Луна не светит, солнца нет!

Я знала, что проснусь одна, но всё равно до последнего надеялась, что он остался со мной. С ним было настолько приятно, что я могла выкинуть свою гордость на свалку в один короткий миг, лишь бы вновь ощутить на себе его руки, прикосновения которых дарили мне нечто неземное, что мне даже сложно описать это словами. Когда я рядом, Глеб становится таким чутким, заботливым, старается ради меня быть хорошим, но даже если это не так, никто ведь не запрещает мне так думать и верить во весь этот бред, что я себе придумала. Я засыпала с ним в одной постели уже второй раз, но до сих чувствовала себя странно в его присутствии. Он был так близко ко мне!.. Так близко, что я могла слышать его дыхание, чувствовать, как он выдыхал горячий воздух, и тот врезался мне в кожу совсем не грубо, а ласково так, почти щекотно, ведя поток частиц по моей щеке. Мне нравилось, как он водил руками по моим плечам и спине, успокаивал меня, и мне даже показалось, что он волшебный, потому что только это могло объяснить, откуда он знал, когда нужно надавить на меня, а когда ослабить свою зверскую хватку, чтобы я сама сделала всё так, как хотел того он. В его объятиях я чувствовала себя совсем маленькой, но, на удивление, уязвимости не было, и дать ему в нос можно было в любой момент, только было бы желание. Глеб в такие моменты будто становился моим небом, а я была крошкой-звездой, единственной, кто освещал ему путь, и оттого он так ценил меня и… любил? Я точно знаю, что нравлюсь ему, а дальше уже всё, мрак, и моего света недостаточно, чтобы разгадать эту тайну или же хоть немного подсветить, будто фонарём, то месиво из его эгоизма и жестокости, чтобы смягчить твёрдость характера. Я долго-долго водила руками по кровати, перекатывалась из одной стороны в другую и обманывала себя, что если сделаю так ещё раз, то он обязательно вернётся ко мне. Заснула с болью в груди и проснулась тоже с ней, отличался лишь её характер. Сергей поступил как самая настоящая скотина, и думать о его словах — одно сплошное самоистязание, поэтому всеми силами я и дракон пытались выкинуть его из головы. Я, быть может, и впала в свой приступ, но всё прекрасно слышала, просто не могла найти в себе силы отреагировать на его злобу и жажду унизить меня и Юлю. Пусть сам засунет себе ту бутылку как можно глубже в глотку, чтобы мир никогда больше не слышал его мерзкий голос. Стоит его тону и интонации даже отдалённо пробраться в моё сознание, как у меня тут же вставали дыбом волосы на руках, и нечто мерзкое, высасывающее из меня всё доброе и светлое, мою уверенность и чувство защищённости, а в ответ впрыскивающее мне под кожу один лишь яд разрушения, охватывало меня и доводило чуть ли не до беспамятства. Нужно срочно думать о чём-то другом, о ком-то, у кого выразительные черты лица, пухлые губы и трава в глазах, в которых мне так и хочется поселиться навеки, но можно и короткую минуточку, чтобы только слиться с ним в одно целое. Вместо этого во мне снова боль нашего расставания, всё тело ломило, будто я вернулась со своей первой тренировки по самозащите, и веки были такими тяжёлыми, что меня вновь тянуло в сон. Покрывало злило, путаясь у меня между ног, но я упорно старалась натянуть его до самого подбородка, наплевав на слабость в пальцах. Не могу понять, мне холодно оттого, что я ползала по холодной плитке и простудилась, или же потому, что рядом нет Глеба и я простудилась? Ясно лишь одно: у меня озноб. Спала я очень плохо и уже успела пожалеть, что уснула в его объятиях, но как не уснуть, когда рядом с ним по телу разливалось тепло, дракон ластился к его груди, пытаясь уловить его сердечный ритм, и мне просто хотелось отдохнуть? Только вот потом он ушёл, и мне стало плохо, дурь подкатывала комом к горлу, и в голове эхом звучали слова о той самой бутылке. Казалось, Сергей угрожал не Юле, а именно мне, будто хотел окунуть меня в некие воспоминания, сломать меня окончательно, чтобы я больше не открывала рта и не кричала. Лишь бы всё это было сном, ведь мне это могло и присниться, верно? Мой разум не понимал, где