Луна не светит, солнца нет!

Ангел получила свой пропуск на следующий день через Юлю, что, на удивление, немножко расстроило её. Честное слово, она бы больше обрадовалась, подари ей Глеб нежно-розовые с бордовыми прожилками цветки ясенцов, но он не подарил, пребывая в слишком возбуждённом состоянии от открытия её фамилии. Это даже походило на некое наваждение, и до этого Глебу казалось, что он спал, а тут взял и проснулся столь удачно и сразу вот взял и влюбился в ангела. Сама Маргарита после той встречи торопилась домой к матери, чтобы найти в её объятиях утешение, как в старые добрые времена. Рана, которую ей нанёс Глеб, оказалась, видимо, сестрой зимы, раз внутри жгло и пекло, как при морозе. Излечиться бы от этого, да только как? Ничего лучшего, кроме как забраться под одеяло вместе с Татьяной Борисовной она не придумала, если не считать банки персикового варенья, которым она заедала зефир. Ох, как же Никита был рад одеваться и идти в магазин сестре за сладким!.. Но что поделать, если отец смирил его строгим взглядом, и по его серьёзному выражению лица брат сразу понял, что шутить над Маргаритой не стоит хотя бы сейчас. Она вернулась вся заплаканная и с потёкшими соплями, пальцы покраснели от холода, а ещё волосы растрепались, так что походила Маргарита на ведьму. Именно так её и хотел назвать брат — зарёванной ведьмой, но сжалился и смолчал. Немного прийти в себя ей помог Богдан, но так казалось лишь сперва, потому что то, что стала творить Маргарита дальше, не шло ни в какие ворота. Сперва он отправил ей фото шарфа, намекая, что его следует забрать, но маргаритка зависла на целый день, пытаясь вспомнить, как он смог отыскать её в социальной сети. Наверное, в нынешний век это не было проблемой, тем более, когда знаешь имя и фамилию человека, а этими данными Богдан обладал. В ночь их знакомства Маргарита столь много трепалась, что, наверное, позавидовала бы и сама Юля, став подтверждением поговорки, что язык действительно без костей. Маргаритка и не ждала, что в обед следующего дня ей предстоит встретиться с Богданом, который, судя по всему, высматривал возле университета именно её. Конечно, она говорила ему, где учится, но не думала, что он запомнит, да и сказано это было лишь для того, чтобы он лучше представлял, как в сентябре Маргарита намучалась от «преследований» Глеба. — Ну, привет, мышь, — радостно начал он, подходя к застывшей в паре метров маргаритке. — Чего не отвечала на смс-ку? Шарфик не нужен, что ли? Она ничего не могла ответить, казалось, язык приклеился к нёбу, поэтому пришлось отрицательно покачать головой. Пялиться вот такими вот большими глазами было неприлично, и маргаритка хорошо об этом знала, но всё равно продолжала глядеть на него, не веря, что он стоял прямо перед ней, только протяни руку и коснись. Она не отрицала, что тогда он помог ей, и за это она была ему благодарна, но теперь маргаритка откровенно не понимала, что ей делать. — Давай же, Рита, отомри, — Богдан помахал ладонью у неё перед глазами и усмехнулся. — Да, прости. Я просто не ожидала тебя тут увидеть. Думала, — она спешно облизала губы, совсем не понимая, что она думала на самом деле. Ещё и дракон затих, оставляя маргаритку расхлёбывать кашу совсем одну. — В общем, я думала мы больше никогда не увидимся, а шарф мне не нужен. Всё равно не греет. Только она забыла добавить, что её вообще ничто теперь не греет. Нет Глеба, нет тепла, — такая вот простая формула. — Да я и не собирался тебе его отдавать, — весело парировал Богдан. — Можешь считать это предлогом увидеться. — Зачем? — немного насторожившись, она спрятала руки в карман куртки и сжала кулаки. — Из-за твоего шарфа меня деваха кинула, а у неё, между прочим, был третий размер груди. Прикинь, она подумала, что я приводил к себе другую. Она мне ещё влепила за якобы измену, — на этих словах он сделал жест кавычек в воздухе и снова усмехнулся. — Но это даже к лучшему. Всё равно хотел её отшить, а то в последнее время зачастила таскаться ко мне в квартиру и наводить там порядки. Да уж, Маргарита отлично помнила, что в ту ночь, когда он привёл её к себе, то в квартире у него всё было вылизано до блеска. Только Богдана это жутко злило. Он ничего не мог найти на кухне и всё ругался себе под нос, проверяя сахар то был, или соль. — Это ты сейчас благодаришь меня за то, что из-за моего шарфа ты расстался с девушкой? — не до конца понимая