не понимала, что же именно с ней случилось, что она до сих пор страдала из-за него. Через пару дней она вернулась к прежнему ритму жизни, регулярно посещала тренировки и в свободное время готовилась к учёбе, повторяя школьный материал и читая дополнительную литературу, которая, по её мнению, могла бы ей пригодиться. Поход за канцелярией стал очередной помаркой в её планах, поскольку покупать тетради, ручки и прочую ерунду пришлось одной. Татьяна Борисовна была вынуждена отказаться ввиду плохого самочувствия из-за жары и, обмахиваясь первым попавшимся на тумбе журналом будто веером, просила Маргариту не надевать кофту. — Ну скажи мне, зачем она тебе? На улице такая духота, ещё упадёшь в обморок, — переходя на угрозы, она ступила на тонкий лёд, но, видя по задумчивому выражению лица дочери, что можно продолжить, решила надавить на больное. — Вот лишишься сознания, и какой-нибудь добрый человек решит помочь тебе, а для этого ему точно придётся прикоснуться к тебе. Маргарита скривилась, как только представила, что к ней прикоснутся чужие руки, да и недавнего опыта ей хватило с лихвой. Расставаться с любимой кофтой не хотелось, но и слова матери возымели на неё нужный эффект. Закатывая рукава, она невольно замерла на несколько секунд, когда пальцы коснулись запястья, и её пронзила мысль, что тот «чокнутый» рядом, стоит ей обернуться и она обязательно увидит его. — Всё, о большем не проси, — поставив этими словами лимит в «обнажении», Маргарита схватила бейсболку и закинула на плечо рюкзак. Будучи не особо привередливой и подгоняемая желанием вернуться скорее домой, она брала первое, за что цеплялся взгляд. С ручками пришлось повозиться чуть дольше, выбирая себе именно гелевые. В музыке познания Маргариты были скудными, но она точно знала, чем именно её привлекла стопка нотных тетрадей. Изображение скрипичного ключа на обложке отозвалось гулкой мыслью в черепной коробке, заставив её вспомнить татуировку «чокнутого» на безымянном пальце той самой руки, которой он схватил её чуть выше локтя. Качнув головой, будто этим движением можно было сбросить мысли подобно тому, как дерево сбрасывает листву по осени, она отложила тетрадь обратно и намеренно прикусила язык, чтобы боль вернула её в реальность. У «чокнутого» появилась пара, как у самой настоящей твари: косые взгляды, провожающие Маргариту, были довольно красноречивыми. «И чем им только не угодила моя одежда? Чистая же ведь! То же мне, критики», — раздражалась она всё сильнее, хоть внутри и понимала, что это того не стоило. Хихиканье за спиной и шёпот, который некоторые даже не пытались скрыть, заставляли её сжимать ладони и неустанно повторять в голове, что самое главное, что она выжила, а остальное приложится. Только вот малыш, невинно задавший вопрос своей матери, стал последней каплей: — Мам, а почему эта тётя так странно одета? Разве сейчас не лето? Ей хотелось заткнуть их всех, или самой стать глухой, чтобы только это прекратилось. Раньше, ловя отзвуки подобных комментариев, Маргарита убеждала себя, что это не стоит её внимания и вообще ей нет дела до чужого мнения, ведь они даже не знакомы и права судить её никто им не давал. Только вот она слишком долго давила в себе свои слабости, не подозревая, что в один день они всё же могут вырваться и взять над ней верх в самый неподходящий момент. И мысль об учёбе добивала сильнее, ведь подобное предстояло выслушивать каждый день, а уверенности, что ей хватит сил выдержать, почему-то не стало. Ускорив шаг и едва сдерживая всхлип, Маргарита направилась к лестнице, ведущей к выходу. Она специально выбрала длинную дорогу, чтобы избежать дотошные взгляды, от которых задыхалась. Движения её были резкими и порывистыми, и оттого ногтями она