реальность, а где вымысел, и тот летний вечер выковыривал из меня покой, отдавая взамен тупую боль, и мне до хрипа в горле хотелось орать на весь простор поля под чистым небом, но я не могла. Тело казалось мне ватным, и руки совсем не слушались меня. Я водила пальцами вдоль бёдер и содрогалась всем телом каждый раз, как вырисовывала в голове стеклянную бутылку. Внизу живота вновь неприятно закололо, и я свернулась в клубок, взяв в рот конец покрывала, чтобы не скулить, как бешенная собака, которой прострелили лапу. Я вела себя тихо, как мышь, так, как мне и велели, потому что до дрожи в пальцах боялась этой чёртовой бутылки, которая стала для меня реальнее моих коротких волос. Мои метания по кровати мало чем помогали, наоборот, я сильнее запутывалась в покрывале, собрала в комок одеяло, а в конце ещё и сбросила на пол подушку. Мне уже было всё равно, что я творила, только бы это помогло унять тот огонь, который охватил меня изнутри, пожирая меня без наркоза. Сперва он нацелился на мой живот, и как бы я не водила пальцами по дрожащей от напряжения мышц коже, всё было тщетно. Огонь пробрался и в мои кости, отчего движения приобрели некую тупость и тяжесть, и я ждала, когда раздастся хруст, чтобы мне свернуло шею и я, наконец, успокоилась. На лбу и на шее выступил пот, но помыться я не торопилась. Веки вновь ощущались свинцовыми, и меня затянуло в сон с рванными дырами. Проблески реальности, когда я просыпалась и видела свою комнату, пахли по-новому, не так, как я привыкла, и вскоре я поняла, что это был запах Глеба. Из своих терзаний во сне я вырывалась наружу лишь ради этого запаха, чтобы сделать глубокий вдох и сказать себе, что всё хорошо. Дракон едва ощущался во мне, и я так боялась его потерять, что стала молиться, только бы он не оставлял меня. Страшно, когда тебя покидают те, кого ты любишь. Прийти в себя мне удалось ближе к полуночи. Разлепив веки и протерев глаза пальцами, чтобы стереть с ресниц влагу, я уставилась на часы, висевшие на стене. Наблюдала за секундной стрелкой и высчитывала удары сердца. Покрывало теперь уже душило меня, будто саван, так что пришлось сбросить его на пол. Умирать так рано я не хотела, тем более без Глеба, когда он так далеко, когда его нет рядом. Немного повалявшись в кровати и поглаживая себе живот, задрав край майки, я оглядывала свою комнату, будто оказалась здесь впервые, и гадала, понравилось ли ему здесь. Мне хотелось сделать ему приятно, понравиться ему, и чтобы мой окружающий мир ему тоже нравился, и… Точно, моя мама! Я помню, что они виделись, разговаривали, а потом он уложил меня спать. Неужели моя мама позволила ему это сделать? Лишь теперь вспомнила, что я сама попросила об этом, но так было нужно, потому что на тот момент Глеб был моей единственной надеждой выжить. Как бы сильно не ломило тело, я всё же поднялась с кровати. Голова закружилась, и я быстро прижала ладонь ко рту, боясь, что меня сейчас стошнит, но всё обошлось. Выйдя из комнаты, я сразу направилась на кухню, видя полоску света, которая пробивалась через неплотно закрытую дверь и манила к себе своей мягкостью. Охваченная мыслью, что ещё немного и мама обнимет меня, я бросилась к дверям, с силой распахивая их, так что ручка с грохотом врезалась в стену, а из комнаты брата донеслось глухое ворчание. Я даже представить себе не могла, что за каких-то пару часов столь сильно могла соскучиться по маме! Не передать, как безумно я вела себя, не просто обнимая, а стискивая её в своих объятиях. На глаза навернулись слёзы, и мне стоило большого труда сдерживать всхлипы, так что пришлось уткнуться носом ей в плечо, а губами чуть прихватить ворот её махрового халата, чтобы только она не слышала мой жалостный вой. Я не хотела её расстраивать, чтобы она чернела у меня на глазах лишь потому, что её дочь вновь влипла в передрягу, но и держать себя в руках было выше моих сил. Она ждала меня, и я знала, что она могла прождать меня хоть до самой зари, только бы я пришла и сказала ей, что всё хорошо. Только вместо этого я ещё сильнее сжала её в своих руках, такую родную и любимую