всю ситуацию, смела предположить маргаритка, разжимая пальцы. — Вроде того, — согласился он. — Я бы и раньше это сделал, но были дела. Какие именно у него были дела, рассказывать Богдан не стал, но дракон почему- то заключил, что связаны они были с алкоголем. Маргарита ввязалась с ним в спор по этому поводу и упустила часть того, как сложно её было найти в социальных сетях. Как оказалось, Маргарит в городе было пруд пруди. Потеряв нить разговора, она смущённо улыбалась ему и кивала в нужный, как ей казалось, момент, пока Богдан не спросил у неё вполне серьёзно: — Хочешь прокатиться? — На мотоцикле? — всё же уточнила маргаритка, будто умалишённая девочка, когда это и так было очевидно. — Я домой торопилась и… — Не мычи, мышь, домой так домой. Маргарита не хотела признавать, что она немного побаивалась езды на мотоцикле, а потому никогда и не пробовала, хоть пару раз такой шанс ей выпадал. Только Богдан не дал ей и слова вставить, схватив за руку и потащив к своему мотоциклу. Дракон до последнего пытался отговорить хозяйку от этой затеи, но она уже не слушала его, да и Юли поблизости не было, чтобы образумить её. Гордость приказала ей собраться и ни в коем случае не показывать себя тряпкой, поэтому Маргарита умело скрыла свой страх и села на мотоцикл позади Богдана. Поездка оказалась самой обычной, если только не считать тот маленький факт, что она всё же вызвала у маргаритки восторг. Была некая чарующая свобода в том, чтобы рассекать дорогу на большой скорости и чувствовать, как ветер обдувает со всех сторон. Она крепко держалась обеими руками за Богдана, прижавшись к нему грудью, и в какой-то момент даже забыла об опасности. Ей дали адреналин в чистом виде, да и сам образ Богдана был овеян тем теплом, которое она придавала ему ввиду их первой встречи, отчего и доверяла. Наверное. И всё же после стольких предательств вряд ли она теперь сможет доверять людям всецело, если только это не будет её семья. Маргарита попросила его остановить у парка, от которого к дому рукой подать, ну, так по крайней мере она сказала. Она никоим образом не устала от поездки на мотоцикле, скорее, это была новинка, к которой ей следовало привыкнуть, и не было лучшего способа, кроме как сделать это в одиночестве. Ей много о чём нужно было подумать, а сделать это, когда вокруг проносились снежные крыши, казалось невозможным. Слезть ловко с мотоцикла у неё не получилось, всё же первый раз, но Богдану было всё равно на это. — Я тут вспомнил, кстати, что мои кореша скоро намечают тусу в честь Нового года, — ни капли на смущаясь, что до этого они вообще не затрагивали эту тему, отчего его слова были слегка неуместными, Богдан прикусил губу и хитро прищурился. — Так до праздника ещё далеко. Или у вас какой-то особенный Новый год? — отойдя от мотоцикла на шаг, Маргарита принялась поправлять шапку, натягивая её чуть ли не на самые глаза. Как и обещала Глебу, она тепло одевалась и носила перчатки, но перед гордостью оправдывалась, что делает это лишь бы не волновать мать. Дракон, между прочим, любил праздники, и, сказать по секрету, с ума сходил от предновогодней суеты, но, несмотря на это, что-то в словах Богдана его насторожило, и он дал знать об этом хозяйке. — Да брось, — отмахнулся Богдан, продолжая оценивающим взглядом поглядывать на маргаритку, — нам просто нужен повод прибухнуть. Что ещё делать скучными и длинными вечерами зимой? Я бы мог взять тебя с собой. Пойдёшь? — А ты, правда, приглашаешь? До этого ты сказал, что я выгляжу как мышь, а тут, — Маргарита не знала, как точнее сформулировать свою мысль и закончила её очередным непонятным мычанием, опустив глаза вниз. — Так это и не свидание, — с лёгкостью вставил он, даже не задумываясь, что это хоть как-то могло бы ранить её чувства. — Я приглашаю тебя потусить с крутецкими ребятами. — Я, наверное, подумаю, — неуверенно предложила маргаритка, несмотря на гневное шипение дракона. Богдан завёл мотоцикл, но уезжать так быстро не собирался. Вместо этого он вновь прикусил губу и прошёлся довольно жёстким, чуть ли не осуждающим взглядом по маргаритке и на прощанье кинул ей: — Оденься сексуальнее только, мышь. На короткое время Маргарита забыла, как дышать. Его слова не задели её, нет, скорее, они стали неким толчком к тому, чтобы задуматься над тем, как она выглядит. Ей всегда хотелось быть предметом восхищения в мужских глазах, но, осмотрев себя в большом