царапнула дверь и только со второй попытки схватилась дрожащими пальцами за ручку. Угол показался ей спасением, но это была и клетка, куда её загнал страх перед миром. Прибившись как можно плотнее к стене, Маргарита подтянула к груди согнутые в коленях ноги, обхватила их руками и стала раскачиваться. Губы искусаны в кровь, и мать снова будет ругаться, ведь она совершенно точно догадается, что у дочери случился «приступ». Поначалу в подобном нервном состоянии Маргарита просыпалась чуть ли не весь месяц напролёт, чем пугала не только мать, но и саму себя. Она думала, что это давно осталось позади, ведь последний «приступ» случался с ней ещё осенью, и теперь, отрезав себя от людей, мысли её в лихорадке и поиске ответа, что же случилось. Маргарита отказывалась верить, что все её мечты не просто поседели, но умерли. Последнее время она только и жила мыслью, что отправится учиться и вернётся тем самым к жизни, но сегодняшняя «выходка» сознания бессовестно страшила её, заставляя надежды гноиться. Слёзы катились вниз по щекам, бейсболка натянута как можно ниже, голова тоже опущена вниз, и только вопросы восставали в ней, возвышаясь громадинами. «Как мне справиться с университетом, если я даже купить чёртовы тетради не могу?» — утробный крик внутри, и она вся — полнейшее ничтожество. Ощущение собственной никчёмности заставило Маргариту зажмурить до боли глаза. Чужие взгляды и перешёптывания обрушили на неё давящую пустоту. Одиночество стало не просто острым, но рубящим, и будто топором по нервным узлам её слабостей, отчего одной рукой она давила на грудь. Казалось, ещё немного и Маргарита достанет своё собственное сердце, в отвращении сожмёт его в своей ладони и превратит в слиток золота — пусть хоть где-то будет у неё цвет солнца. Она — дерево без жизни, сухая и потрескавшаяся, подуй на ней и всё посыплется. Рваные вдохи и выдохи лишь через секунду или две, лёгкие в горьком яде, и из последних сил Маргарита пыталась выбросить себя из круга, в который заключала себя сама же. Желание ощутить мягкие и тёплые материнские объятия придало ей волю к жизни. Хотелось хотя бы ещё один раз позволить себе понежиться в бескорыстной заботе и вдохнуть родной запах дома. Татьяна Борисовна знала, как вернуть свою дочь в чувства, как придать ей красок и сил, но теперь её рядом не было, и Маргарите пришлось собирать себя самостоятельно, с особой скрупулёзностью вспоминая всё то, что делала мать, когда вытаскивала её с той стороны. Она всегда говорила с ней ласково и неторопливо, и её слова, выученные будто гимн, звучали в голове, заставляя Маргариту сбавить темп паники. Дыхание пришло в норму пару минут спустя. Рукавами кофты она вытирала лицо, даже не замечая, как губы неустанно шептали: «Я сильная, сильная, сильная!» Дрожь в пальцах была едва заметна, когда Маргарита начала спускаться по лестнице, да и перила, за которые она держалась, были единственными, кто мог поведать этот её секрет. Ноги ватные, но послушные несли её прямо домой, где первым, кого она увидела, был отец. Перед ним ей хотелось быть ещё сильнее, почти что скалой, хоть до этого ей было ой как далеко, но ведь главное — хотелось, а дальше уж как получится. — Привет, пап. Уже вернулся с работы? Сильно устал? — Маргарита старалась вести себя непринуждённо, хоть и прятала заплаканные глаза, притворившись, что никак не могла развязать шнурки и ей срочно нужно было опуститься на корточки. — Как обычно, кто-то приходил жаловаться, что в отчёте допущена ошибка. Я, конечно, всё перепроверил, но найти так ничего и не смог, — будничным тоном закончил Леонид Петрович. — Мама сказала, ты за покупками ходила. Всё купила, или ещё что-то нужно? Понимая, что «прятаться в шнурках» дело гиблое, Маргарита взяла