сердцем, что ради неё я оживила бы саму себя, напустив на себя счастье, лишь бы она не грустила. — Так люблю тебя, мам, — слова лишены чёткости, да и голос превратился в хрип, но я знала, она меня поняла. — Я так сильно люблю тебя, — повторяла я, будто хотела сплести вокруг неё паутину из этих слов и защитить её коконом, словно она была бабочкой. Мама обнимала меня в ответ, и пусть её хватка была слабее моей, но я знала, что ради меня она бы перегрызла глотку любому, кто посмел бы меня обидеть. Хоть сейчас подавай ей моего насильника! Ты слышишь, память? Отдавай мне его лицо и прекрати мучить меня бликами бутылки из-под вина. Это сущий ужас, поэтому хватит! Оставьте меня в покое, оставьте меня рядом с матерью, а всё остальное забирайте, крадите, отрезайте, клеймите своим, не мои, а мне же только оставьте её, мою красивую и добрую маму, которая плакала вместе со мной. Папа часто говорил, что у меня мамины глаза, но сколько бы я не всматривалась в зеркало, всё равно не видела сходства, пусть хоть у нас у обеих радужная оболочка была в дымчато-сером цвете, а снизу красовалось небольшое пятнышко. Я всё же была холоднее, острее, в то время как она смотрела мягко и нежно, так что в ней хотелось утонуть. Без понятия, сколько мы так простояли посреди кухни, но мне уже надоело ловить блики наших фигур в стёклах шкафчиков, и я повела её к столу у самой стены. На ней были поклеены фотообои, на которых было изображено поле с цветками льна. Да, мама была любительницей льняной одежды, а сами цветы нравились ей своим небесным цветом, и только теперь, когда во мне всё перевернулось, я взглянула на них по-другому. Губы растянулись в улыбке, мама гладила меня по руке, а в глазах у неё стояли слёзы, и я смотрела на цветную картинку и желала быть радостью, от взгляда на которую люди бы улыбались, а не бросались плакать в стороне. — Спасибо, что дождалась меня, — сложив руки на столе, я опустила на них подбородок и постаралась улыбнуться шире. Мама смотрела на меня с некой печалью и сочувствием на лице, так что внутри у меня всё сжалось, и я пообещала себе, что ради неё нужно держаться, нужно жить дальше. — На тебя приятно смотреть, — призналась я, любуясь чертами её лица и тем, как распущенные волосы мягко обрамляли её лицо. — Ну что за глупости ты говоришь, Ритка? — тут же встрепенулась она, вскидывая руки. — Как я могла тебя не дождаться? Я же твоя мама и я всегда буду тебя ждать и любить, — она поднялась со стула и направилась к чайнику, а я тихо усмехнулась, уже зная, что сейчас она предложит мне чай и зефир. Такая предсказуемая, но зато моя, моя мама и больше ничья. — Сейчас чайник вскипит и будем пить чай, ну и зефир, конечно, трескать. Я наблюдала за каждым её движением, ловля чуть ли не её дыхание, и наслаждалась тем, как умело она хозяйничала на своей кухне. Именно она обустроила здесь всё, но при этом угодила вкусу всех членов семьи. Папа и слова не сказал по поводу плитки тёмно-шоколадного цвета, а вот Никита пришёл в восторг от нежно персикового цвета обоев. Мне же вот всегда нравились шкафчики, а точнее то, что скрыто было за их дверцами. Когда я была маленькой, приходилось подставлять стул, чтобы достать с самой высокой полки так полюбившиеся мной тарелки, доставшиеся ей от мамы в подарок на свадьбу. Эта советская посуда считалась нашим семейным талисманом. Я обожала раскладывать тарелки в гостиной на пушистом ковре и играть перед ними концерты, представляя, будто они были моей публикой. — Ничего не понимаю, — удивлённый возглас мамы вывел меня из детства. Она обернулась ко мне с пустым пакетом в руках, на дне которого можно было разглядеть сахарную пудру. — Днём тут ещё был зефир, а теперь его нет, — её большим глазам и сбитому с толку взгляду я верила всем сердцем, точно зная, кто мог его слопать. — Никита, — я покачала головой, но сил идти и разбираться с ним не было. — Опять он решил мне досадить. Папа у нас сладости хоть и любил, но зефир был сугубо моим лакомством, и его он не трогал, а вот мой прожорливый брат без зазрения совести пихал его себе в рот, пока я не видела, и оставлял