пуховике, непонятного цвета штанах, она вдруг окаменела, не до конца понимая, как же так получилось. Казалось бы, тайна о том вечере была раскрыта, значит, она вполне могла вернуться к своему прежнему стилю. «Но только была ли я тогда сексуальной?», — задалась Маргарита вопросом, направляясь домой через парк. Она шла достаточно быстрым шагом, большими порциями глотая свежий воздух, который обжигал лёгкие. Ей не терпелось как можно скорее попасть домой и посмотреть на себя в зеркале, чтобы осознать, что же такое с ней приключилось. Ну же, дракон, расскажи, что случилось с твоей хозяйкой? Да она просто всё никак не могла найти себе места. Запыхавшаяся, маргаритка остановилась у ели, чьи широкие раскидистые ветви зацепили её шапку иголками. Чуть задрав голов, она приметила сохранившийся холмиками снег на верхних ветках. Она даже не до конца понимала, откуда вдруг взялось это желание, но она сняла перчатки и прикоснулась к самой нижней ветки. Холодно, но не критично. И тут Маргарита поняла, что она такая же, как эта ель, — невзрачная, пусть обе и стояли неподалёку от фонаря, пусть ещё и не дарящим свой свет. Да какой от него прок, если им самим нечего было показать? Домой Маргарита вернулась с полной уверенностью, что она и есть самая настоящая мышь, и не спасали даже слова Глеба, что она красива. «Видимо, врал мне, как обычно он умеет это делать», — заключила она, раздеваясь. Не говоря ни слова, она направилась в ванную и стала придирчиво рассматривать себя в зеркале. Маргаритка становилась и так, и сяк, и спиной поворачивалась, то разглаживала кожу на лбу, а после щипала себя за щёки, но неизменно хмурила от недовольства губы. — Ритка, ты чего это? — со спины к ней подошла Татьяна Борисовна и тоже принялась рассматривать отражение в зеркале с неким неунывающим интересом, будто до этого могла забыть, как выглядит её дочь. Будет глупо отрицать, что поведение маргаритки не насторожило её. Зима в этом году выдалась чудаческой, ведь чего только стоили такие вот появления: то в слезах вся придёт, то дома не переночует, а тут вон, вернулась совсем уж пришибленная, будто пациент лечебницы для душевно больных. — Мам, вот скажи мне: я похожа на мышь? — собрав кое-как волосы сзади, Маргарита пыталась разглядеть себя в профиль, скосив глаза. — Какая ещё мышь, Рита? Объясни, что происходит, — потребовала Татьяна Борисовна, не на шутку разволновавшись, что за очередную чепуху вбила себе в голову дочь, а самое главное, кто её к этому подтолкнул. — Завтра же пойду и куплю себе что-нибудь, — она ещё раз взглянула на себя в зеркале, покачала головой и уже на выходе из ванной добавила, — сексуальное.

***

Юля настолько сильно была обеспокоена состоянием подруги, что решила взять ситуацию в свои руки и разузнать подробности «из горячей точки», а именно от Глеба. Всё это время она поддерживала с ним дружеские отношения, точно это была осень, и их дружба не омрачалась разрывом с Маргаритой. По мнению Юли, это было только её личным делом, с кем же ей общаться, и она бы не стала выбирать между друзьями. К счастью, ей и не пришлось разрываться между таким сложным выбором, поскольку и Глеб, и маргаритка понимали, что их личное не распространялось на близких и родных. К тому же заставлять Юлю выбирать между лучшими друзьями было низко и недостойно их, отчего она, можно сказать, играла на двух фронтах. Да, да, именно играла, хоть масштаб самих действий, на первый взгляд, и мог показаться весьма пустяковым. Юля была неким связистом, самолично взяв на себя данную роль в поддержании хотя бы пепла, оставшегося после «отношений» дорогих ей людей. Быть может, неосознанно, а порой намеренно, но ей всегда каким-то чудесным образом, будто сама ведьма Тартарии оберегала её от напастей сильнодействующим заклятием, удавалось провести тонкую нить от Глеба к Маргарите, напоминая им тем самым, как крупно они влипли. Конечно, лучше было бы последовать старой и доброй мудрости, будто с глаз долой, из сердца вон, но вся загвоздка как раз и была в том, что им не хотелось закрывать свои сердца на семь замков, а потому Юля была вольна говорить о ком угодно. Глебу это нравилось особенно сильно, учитывая, что свою сероглазую прелесть он всё же любил по-настоящему. Кажется. Или нет? И всё же Глеб был уверен, что маргаритку он любил как никогда прежде не любил ни одного человека на свете, отчего в его глазах она была девочкой