себя в руки и наконец выпрямилась. Бейсболку она повесила на крючок, а потянувшись к застёжке на кофте, отметила с явным удивлением, что рукава до сих пор были закатаны. Признаться, Леонид Петрович тоже это приметил и решил для себя, что этим обязательно нужно порадовать жену. — Купила всё, что может понадобиться. На первое время должно хватить, а потом уже докуплю, если будет надо, — подняв с пола рюкзак, она направилась к себе расставлять всё по местам. Вскрывая упаковку с ручками, Маргарита взяла с себя слово, что даже если учёба будет казаться ей адом, она всё стерпит, но только бы, вернувшись домой, видеть счастливых родителей и себя. Татьяна Борисовна вскоре пришла звать дочь на ужин, но перед этим, конечно, в подробностях расспросила, как всё прошло. Маргарита не хотела расстраивать мать своим «приступом», а потому решила его опустить, а позже, когда она останется наедине со своими мыслями, обязательно выкинет это и из своей памяти. — Вот и славно. Я была уверена, что ты со всем справишься сама, а теперь быстро идём ужинать, пока папа не съел всё, — Татьяна Борисовна так и сияла от гордости за дочь и, быстро поднявшись с кровати, направилась на кухню, махнув рукой и призывая следовать за ней. «Если бы ты и папа только знали, чего мне это стоит!..» — всё же комнату Маргарита покинула с улыбкой, и едва ли можно было сказать, что жизнь ей была в тягость. В окружении близких и родных людей она была готова на любой подвиг, пусть хоть ей и придётся окружить себя «чужаками». За ужином Маргарита была рассеянной и не пыталась даже вникнуть в разговор. Фразы, которые она вставляла, были ни о чём и лишь служили блеклым подтверждением, что она сидела за столом. Никита, её брат, активно спорил с родителями о пирсинге губы, но отец был непреклонен, а мать, уже высказав своё мнение, молчала. Если постараться, то можно было переубедить их, к тому же родители особой строгостью не блистали и многое позволяли своим детям. Татьяна Борисовна была доброй и милой женщиной, чуть пополневшей после вторых родов, но это только придавало ей прелесть. Руки у неё всегда были мягкими, отчего её объятия вызывали быстрое привыкание, а для Маргариты так и вовсе служили утешением. Она старалась поддерживать «мирные отношения» между братом и сестрой, но с порядком в доме всё же справлялась лучше. Никите непременно хотелось поддеть сестру, и потому он всячески доставал её, выводя на эмоции, так что порой доходило до драки, если только дракой можно назвать то, что Маргарита, хватая швабру, бежала за ним в комнату и пыталась огреть по спине. Самому Никите ничего не оставалось, кроме как вовремя успеть закрыть дверь, иначе их стычка грозила закончиться порчей имущества, как в тот раз, когда они сломали швабру: замешкавшись, он позволил ручке скользнуть в дверной проём, но тут на неё обрушилась дверь, раздался треск, а после и недовольный голос матери. Внешне Маргарита походила на мать, и, разглядывая её фотографии, сделанные в девяностые, она находила явное сходство, и если бы только Татьяна Борисовна ходила с короткой стрижкой, то вряд ли бы кто различил, кто на самом деле был изображён на фото. Занимаясь воспитанием детей, Татьяна Борисовна, напротив, похорошела и на вопрос подруг, как ей это удаётся, она всегда любила отвечать следующее: «Да разве от семьи может быть вред?» Леонид Петрович обеспечивал семью, работая в одной крупной фирме, и отличался порой жёсткими нитями в характере. Бывало, его ни за что нельзя было переубедить, тут даже жена была бессильна, но дети его обожали и знали, что отец всегда будет на их стороне. Даже когда они разбили соседям окно на первом этаже и получили от них добрую порцию ругани, Леонид Петрович встал на их защиту, громко