пакет в шкафу, чтобы только подразнить меня сильнее. Чай пришлось пить с бубликами, которые я насильно запихивала себе в рот, только бы они не достались брату. Попутно пришлось рассказать маме о случившемся, учитывая, что столь позднее чаепитие она затеяла именно ради этого. Папа спал, уставший после рабочего дня, поэтому приходилось давить в себе громкие причитания и возгласы, чтобы не потревожить его. Я откинулась спиной на стенку, вжимаясь в неё сильнее затылком, и прикрыла глаза. Этот день, а точнее вечер выжал из меня все соки, но я до последнего держалась, чтобы рассказать обо всём матери и успокоить её, ведь прекрасно знала, как она изводила себя переживаниями все эти бесконечно долгие часы, пока я «спала». Не думаю, что Глеб хоть что-то мог рассказать ей, но не потому, что был не в курсе, а потому, что оставлял этот выбор за мной, да и я была единственной, у кого было право говорить о случившемся моей маме. Она расстроилась, сильно расстроилась, хоть кое-что похабное и грязное я от неё утаила. Потянув руку через стол, я осторожно взяла её ладонь в свою и сжала в знак поддержки. Сейчас ей важно было ощутить мою силу, чтобы она была уверена, что я смогу с этим справиться, проглотить это унижение и жить дальше, будто меня вовсе и не обидели. А меня обидели! Очень сильно задели чувства, которые я с таким упорством взращивала в себе. Меня задавили, спрессовали, затем перемолотили и даже сами зернышка, что остались от меня, изрезали на частицы, заставив захлёбываться собственной беспомощностью. Я думала, что эта агония уже никогда не закончится, и Сергей всё будет и будет говорить гадость. Юля не спасала, хоть я и старалась сосредоточиться на её голосе, но всё было зря. Тело похолодело, стоило мне вспомнить Глеба. Его руки — тепло, но это всё в прошлом, этого больше не повторить, ведь я сама оттолкнула его. А он всё равно пришёл! Помог мне и утешил, так что я до сих пор хочу быть его девочкой, и я буду! Обязательно буду, как только обыграю свою гордость, да, дракон? Ну и чего ты молчишь? Не молчи. Если я позвоню тебе, ты будешь молчать в трубку? А может ты вообще не возьмёшь? Ай! Укололась. Ветер поднялся, вгоняя в стёкла темень, чтобы та вгрызлась в меня зубами и рвала на части, но уж нет, спасибо, мне достаточно моих мыслей. Из полуопущенных ресниц я смотрела на нашу кухню и порой сильнее, чем нужно, сжимала маме ладонь. Она улыбалась лишь на это, я знала, чувствовала её улыбку на своём лице и понимала, что с ней можно и просто молчать, а она же всё поймёт. — Как думаешь, мам, а он мог бы меня… ну, в тот вечер Андрей мог бы меня изнасиловать? — с трудом спросила я, переборов в себе ту самую тёмную силу, которая раньше запрещала мне думать в подобном ключе. — Он и его брат так странно ведут себя, будто что-то скрывают. Я уже и не знаю, чему верить, — голос уставший, и моя душа будто разгружала вагоны с углём, такой потрёпанной я себя ощущала. — А сердце что подсказывает? Нет, прошу тебя, не копай так глубоко! Не тревожь мои раны, там и так ведь не заживает ничего. На сердце у меня постоянно Глеб, но говорить об этом — всё равно что ломать себя. Он кажется мне диким, будто прибыл сюда за тридевять земель, из самого дальнего царства, и потому я никак не могу уловить, что же у него на уме. Я не такая, как он, да и вообще рядом с ним я кажусь себе бестолочью, которая только и способна что доверять ему. Ведь он просит. — Сердце подсказывает, что я должна верить в Глеба, — и всё же я себя сломала, чтобы признаться в этом. Все довольны? Какая жалость, ведь даже у меня это не вызвало улыбки. — У меня странное предчувствие, будто он может что-то натворить или уже натворил, но я всё равно должна в него верить. А насчёт того вечера, то я уже сомневаюсь, что Андрей вёл себя достойно. После того, что на меня вылил его брат, мне тошно становится лишь от одной мысли, что я встречалась с таким человеком. — Что один, что второй — оба те ещё жуки. Самые настоящие и коварные жуки, — фыркнула мама, скривив рот, будто ей действительно было противно. — Хорошо вот хоть Глеб не бросил тебя после