особенно ароматной и сладкой. Он находил забавным, как Юля изворачивала разговоры в такую сторону, что тот непременно должен был коснуться Маргариты. В этом, наверное, и была заключена маленькая часть женского умения, которого были лишены все мужчины. Если уж женщина что решила, то пусть там в прах рассыпаются горы, её желание обязательно сбудется, нужно только искренне верить. Вот и Юля верила, что её друзья всего лишь показывали шипы, молча мечтая быть вместе. Пусть их тяга друг к другу и была безмолвной, не почувствовать её было невозможно. Вот Маргарита, например, всякий раз, как слово хотя бы вскользь касалось Глеба, тут же менялась в выражении лица, глаза её вспыхивали жизнью, пусть озлобленной и гордой, но лучше так, чем видеть её совсем понурой. Сперва Маргарита была необычайно тиха, а потом её жизнь круто поменялась, и она, на удивление всем, стала раскованной. Именно это и беспокоило Юлю, которая примечала за всем этим хорошо припудренное притворство. Она уже достаточно хорошо успела изучить «сероглазку» за время из знакомства и теперь с лёгкостью могла отличить жалкие попытки Маргариты бросить всем пыль в глаза, будто она неимоверно счастлива, от искренней улыбки и света глаз, что был хоть и мутным, но зато родным. Юля не совсем понимала позицию подруги, но с ней обсуждать это всё же не собиралась. Неким таинственным образом маргаритке удавалось избежать разговора по душам, даже не применив токсичности. Она просто не отвечала на прямые вопросы Юли, будто Глеба и вовсе не существовало. В её жизни ему было отведено лишь скользкое место, шаткое и совсем уж гиблое, — одним словом, о нём маргаритка хотела знать меньше всего, но главное хотела. Признаться, в последнее время Маргарита немного запуталась в своих желаниях, отчего они разрывали её на части, вынуждая пребывать в смятении. Пойти, что ли, к Глебу и придушить его голыми руками за то, что внутри порой объято было всё огнём, но она должна была явить миру покой внешний, будто деревяшка? А крови что сказать? Быть может, что горечь вызвана тем, что она стала проводить время с Богданом, который курил в её присутствии? Ой, нет, ложь! Глеб ведь тоже курил, но её это ни капли не смущало. Вот и всё, закончились отговорки, а проблема осталась. Хоть бы Юля смогла всё решить, пока она не извела себя вконец. Глеб был рад её приходу, тем более время уже было позднее, и ему в срочном порядке был нужен ночник. Стоило Юле войти в квартиру, как она тут же преобразовала её на лучший лад, придав холодности уют своим разноцветным вязаным шарфом и шапкой с огромным помпоном. А ещё она была свежа и смешна, потому что снежинки, запутавшиеся в волосах, теперь стали оттаивать, и пряди волос превратились в золотистые сосульки. Сняв верхнюю одежду, Юля поспешила к зеркалу и принялась разглядывать себя со всех сторон. — Ну это никуда не годится! — губы её недовольно надулись, после чего она причмокнула. — Почему зимой все, кроме меня, такие румяные и красивые, а я похожа на едва живую курицу? Ты только посмотри на это лицо, — Юля ткнула пальцем в то самое место на зеркале, где отражались её щёки, — это же ведь… Боже, мне же так ещё всю оставшуюся зиму ходить! Её переживания были несколько преувеличены, но это всё равно не делало их менее забавными, учитывая, каким тоном Юля всё это произнесла. Глеб даже не стал придавать этому особое значение, видимо, привык, к тому же она быстро приходила в себя, как только ей говорили, что она милая. Женский пол, скорее всего, мог бы позабыть даже о войне в момент, когда им делают комплимент. — И тебе привет. Да, у меня всё хорошо. Так рад тебя видеть, ты даже не представляешь! — подразнил её Глеб, прислонившись к стене плечом и сложив руки на груди. — Что, прости? — Юля лишь на секунду почувствовала вину за своё поведение. Окинув Глеба быстрым взглядом, она вновь вернулась к тому, что стала рассматривать себя в зеркале, то потирая пальцами щёки, то поправляя причёску. — Мужчине этого не понять. У меня вообще такое ощущение, что вы в любой ситуации при любых погодных условиях чувствуете себя неотразимыми. Вот скажи мне, — она наконец развернулась к Глебу, и состроила крайне серьёзное лицо, — как вам это удаётся? Вот даже сейчас ты в своей застиранной толстовке выглядишь куда лучше, чем я. Ну вот что со мной не так, Глеб? Вместо ответа он потянул Юля к себе за руку и обнял так, как настоящий друг умеет