заявив, что не позволит кому-либо оскорблять его детей. Ему уже перевалило за сорок, но он по-прежнему оставался в форме, носил очки, помимо костюма делавшие его солидным, и по вечерам смотрел новости. — Ритусик, ну хоть ты скажи папе, что в проколе губы нет ничего криминального, — Никита обратился за помощью к сестре, состроив жалостливую мордочку. — И не собираюсь я становиться готом, мам. Никита перешёл в выпускной класс и потому этим летом решил отдохнуть по полной, понимая, что следующее лето будет забито сдачей экзаменов, выпускным и поступлением в университет. Нередко в нём играло желание бунтовать, но мать считала это нормальным, тем более любой подросток в его возрасте думает, что он знает всё намного лучше всех остальных, и не раз напоминала мужу, что он и сам был таким же. — Ритусик, ответь уже что-нибудь, — привлекая к себе внимание, Никита ущипнул её и уставился на неё удивлёнными глазами. — Хватит летать в облаках, когда на кону стоит судьба моей губы. Маргарита враз сбросила с себя оцепенение и, отложив вилку, встала из-за стола. — Сам ты «Ритусик», — раздражённо бросила она перед уходом в комнату, отдалённо слыша, как тяжело вздохнула мать. Она не терпела, когда её имя коверкали подобным образом, и все в семье об этом знали, а потому она была уверена, что Никита сделал это специально, чтобы только побесить её. В комнате к ней вернулось прежние переживание, связанное с поступлением и недавним «приступом». Маргарита всё гадала, как она справится со своей проблемой, если подобное вдруг случится во время лекции. Успокаивало, что к осени похолодает, и никому не будет дела до её закрытой одежды. Маргарита уже знала, что заводить друзей не станет. За прошедший год она оборвала все связи со своими школьными подругами, так как чувствовала разрыв в общении. Как-то она попыталась наладить с ними контакт, даже пригласила к себе домой, думала, что это поможет ей быстрее прийти в себя после изнасилования, но разговор всё не клеился. Мыслями девчонки были заняты поступлением и бурно обсуждали, кто куда подал документы, а уж когда всплыла тема о парнях, то Маргарите и вовсе стало не по себе. Она чувствовала себя чужой среди них и всё никак не могла найти себе место в их мире; рассказать им о случившемся было стыдно, да и сил не было, реплики её были сухи и коротки, что настораживало, ведь раньше Маргарита едва ли могла держать язык за зубами. Лена пыталась узнать у неё, что случилось, но идти ей навстречу Маргарита отказалась, понимая, что в прежний круг друзей не вернуться. Она слишком изменилась и больше не сможет быть той задорной девчонкой, которую все так любили. Заводить с кем-нибудь дружбу сейчас не было никакого вдохновения, слишком многое в ней перетёрлось и высохло, чтобы подпускать кого-нибудь к себе близко. Та самая клякса, которая оказалась её убийством, случилась с Маргаритой в августе. Непонятно почему и как, но с тренировки она возвращалась в темноте, да ещё и путь выбрала себе короткий, между многоэтажками и различными тупиками. За плечом сумка, на ней то самое сиреневое платье, и чей-то липкий взгляд блуждал по её телу, как царь в собственных палатах: по-хозяйски и ревностно. Маргарита ускорила шаг, желая быстрее добраться до света, стекающего из-под обшарпанного плафона ближайшего фонаря. Ей почти удалось ступить в мутный круг золота, как вдруг на плечо ей легла холодная рука, а в нос ударил запах сигарет. Снова ей было неприятно, а, ощутив чужое дыхание сзади на шее, жуть пробралась ей под кожу и шепнула бежать со всех ног. Маргарита бросила сумку и рванула с места изо всех сил, наплевав, что в босоножках бегать не совсем удобно. Пытаясь сбить со следа своего преследователя, она как можно чаще сворачивала