всего, что ты натворила. Ты знаешь, Ритка, мне вообще показалось, что он… — она запнулась, и лицо её стало серьёзнее. С мамой редко такое бывало. Обычно она всегда знала, что сказать, да и никогда не робела высказать что-то крайне «лестное», а тут даже я насторожилась. Странно всё это, и мне даже стало любопытно, что же её могло смутить в нём. Знаю, знакомство вышло не самым удачным: припадочная я у него на руках, способная промычать пару слов, и он, взволнованный и тёмный, угнетающий. Может, ей его татуировки не понравились? Нет, бред, относиться к человеку предвзято только из-за них не в её стиле, и не думаю, что Глеб мог нагрубить моей маме. А что же тогда? Ну же, дракон, помогай, дай подсказку. — У него взгляд такой был, что меня на миг даже парализовало, — наконец смогла определиться мама. Я напряглась и всем корпусом развернулась к ней. Она смотрела прямо на меня, будто ждала помощи, но дать ей её я, к сожалению, не могла. Сама ведь оказывалась в точно такой же ситуации, когда смотрела ему в глаза. — Мне показалось, будто он прожил уже сотню лет, и годы эти были не самыми весёлыми. Устал он, Рита, очень устал. Ты верно подметила, мам, устал он, и, скорее всего, устал он от самого себя. Вот я стояла рядом с ним, и меня порой охватывало странное чувство, будто он пытался проглотить меня, словно ему не хватало собственных сил и он решил питаться другими. Да я бы многое ему отдала, только бы он попросил, но он не попросит, вместо этого мы притворимся, что незнакомы, но в трудную минуту бросимся спасать друг друга. — Мам, — позвала я её тихо с неким разрывом в голосе, — он знает, как меня успокоить. Она грустно улыбнулась мне, и я уронила голову на стол, пряча от неё свои глаза. Это уже было слишком, да и взгляд её пробирал до самых костей, а на дворе ведь далеко не зима, хоть всё к ней и шло. С трудом верится, что время летит так быстро, и я вот уже третий месяц хожу в универ, завела себе надёжного друга и, кажется, нашла далеко не безответную любовь. Да я бы к нему побежала хоть сейчас босяком по слякоти и холодному асфальту, только бы он назвал меня своей девушкой, а не пользовался мной, как куклой. Ночь была беспокойной и зябкой, как сильно бы я не куталась в одеяло. Его не было рядом, и мне стало страшно, что это и есть наш с ним конец. Неужели мы так и будем избегать друг друга и только в беде забывать всё то горькое и паршивое, что мешает нам быть вместе? Мне что же теперь, кликать эту самую беду, чтобы встретиться с тобой? Так выходит, да? И опять ты молчишь! Да, и ты тоже молчишь, дракон, только утром удостоил меня чести и открыл свою пасть, чтобы сказать, как отвратительно я выгляжу. Зато честно, но вот комментарий брата по поводу моего помятого вида не остался незамеченным. Если бы не папа, то он точно получил бы от меня, вот это я уж могла гарантировать. А как иначе, когда он сказал, что я похожа на бледную жабу, а перед этим так ещё и съел весь мой зефир? Взглянув на часы, я поняла, что опаздывала. Пришлось быстро натянуть на себя любимые тёмные джинсы и кофту, схватить заранее приготовленный рюкзак и броситься вон из квартиры, в спешке крикнув родителям «пока». На сегодня у меня были грандиозные планы, так что пришлось даже встать пораньше, но я, видимо, неудачница, потому что всё равно опаздывала. Величие моих планов заключалось в том, чтобы купить Юле её любимые булочки с клубничным джемом, кофе и прогулять физкультуру, которую нам всунули первой парой. На улице моросил дождик, так что в такую погоду вряд ли даже самому учителю хотелось бы бегать по залу и пинать мячи. Хотелось некого уединения и безмерного тепла. С уединением всё было понятно, можно было посидеть в кафешке, а вот будет там прохладно или нет, меня уже не волновало. Юля сумеет согреть любого, стоит ей только открыть рот. Я звонила ей уже несколько раз, торопя по телефону с таким рвением, будто она опаздывала на парад планет, который бывает раз в семьдесят лет. Пропустить пару Юля сразу же согласилась, потому я ждала её в кафешке неподалёку от университета, забившись в самый дальний угол и