обнимать в момент утешения. Юля чуть ли окончательно не поплыла от столь неожиданно свалившегося на неё тепла, хоть какой-то уголок души и подсказывал ей, что именно так Глеб и поступит. Пожалуй, его она знала даже лучше, чем саму Маргариту, поэтому, несмотря на все его колючки, Юля до последнего верила в его чуткость и заботу. От него исходило что-то совсем уж родное, близкое, как если бы он «принадлежал к породе людей, которые знали Иосифа». — Всё с тобой так, Юлька, — принялся успокаивать её Глеб. — Не накручивай себя попусту. Ты у меня не просто при любых погодных условиях, но и при любых обстоятельствах обворожительная милашка. Запомнила? — он заглянул ей в глаза, и Юле ничего не оставалось, кроме как кивнуть в знак согласия. Наверное, именно поэтому её так сильно и тянуло к Глебу. Ему удавалось найти ключик к любой двери её личности, так что Юля даже не могла подумать, будто он проник незаконно на территорию чужой собственности. Наконец, с сомнениями о цвете лица и волосах-сосульках было покончено, и Глеб провёл её в кухню, где напоил горячим чаем. И только. Потому что ничего сладкого у него, к сожалению, не оказалось, хоть оставался вариант подсластить вином, но от него Юля отказалась. — Как можно без сладкого? Ладно, ты не ешь его, — была вынуждена согласиться Юля, отпивая чай, — но как же гости? Вот чем ты меня собирался угостить? Вином? — она укоризненно посмотрела на бокал, наполненный наполовину белым вином, а затем, сведя чуть брови от недовольства вместе, и на самого Глеба. — Одним словом — мужчина. Вот так вот парой метких фраз Юле удалось заставить его смутиться и пообещать ей, что к следующему её визиту он обязательно подготовится и купит что-нибудь вкусное. Нет, не просто вкусное, а те самые булочки с клубничным джемом, которые ей так сильно нравятся. Юлю нельзя было считать «сварливой тёткой», по типу Мэри Мерайи, которая вставить замечание могла даже в самый, казалось, идеальным момент, но не «отчитать» Глеба за сладости она просто не могла. Декабрь близился к концу, засыпав Москву холодной, переливающейся в свете фонарей сахарной пудрой, а у Глеба, как оказалось, не нашлось ничего сладкого. Жалко ему было, что ли? Зима выдалась холодной, и потому Юля спешила к нему в надежде отогреться и забыть о колючем морозе, поедая что-то невероятно вкусное, как те самые булочки, что так сильно приглянулись ей. Пару минут они ещё поговорили о сладком, и Глеб был вынужден признать, что это, пожалуй, тот самый беспроигрышный вариант как осчастливить девушку, но если и не девушку, то Юлю уж точно. Если же маргаритка обожала зефир, то Юля питала слабость к тем самым булочкам и чаю с двумя ложками сахара. Дела у неё шли просто замечательно, отчего она не уставала улыбаться, да ещё и свитер надела с вышитой красными нитями гирляндой на груди, превратившись в праздничную. Новый год был не за горами, им осталось сдать последнюю сессию, и первый семестр можно было считать закрытым, а потому Юля готова была порхать, наплевав на то, что высохшие пряди волос стали пушистыми. У самого Глеба дела обстояли не шибко чудесно, что сразу выдавалось напряжением рук, не говоря уже об осунувшемся выражении лица. С самого порога Юля ощутила мрачную атмосферу дома, будто здесь и не жили вовсе, а так, баловались существованием. Едва ли походя на человека, но старательно прилагая усилия, чтобы все вокруг поверили, что он жив, Глеб вызывал у неё жалость, и тем не менее всё, что могла предложить ему Юля, была лишь её дружба. Как много же значит настоящая и крепкая дружба не только в наше, но и во все времена!.. Есть в ней что-то чудотворное, живительное, чего нет даже у самой любви, и, наверное, это оттого, что дружба — это любовь искренняя прежде всего к человеку и его окружению. — Так, значит, этот Антон ещё продолжает писать гадкие посты в твой адрес? — вопрос Юли прозвучал далеко не сладко, скорее, серьёзно и обеспокоенно. Она сцепила пальцы в замок и опустила их на барную стойкую, выражая всем своим приосанившимся видом настрой на весьма важным разговор. — Ты говорил мне, что это пустяк, фигня и совсем скоро всё уляжется. Между прочим, по пути к тебе я открывала твою страницу и видела новый комментарий от него с весьма сомнительным содержанием. Глеб, тебя, правда, это никак не волнует, или же ты просто делаешь вид? Честно скажу тебе, выглядишь ты хреново, — и вот, даже такое вот «тёмное» слово