за угол, порой даже возвращалась назад и молилась, чтобы очередная дорожка не вела в тупик. Луна светила неприветливо и устало, будто делала людям одолжение своим появлением на небе. Свет от неё исходил пренебрежительный и зябкий, так что сразу появлялось желание обнять себя руками и укрыться. «Точно, укрыться!» — завидев в паре метров машину, Маргарита бросилась к ней. То, что случилось далее, показалось ей до боли знакомым, будто она когда-то уже залезала под машину в этом самом платье. Вскрик. Руки на щиколотках. Сердце отбивало ритм чуть ли не в горле. Её рывком потянули обратно и попытались развернуть на спину. Преследователь оказался тем самым безликим «незнакомцем» с ужасными тёмными руками. — Отстань от меня! Отстань! — заходясь в хрипе, кричала она. Кожу на коленках жгло, и Маргарита была уверена, что разбила их в тот самый момент, когда ненавистные руки потянули её из-под машины. Отбиваясь ногами, ей удалось ударить «незнакомца» в плечо, тем самым оттолкнув назад. У неё оказалась секунда на спасение, которой она незамедлительно воспользовалась. На бегу утирая слёзы, чтобы разобрать дорогу, Маргарита свернула за очередной угол дома. Лёгкие требовали хотя бы минуты перерыва, в боку кололо, и, быстро оглядевшись назад, она позволила себе совсем крошечный отдых. Дышала она как можно тише, чтобы не выдать сбивчивым дыханием своё «укрытие». Взгляд с тела исчез, и Маргарита решила осмотреться вокруг. Стоило ей только развернуться, как под рёбра ей забили сталь ножа, рукоять которого украшали непонятные надписи. Рану жгло, ткани разорваны, а её взгляд, полный непонимания, устремился на убийцу. Схватившись за его одежду, чтобы устоять на ногах, Маргарита разлепила сухие губы и хрипло выдавила: — Мы знакомы? «Незнакомец» вытащил нож, и она была готова поклясться, что в тот момент он довольно усмехнулся. Взяв её свободной рукой за плечо, он наклонился к ней ближе и, прежде чем толкнуть на асфальт, с весомым удовольствием произнёс: — Да, маргаритка, знакомы. Лежать на асфальте было холодно, но ещё холоднее стало, когда она сосредоточила свой взгляд на «незнакомце» и осознала, что с него, наконец, стала спадать тень и образ его просветлел настолько, что она смогла различить черты лица. Им оказался тот «чокнутый», которого она встретила перед университетом: те же светлые волосы, полные губы, с цветом глаз она путалась, не зная, зелёные они или серые, а руки покрыты были татуировками. Как только он присел рядом на корточки, Маргариту тут же ударило могильным холодом. Она попыталась отползти от него, чувствуя отдалённо, что он ходячий мертвец, которому чужды человеческие слёзы. Левой рукой он схватил подол её платья и дёрнул на себя, после чего принялся вытирать лезвие от крови. Зажимая рану, Маргарита, как ненормальная, следила за его движениями, поджимая губы от боли и досады, что нож он вытирал именно об её платье, унижая её тем самым лишний раз. Когда он потянулся к её щеке, она оскалилась и дёрнула головой в сторону. Волосы пышной волной упали на его руку, прикрывая татуировку волка и месяца. И всё же Маргарита смогла ощутить прикосновение его пальцев к щеке, и в ту же секунду она подняла на него свои утомлённые глаза. Он стал свидетелем её смерти, стал причиной её смерти, но это было именно тем, что она ждала — смерть, после которой она возродится. Она оказалась у разгадки своей тайны, да и он посмотрел на неё столь многообещающе, что, проснувшись с колотящимся сердцем, она знала, что это далеко не конец. «Мы ещё встретимся, я точно знаю».