нервно ёрзая на мягком стуле. Посетителей было не так уж и много, но я всё равно села к ним спиной, чтобы не видеть их хмурые и недовольные лица. Стена напротив с отделкой под кирпич оказалась довольно интересной, и я даже не обратила внимание, когда мне принесли горячее какао, а для Юли кофе. Пару раз приходилось оборачиваться и выглядывать её из окна, но пока что там лишь искали себе укрытие бродячие собаки, да люди сновали в чёрном пальто с серыми зонтиками. В их поток я бы вписалась, как родная, только бы яркий зонт сменила и всё, готово. Сменила бы? Нет, ни в коем случае не стала бы этого делать, да и подарок Юли мне полюбился, хоть и бросался в глаза прохожим. Она пришла, как всегда, полная энергии и готовая делиться ею со всеми вокруг. Ещё и красный дождевик надела, подумывая затмить им аленький цветочек из сказки. Плюхнувшись на стул, она быстро привела себя в порядок, отхлебнула кофе и покосилась на булочки. — Ну вы точно сговорились! — её напускное раздражение меня совсем не тронуло, наоборот, развеселило, хоть я и не понимала, о чём речь. — Глеб вчера чуть ли не ночью заявился ко мне с этими самыми булочками домой и всполошил всех моих. Хотел узнать, как я после встречи с тем придурком, — Юля говорила с набитым ртом, стараясь жевать как можно быстрее, а порой и проглатывая маленькие кусочки. — Ну и братец, конечно, у твоего бывшего. — Мне очень жаль, правда. Прости меня, — я старалась звучать твёрже, чтобы одолеть в себе ком, но чувствовала, что совсем скоро сорвусь на слёзы. — Я не смогла тебя защитить вчера, и эта тварь ударила тебя. Ты столько ради меня делаешь, а я вот даже не смогла и слова сказать ему. У меня уже начинали дрожать руки, как только воспоминания наведались в голову. Юля отложила булочки в сторону и взяла меня за руки. Такая тёплая, приятная, верная, и от её последующих слов у меня навернулись слёзы, да и дракон отвернул свою морду в сторону, только бы я не видела выражение уязвимости в его взгляде. — Ты ни в чём не виновата, слышишь меня? Человек просто гнилым оказался вот и всё, — Юля всё старалась заглянуть мне в глаза, и в конце концов я сдалась и решилась выдержать её взгляд стойко, как солдат. — Тебе и самой несладко было, поэтому ни о какой защите и речи быть не могло. Я слабо улыбнулась ей, хоть на душе и скребли кошки. Гадко было осознавать, что ты не можешь защитить тех, кто тебе дорог. Юля как-то упоминала, что её отец часто кричал на её мать, да и на неё тоже, поэтому она не всегда могла контролировать себя, когда на неё повышали голос. Вот мы и собрались, две сумасшедшие в кафешке, чтобы обсудить наши раны. Она вскоре вывалила из своей сумки мои газеты и статьи из журнала, которые я вчера взяла из библиотеки. Как она их только дотащила с таким радостным лицом в дождь — загадка. Оказывается, она уже успела всё просмотреть и разделить материал, забрав нужные для своего доклада статьи. — Мы вчера с Глебом этим занимались, и я… я рассказала ему про своего отца. Как думаешь, это не слишком? — впервые видела её в таком состоянии. Я так и замерла со статьями в руках, не успев впихнуть их в свой рюкзак. Надеюсь, мне только показалось, что у неё дрогнул голос. Её угасание было мне ненавистно, поэтому нужно было срочно что-то делать. — Конечно, это не слишком. Он же твой друг, и это нормально, что вы делитесь друг с другом подобными вещами. А тебе самой-то хоть стало легче после этого? — протягивая ей очередную булочку, я отметила, как она робко улыбнулась. — Стало легче, когда он сказал, что обязательно присмотрит за мной. Просто когда на меня начинают кричать, то я ведь совсем другой становлюсь. Больше не могу постоять за себя, только молчу и задыхаюсь. А Глеб сказал, что на такие случаи у меня есть он, — Юля слизала крошки с губ и отпила кофе, вновь принимаясь говорить с набитым ртом. А ты, оказывается, хороший друг. Хоть это и было ожидаемо, но я всё равно удивлена твоей чуткостью. Ну, скажи мне, как ты это делаешь? Льстить ты не умеешь, по тебе видно, что ты не лицемер. Обманщик? Фу, какие глупости. Со мной ты настоящий и искренний, я же