в её исполнении прозвучало мягко и светло. — Это всё из-за маргаритки, — Глеб уцепился пальцами за ножку бокала, ногтями надавливая на стекло. Вино как раз кстати пришлось по цвету его лица, да и градус был почти равным. — Ты даже не представляешь, как сильно она меня доводит!.. — сквозь сжатые зубы выдавил он, опустив озлобленный взгляд вниз. Юля несколько секунд молчала, прикидывая в уме, действительно ли одна лишь Маргарита могла довести его до подобного состояния, или кто-то ещё приложил к этому руку? Она точно знала, что помимо гневных комментариев, Глеб ещё разбирался с делом «сероглазки» о хранении наркотиков. Что точно он сделал, Юля не знала, но смела предположить, что кругленькая сумма денег решила этот вопрос. Ах, именно так всё и было, осталось только разобраться с Яной, которой Глеб обещал оторвать башку, если она сунется к маргаритке. — А может, ты всё-таки что-то от меня скрываешь? — несмело предположила Юля, робко так взглянув на Глеба. Взгляд его тут же стал тяжелее, а по спине у неё невольно пробежали мурашки. — Ритка, конечно, далеко не ангел, но, чтобы довести тебя до такого… Думаю, случилось что-то ещё. Верно, кое-что случилось. Глеба действительно по-прежнему донимали посты Антона, ещё он был уверен в причастности Яны к делу своей девочки, что означало, что ему нужно разобраться и с этим тоже, но это было и в долю не так важно, как тот малюсенький укол от самой маргаритки, будто он и не любил её вовсе. Это нужно было быть самым настоящим демоном, чтобы сказать столь бессердечную вещь. Именно так сперва Глеб и подумал, а позже, когда увидел её фамилию на пропуске в библиотеку, засомневался и допустил мысль о том, что она права. — Я, оказывается, ничего не смыслю в любви. Девушка, которую я любил и считал ангелом, стала мне чужой, а я, долбоёб, даже не понял, как именно это случилось. Мне даже кажется, что это моя вина, что Инга тогда подсела на наркотики, а я был так сильно зациклен на себе, что принимал её как должное. Я, блять, даже не замечал, как сильно она старалась ради наших отношений, — отчего-то открыть свою душу Юле было не так уж сложно, как он думал сперва. Она была прекрасным собеседником, умеющим слушать и одним лишь тёплым взглядом выразить всю необходимую поддержку. У Глеба даже немного отлегло, как только он выговорил накопившуюся внутри боль чуть хриплым голосом, будто у него было воспалённое горло. — Теперь то же самое происходит и с маргариткой. Я верил, что готов ради неё на всё, но она… она сказала, что не чувствует моей любви. Глеб редко рассказывал ей о своих прежних отношениях, точнее почти никогда этого не делал. Кое-что Юля знала из интернета, но не особо сильно доверяла этому, а перепроверять всё, задавая слишком уж личные вопросы, мешало стеснение. Лишь пару раз он упоминал, что у него была девушка по имени Инга, которая испортила его представления о женщинах в целом, но теперь, выходит, вина лежала и на нём тоже. «Принимал как должное» — это ли не есть признание своей ошибки? Юля заметила, как на лбу у него залегла складка, а сам он погрузился в слишком глубокие размышления. Слова Маргариты, будто он её не любил, будто всё это было выдумано и наиграно, настолько сильно ранили его, что Глеб чувствовал себя парализованным. Он ничего не мог сделать, казалось, из него выкачали все силы. Вокруг всё перешло во владение пустоты, да и он сам стал одной из тех пустот, которая видела источник жизни в любви, но, по словам маргаритки, любви не было, значит, не было и самого Глеба. Ему бы очень сильно хотелось вернуть себя, но для этого нужно было вернуть «сероглазку», и как сделать это пока что было неясно, отчего все другие проблемы и не стоили внимания. Зачем же распыляться на них, если без самой Маргариты жизни ему не видать? — Но это ведь правда, — Юля настолько неожиданно разбила тишину, что он вздрогнул. Подняв полные непонимания глаза, Глеб уставился на неё в ожидании объяснений в надежде, что она сумеет правильно подобрать слова и облегчить его ношу. — Я ведь вижу, как ты к ней относишься, сколько раз помогал ей, да и вообще… Просто знай, что я тоже верю, что ради Ритки ты готов на всё. — Знать и чувствовать — разное, — опроверг её слова Глеб. Внутри у него сдавливало с каждой секундой всё сильнее, отчего сложилось впечатление, что если сейчас он не даст себе «зелёный свет», то так и угаснет. — Я вот знаю, но моей звёздочке