***

Её имя звенело в голове Глеба, и будь это просто полевые колокольчики, то он, возможно, и слова бы не сказал, но то звенели колокола высочайшего тона. Её взгляд въелся в него, как сок черешни в белую ткань, и даже после стирки не отмыться, не избавиться, не скрыться. Её кожа была приятной, наверное, пахучей, и повсюду растерянность от того, как быстро она стала завладевать им. Ритмично вбиваясь в разгорячённое тело русоволосого ангела, Глеб мыслями был с другой, представлял, как хороши были бы изгибы её тела, какими бы были её стоны и о чём она бы просила его, что бы шептала ему сладким, пламенным тоном. Яна пыталась привлечь его внимание, сильнее впиваясь ногтями во влажную от пота кожу и чуть ли не выкрикивая его имя, но Глеб не замечал её стараний. Вдавливая её лицом в кровать, он опустил руку ей на поясницу и заставил прогнуться ещё сильнее, так что у неё хрустнул позвоночник. Глаза закрыты вовсе не от удовольствия, просто так было легче представить сероглазую Маргариту, ставшую его целью, ту, что подпалила в нём азарт. Она почему-то виделась ему по-штормовому страстной и свободной, стоит её только правильно расположить к себе, и именно это и подогревало интерес: её хотелось завоёвывать. Когда они оба обессиленно рухнули на смятые простыни, Яна, не успев перевести толком дыхание, с обидой в голосе сказала: — Ты был не со мной, я чувствовала отчуждённость. Словно ты трахал другую, а не меня. И ты злился, — она повела рукой в сторону, пытаясь сжать его ладонь, но Глеб вовремя одёрнул руку. — Ты и сейчас злишься, что её нет рядом с тобой. Удивительно, как тонко женщина чувствует, когда мужчина принадлежит не ей, и как слепо верит, что может это изменить. Вот и Яна не унывала, подбадривая себя тем, что раз он занялся сексом всё же с ней, то окончательно ещё ничто не потеряно и у неё есть шанс. Глеб думал соврать ей, сказать что-то милое и успокаивающее, например, что кроме неё у него никого нет и думает он только о ней, но то ли не было в этом смысла, то ли он окончательно запутался в своей лжи. Врать самому себе он был мастером, потому до последнего убеждал себя, что Маргарита — это яркость, вспышка амбиций и его маленькая прихоть, а самое главное, что ей никогда не стать чем-то большим. Её губы манили, и ему понравилось, как она моргала, пока лежала на плитке, — таинственно и притягательно. Её одежда — вскрик в темноте его мира, призыв, мольба, отчего он не удержался и принялся прямо там, перед ступенями в университет, «оголять» её тело. Её голос чуть напуган, но как же он горд и волен, стоит ему только отнестись к ней с нежностью, как она откликнется всем своим естеством, спрячет когти и начнёт ластиться, подобно кошке. Везде «её», звучащее чарующе и горько, ведь она всегда настороже, всегда готова к бою, что он без понятия, как подступиться к такой сильной. Быть нежным? Не его стихия, значит, Маргарите придётся мириться с тем, какой он есть на самом деле. Пылкие мысли не покидали Глеба всё лето, и вскоре Маргарита стала его идеей фикс, и сколько бы он не переубеждал себя, что это всё зря, она никак не хотела покидать его, всюду следуя по пятам. Стоя на сцене, когда толпа кричала его имя, Глеб истинно считал себя стоящим выше всего. Он замер на месте, притворился на миг «живым», но взгляд у него был диким, как и мысли. От него исходила пугающая энергетика, готовая пожрать любого, но в первую очередь, конечно же, Маргариту, чтобы грубо нагнуть её вниз, услышать хруст, насладиться треском ткани, провести пальцем по её податливому рту и… Он представлял, как малышка нежно обхватывала бы его член своими влажными губками, а он бы обязательно сдерживал себя, чтобы не толкнуться ей в самую глотку. Он бы не хотел, чтобы она давилась. Хотел бы, чтобы она смотрела ему прямо в глаза, чтобы чувствовала его власть над собой, чтобы проявляла смирение, читая команды в самых его глазах. Женщины… он ненавидел их. Они — самое