ведь чувствую это, да и с Юлей такой милый. Оставшееся время мы просидели в кафешке и перетёрли не просто косточки, но даже сухожилия Сергея, а после строили теории, мог ли он с братом сделать мне больно в тот вечер. Юля настаивала, что мог, ещё и подставила мне свою красную скулу в знак доказательства, что он мог запросто ударить меня. Она обратила внимание на его глаза, особенно на расширенные зрачки, и настаивала на том, что он мог принимать наркотики, да и руки у него дрожали через раз. Может, это было слишком, но вот дракон поддакивал ей и во всём соглашался. — Кстати, а ты с Глебом поговорить не хочешь? — а вот это уже укол, Юля. — Поблагодарить там его, к примеру, что он бросил все дела и приехал, стоило мне только позвонить ему. Я прищурила глаза и посмотрела прямо на неё, но ничего «подводного» там не заметила. Что же, надо спрашивать тогда в лоб, как бы неприятно мне это не было. Чуть выпрямив спину и сильнее расправив плечи, будто это могло мне как-то помочь, я всё же открыла свой поганый рот и спросила то, во что даже не верила. — Это он тебя об этом попросил? — нет, я знала, что он не станет просить, но как мне ещё выведать информацию, кроме как не обманным путём. — Не просил, конечно, — фыркнула Юля, посмотрев на меня таким взглядом, будто я рассудка лишилась. Да уж, глупо получилось, ведь мы обе знали правду. — Он только смотрел как-то грустно на стопку твоих статей, и я уже думала, что он их украдёт, только бы воспользоваться предлогом наведаться к тебе с ними. Но вот благодарность за вчера стоящий предлог. Да тут даже дурак поймёт, что ты хочешь к нему, а он к тебе, — она засмеялась, после чего взяла меня за руку. — Ты всегда так напрягаешься, когда я говорю тебе о нём. Не волнуйся, — она стала говорить уже шёпотом и даже наклонилась ближе ко мне, — он точно так же начинает нервничать. Мне нечем было крыть, поэтому я смолчала, но вот за саму мысль о благодарности зацепилась и прожила с ней до самых выходных. В субботу вечером на тренировке мой тренер отметила, что я крайне рассеяна и веду себя странно. А ведь и вправду, так оно и было. Даже на первом занятии я не чувствовала себя так зажато, как теперь. Кроме как сбежать мне ничего не оставалось, напоследок громко хлопнув дверцей шкафчика, где хранились вещи. Я понимала, что вновь поступала глупо, даже не написав ему ни единого сообщения. Быть неблагодарной свиньёй скоро войдёт у меня в привычку, поэтому нужно было срочно это исправлять. По пути домой я всё же нашла в себе храбрость набрать его номер и, прижав телефон к уху, почему-то замерла на месте. Долгие гудки, а после его уставший голос, и на меня будто сошла благодать, что он не проигнорировал меня. — Привет. Мне стоило больших усилий ответить ему это злосчастное «привет», а после глотнуть очередное отчаяние. Раз уж я набрала его номер, то нужно вновь податься порыву и сказать ему всё, что хотела, а хотела я сказать ему многое. Только вместо этого промямлила вопрос, который был не к месту. — Где ты сейчас? Куда-то едешь? Только не от меня, пожалуйста. Скажи, что ты едешь не от меня, а ко мне. Дракон шепнул, что звук машины я могла спутать с чем-то другим, но нет, я шла через парк и была уверена, что шум, доносившийся до меня через телефон, исходил от его машины. — Был на студии и еду домой. Устал немного, — да, я распознала это ещё в самом начале, как только ты произнёс первую букву, я поняла, что ты чертовски устал. Не ври мне про «немного». — Маргаритка, ты?.. — Я в порядке, со мной ничего не случилось, — перебила я его скороговоркой, боясь, что он мог подумать, будто я опять в передряге и звоню ему только поэтому. Я слышала, как облегчённо он выдохнул, да и я после этого сама выдохнула камень с сердца и улыбнулась. Сделала пару шагов по мокрым листьям и снова улыбнулась, понимая, что Глеб до сих пор ждал меня. Меня охватило такое счастье, что я даже не понимала, что творю и вместо того, чтобы сказать ему «спасибо», выдала совсем другое. — Я умоляю тебя о встрече. Прошу тебя, Глеб, давай притворимся, что мы знакомы и встретимся. Я могу к тебе приехать?