этого оказалось мало. Потому что она не чувствует, — голос его к концу совсем уж стих, став прозрачным и болезненным, как кожа мертвеца. — Она могла и соврать, — смело заявила Юля твёрдым голосом, от которого вмиг рассеялись все сомнения. Жаль, что только случилось это на короткую минутку. — Ты же и сам знаешь, какая она. Если ты сделал ей больно, то она отплатит тебе тем же, ведь так? — Глебу ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Это они уже проходили, да и маргаритка сама признавалась, что будет давать Глебу то, что сама получит от него. Юля прочистила горло и решила перейти к самому важному, а именно к причине своего визита. — Рита таким образом мстит тебе за вашу первую встречу? Ты тогда обидел её, Глеб? — в последнее верилось с трудом, а потому и произнесено было значительно тише, призрачно так и едва уловимо. Юле казалось, что именно в этом и крылись перемены подруги. Она будто пыталась доказать что-то Глебу, а потому и бросилась из одной крайности в другую, всё никак не зная, как выбрать золотую середину. Повисла тишина, отвратительная им обоим, но нарушать её они пока ещё были не готовы. Глеб тут же, как услышал версию Юли, принял её в оборот, в уме прикидывая, как развить данную мысль, которая показалась ему вполне вероятной. «Ну прямо в твоём духе, маргаритка», — подумал он, внутренне сжимаясь от ярости, как же она так хитро обскакала его. Да она, выходит, у нас врунья! — Рита стала совсем другой. В последние дни она делает то, что ждёшь от неё меньше всего, — голос Юли был спокоен, за что спасибо репетициям в голове. Она осторожно потянулась рукой к ладони Глеба, желая выразить свою поддержку. Жест заботы не остался без внимания, и Глеб поблагодарил её приподнятыми уголками рта. — Она так и не рассказала нам, что именно тогда произошло между вами. Но только я думаю, что она за что-то мстит тебе, поэтому и стала таскаться с этим Богданом. Недавно, кстати, она потащила меня и Татьяну Борисовну по магазинам. Угадай, что Рита там купила? Корсеты! Ну и ещё пару обтягивающих шмоток, — спокойнее закончила Юля, выдохнув, наконец, с облегчением. Глеб усмехнулся, представляя свою девочку в корсете. «Сексуально. Определённо, моя маргаритка выглядела бы сексуально…», — мечтательно пронеслась у него в голове мысль-комета, успев обжечь своим хвостом. Тут явно было что-то не так, учитывая, что прежде она носила закрытую одежду даже летом, а тут зима, и она вдруг решила приодеться. Не то, чтобы Глеб был против, но она ему и раньше нравилась такой, какая есть. — С Богданом, значит, таскается? — переспросил её Глеб. Он отнял свою ладонь и залпом выпил оставшееся в бокале вино. На пустой желудок, но и плевать. Маргаритка-то ведь тоже наверняка поплелась с этим Богданом на пустую от мести голову, верно? — Ты только это услышал? Я спрашивала, что у вас тогда случилось, — настаивала Юля, хоть и видела по выражению его лица, что распространяться по этому поводу Глеб не станет. — Я отказался стать свидетелем по её делу, — Глеб тяжело вздохнул и сжал челюсти, будто ему трудно было говорить. А ведь это было правдой, и ему казалось, что язык перестал его слушаться, сделавшись неуклюжим и большим. — И ещё, — он сглотнул комок в горле и продолжил, — в тот вечер я стал тем человеком, который сказал ей всё забыть. Юля оказалась настолько потрясённой, что больше ни о чём не могла спросить, хоть разузнать, ввиду всплывшей детали, хотелось многое. По выражению лица Глеба она понимала, как остро он это переживал несмотря на то, что сперва его это даже забавляло. Маргаритка не помнила его, что было ему только на руку, ведь это влекло за собой крайне занимательную игру, в которой ей отводилась главная роль жертвы. Но кто же ведь знал, что настоящей жертвой станет сам Глеб, проиграв из-за собственной глупости и самонадеянности, будто он в силах контролировать абсолютно всё? Теперь же он испытывал вину перед маргариткой за свою беспечность и корил себя, что многое не понимал, да и, наверное, отказывался понимать, считая, что знает всё лучше всех. Ну как же, в своих глазах он — абсолютен, и ставить это под сомнение лишь пустая трата времени. Жаль только, Маргарита усомнилась и сломала ему всю игру, да ещё и заставила поверить, будто он не любит её. Понимая, что больше от Глеба ей ничего не получить, Юля принялась собираться домой. Снег перестал кружиться, да и ветер стих, но возвращение