настоящее воплощение зла и порока, они обманывают. Их ничто не интересует, кроме обольщения мужчин, оттого их тела и пропитаны ядом. Женщины — это слабость. Мерзость. Это то, от чего следует бежать. Женщины — это тошнота, что подкатывает к самому горлу, останавливаясь на кончике языка. Это скверна, от которой нужно очиститься, ведь от них столько бед, что он не в силах сосчитать их все. Глеб — мужчина, воплощение власти, вседозволенности. Он использует женщин, потому что у него, как у мужчины, есть права, а у женщин их нет, они ведь низкие существа, которые достойны боли и презрения. Женщина пользуется своим телом, как товаром, чтобы получить желаемое, а в желаниях у неё лишь одни сплошные удовольствия. Что может женщина? Ничего. Глеб, что же ты будешь делать с ней? Что ты будешь делать со своей маргариткой? Он хотел к ней. Он затеял одну очень интересную игру, поэтому она нужна ему. Да, она противна ему, но сыграть всё же было нужно. Потому что он помнил о ней весь чёртов год! Он пытался похоронить её заживо в земле своих воспоминаний. Ждал, чтобы она сгнила, чтобы её начали пожирать черви. Он хотел, чтобы это прекратилось, чтобы её не было не только в его жизни, но и во всей вселенной. Яна! Ты ведь красивая девушка, юная и с мягкой кожей. Так заставь его забыть о ней. Поцелуй его своими пухлыми губками и коснись его щеки своими длинными ресницами. Сделай так, чтобы он назвал тебя милой. Заставь его передумать. Что в ней такого, Глеб? Почему ты мысленно опекал её всё лето? Зачем тратил на неё своё время? Это не имело значения. Ему просто нужно было заполучить её, потому что он этого хотел, а у желаний не должно быть оправданий. У «хочу» не должно быть причины. «Ты просто хочешь, осознаёшь, что тебе это нужно. Хочешь, как никогда прежде». Такого раньше не было. Он на сцене, он в дыму, он в молчаливом крике, и никто вокруг даже не подозревает о том, как всё ревёт внутри него, призывает к покою, просит, умоляет, заклинает, и отдалённо слышится шёпот, что вся грязь исчезнет сразу же, как только он утопит Маргариту в своей черноте. Глеб на дне, мёртвому ничего не нужно, он ведь даже не дышит, но вдруг, как будто в небе сверкнула молния, мир раскололся, и он захотел её тело. Она стала красным пятном в его жизни, принуждая искать встреч, чтобы только высвободить всю накопившуюся энергию. Неожиданно ему захотелось мести, за все эти страдания с «сероглазки» хотелось взять сполна, пустить ей кровь и стать остановкой её сердца. Для себя Глеб решил, что перед смертью обязательно искупает её в грехе, разворотит её до невозможности, а после возьмёт осколок зеркала, которое она разобьёт в порыве, когда поймёт, во что превратилась, и вскроет её легко и весело, находя наконец успокоение в том, как у неё будут закатываться глаза и изо рта потечёт кровь со слюной. Всё собиралось вокруг неё. Вертелось вокруг неё. Маргарита — центр, который он создал собственными руками, не просто очередная пустота, которую он хотел заполнить, а нечто большее. Совсем скоро Глеб надоел самому себе, ему надоело всё: и одиночество, и роскошь, и ночь. Казалось, все они перессорились между собой, вмиг став заклятыми врагами, что нарушало привычный ритм его жизни невыносимым осознанием, что ему самому это не исправить. Мысли о других девушках угнетали его в особо страшной форме, будто это было предательством по отношению к Маргарите, но оттого хотелось только сильнее выебать какую-то девчонку, чтобы назло ей, чтобы доказать себе, что он единственный хозяин своих костей. Повсюду яркая жуть, которая, казалось, только усилилась, взгляд его устремлён в никуда, и ощущение, будто он воронка в земле от взорвавшейся Царь-бомбы, а Земля его вовсе не Новая, она Старая. Какой вздор!