домой оказалось ещё труднее, чем дорога сюда. Юля чувствовала, что что-то не так не просто с самим Глебом, но и с миром в целом. Мало того, что она дала Глебу пищу для размышления в виде Богдана и корсетов «сероглазки», так ещё и сама Маргарита вела себя странно, чуть ли не кокетничая с одногруппниками на предпоследней сдаче сессии, ну, а говорить об испорченной погоде и вовсе нечего. Зима в этом году казалась слишком уж суровой, и даже дети чувствовали это, не торопясь играть в снежки на заднем дворе школы. Оставшись наедине с вином, а может быть, и с виной, Глеб прошёл обратно на кухню, сел за барную стойку, сложил руки на столе и опустил на них голову. Взгляд его, устремлённый на кухонный шкафчик, был пустым и грустным. Порой чувствуешь на себе необъяснимую тяжесть, будто на плечи взвалилась вся земная твердь, и страшно даже думать, что это может продлиться дольше дня. Глеба подобное состояние не опускало с последней встречи с маргариткой, и чудом было, что в эти дни ему удавалось наскрести силы на выживание. Он настолько сильно был погружён в свои мысли, что даже и не заметил, как город вокруг преобразился. Улицы были украшены фонарями, а на деревьях по вечерам зажигали гирлянды. Вокруг всё сверкало, будто начищенная до блеска серебряная ложка. Насыщенные розовые восходы солнца вкидывали в серое небо, казалось, саму жизнь. Наблюдая за ними через стёкла окон в квартире, Глеб порой задумывался, кто же мог родиться в этот самый час, а кто умереть, как новорожденный постигнет любовь, и любил ли вообще за всю свою жизнь умерший. У кого бы спросить об этой самой любви? Снег был слишком величествен в своём безукоризненном белом цвете, с такой дурью, как любовь, к нему лучше и не подходить. Мороз, наоборот, трескучим, и Глеб был уверен, что за всё своё время он и не любил никогда. Видимо, он и сам оказался морозом, раз Маргарита в тот вечер произнесла такие жестокие слова. Ему бы очень хотелось поверить Юле и принять вариант, что «сероглазка» и вправду соврала ему, тем более повод был, но свою причастность к этому Глеб всё же чувствовал сильнее. Нельзя было всё свалить на её гордость, когда стоило самому покопаться в себе, чем он и занимался. Неохотно, будто под дулом пистолета, Глеб вспоминал свои отношения с Ингой и находил их отголоски в том, как он вёл себя со своей звёздочкой. В некоторых моментах он перегибал палку своею требовательностью, а забота была настолько чрезмерной, что душила, а самое забавное, что Глеб мало что объяснял маргаритке, просто говоря ей верить и делать так, как он скажет. «Но разве я давал ей поводы во мне усомниться?», — а затем он сокрушительно одергивал себя, понимая, что повод всё-таки был. Быть может, маргаритка не ощутила его любви на тот момент ввиду его отказа стать свидетелем, но, возможно, и из-за того, что сам Глеб делал её безвольной и слабой, вынуждая подчиниться его силе, чтобы она перестала превосходить его, или же всё дело было в том, что в тот вечер он сказал ей обо всём забыть. Только он же не знал, что Маргарита воспримет всё столь буквально и возьмёт забудет и его тоже, прожив целый год как будто под водой. Те слова Глеб считал самым обычным утешением, которое ей мог сказать любой другой, поэтому странно было бы винить его в том, во что превратилась её жизнь. Главное, чтобы Маргарита чувствовала его любовь и не смела даже усомниться в ней, а не думала, будто Глеб пытался вылепить из неё идеал своих требований. Признаться, требований у него было не так уж и много, но все они, как назло, противоречили тому, какой хотела быть Маргарита. И что же теперь оставалось делать? Ну, Глеб так и продолжил сидеть на кухне, уставившись в одну точку, подавляемый самой земной твердью, правда, чуть менее слабо. Юля подарила надежду, что маргаритка могла соврать ему, только бы сделать больнее. Уж это она умела, чего вон только стоило подумать, будто она могла проводить время с Богданом. Стоило это мысли сформироваться до конца в голове Глеба, как он резко выпрямился и смёл рукой бокал. Звон разбившего стекла был тих и быстр, но вот закипающая внутри ревность отнюдь не такой быстропроходящей. — Блять, — выдохнул Глеб, собрав в этом слове всю свою беспомощность. Воспоминания о том вечере овладели им, и с мукой на лице он вынужден был поддаться им, лишь бы окончательно разобраться, как именно его поведение в их первую встречу могло повлиять на Маргариту.