Луна не светит, солнца нет!

Ангел привлекла его внимание вовсе не открытым платьем, скорее, тем, что нарушила личное пространство, когда забралась под машину. Вела она себя очень странно, ведь как только вырвалась из клуба, сразу стала озираться по сторонам, а потом рванула со всех ног и будто в припадке стала забираться под машину, как если бы её тянуло туда неведанной силой. Глеб как раз хотел прикурить вторую сигарету, стоя всего лишь в паре метров и прячась в тенях. Маргарита едва ли жила в те секунды, пока сердце бешено стучало в груди. Ей бы никогда не захотелось вновь пережить этот момент, так мерзко было на душе, и, казалось, весь её мир опустел. Точнее, не осталось там ничего светлого, доброго и любимого её сердцем, ведь всё место, ошеломляюще огромное пространство, заняла боль. Прижавшись лбом к плитке, она прикусила губы, только бы не всхлипнуть достаточно громко, привлекая внимание мира. Будь у неё возможность, Маргарита бы обязательно пожелала развоплотиться в тот момент, изничтожить себя из мира живых, учитывая, что жизни как таковой и не чувствовала. Было что-то среднее, некое переходное состояние, какое, видимо, испытывает ушедший из жизни человек, но не обрётший ещё покой душевный. На щеках у неё слёз не было, но, как только чьи-то руки схватили её за щиколотки, Маргарита ясно ощутила прилив нового страха, будто эти самые руки прикоснулись к её шее, внутри всё сдавило невидимыми тисками и её объял первозданный страх, какой испытывали ещё её предки — страх за жизнь, которая вдруг стала очень ценной — и вот по щекам её потекли слёзы. Маргарита разбила себе колено в кровь о стеклянный осколок, валявшийся там, и оцарапала локти, пытаясь сопротивляться, но, как бы она не старалась, её всё равно насильно вытащили из-под машины, и в итоге она обломала себе ногти о плитку попусту. Первая мысль, когда Глеб развернул её к себе лицом, была чиста, но в то же время будто и проклята, ведь если ему и вправду никогда не забыть её глаз, то это будет самое большое и тягостное наказание в его жизни. Такие глаза невозможно забыть, как не мучайся и не выжигай глазные яблоки, а память не вымачивай в химическом растворе. До этого его не трогали и не задевали чужие переживания, но Маргарита выглядела умопомрачительной в своей агонии настолько сильно, что ему впервые хотелось не погубить жизнь, а сохранить её. Было что-то неописуемо прекрасное в том, как она дрожала от страха, пробуждая желание увидеть не одну лишь смерть, но и что-то светлое. Глеб подумал, что раз она так сильна в своей боли и всё ещё жива, выходит, ей удалось превзойти саму смерть и найти источник если не жизни, то хотя бы некой силы, которая двигала ею в момент, когда Маргарита ударила его по рукам. Глеб опешил от её дерзости, потому как вот лежала она перед ним на спине, дрожащая и жалкая, потрёпанная и брошенная, наверное, даже самим солнцем, но всё равно ей хватило мужества сохранить за собой чувство собственной ценности. И пусть тихо всхлипывающая, но всё равно Маргарита зыркнула на него с такой ненавистью и злобой в глазах, когда ударила по рукам, что новой попытки коснуться её ног он не предпринял. Это выходило за всякие пределы понятия, да, наверное, понимать её в тот момент и не следовало, ведь Маргарита, будучи душой истерзанной и раненой, теперь нуждалась в одном утешении. Несмотря на покрасневшие и распухшие глаза, ей удалось чётко разглядеть цвет его волос и черты лица, не просто смазать картинку, а запомнить буквально всё, как если бы она была художником-портретистом. Такое всегда случается в роковые моменты, когда кажется, что жизнь находится на волосок от смерти, и все чувства обостряются до такого предела, что слух улавливает даже шелест листа на далёком дереве. Смотреть на неё и не чувствовать себя заворожённым было чем-то фантастическим, нереальным. Ему казалось, что Маргарита обладала потусторонней силой притягивать его взгляд, и вот уже как несколько секунд Глеб рассматривал её с головы до пят, чуть прикусывая нижнюю губу от вида крови на её коленке. Он всё ещё был под впечатлением её оголённой спины, а тут ещё лицо, самое обычное, повседневное будто, но такое притягательное и волнующее. Юбка платья задралась до самого таза, и ему открылся взор тонких струек крови на внутренней стороне её бёдер, и, чтобы понять, что случилось, не нужно было быть гением. Маргарита чувствовала, как молчание угнетало её до сердечных окликов здравого смысла, но покорно, точнее с зубным скрежетом, давила в себе желание произнести хоть слово. В один момент она даже толкнулась языком в плотно сжатые губы, а потом её лицо исказилось гримасой боли, будто сама гордость подожгла тело изнутри, ведь просить помощи у незнакомца так низко, верно? Глебу казалось, что её глаза говорили: «Я пришла к тебе. Впустишь?», и, решив убедиться в этом, он на этот раз осторожно, не разрывая с ней зрительного контакта, опустил пальцы на край её платья и потянул вниз, прикрывая бёдра. У Маргариты задрожали губы, и она всхлипнула столь громко от невинного жеста заботы, что и сама испугалась, вздрогнув всем телом. Он слегка, по великой случайности коснулся подушечкой пальца её оголённой кожи, как её пронзила мысль, что это, несмотря ни на что, всё же было приятно. Как будто душа получила надежду на возрождение и в будущем обязательно будет наслаждаться мужскими ласками, ведь это совсем не противно, разве нет? — Если позволишь, я… Ну, что? Ну вот что ты сделаешь, Глеб? Влюбишься в неё? Маргарита не дала ему закончить, поражённая звучанием голоса, или, быть может, тем, что именно он сказал и как. Она переступила через гордость, идя на поводу у его учтивости мягко произнесённого «если позволишь», словно её слово действительно что-то значило для него, и, разворочённая бурным желанием почувствовать человеческое тепло, бросилась на него с объятиями. Душевнобольным часто списывают их приступы, ввиду нестабильного состояния ума, но Маргарита была здорова, или ей так казалось, потому её порыв Глеб расценил не как лихорадочный приступ, а увидел в её движениях саму жизнь. Так за соломинку хватается утопающий, искренне желая сделать хотя бы ещё один глоток воздуха, чувствуя, как лёгкие перестают гореть от давления, а сердце постепенно замедляет ритм. — Я хочу к маме. Пожалуйста, позволь мне. Я чувствую, что умру, если не увижу её. Прошу! Я всего лишь хочу к маме и папе, — шептала слёзно Маргарита, влажными губами касаясь его шеи и руками сжимая ворот серой футболки. У неё был охрипший голос, но была в этом некая прелесть, доказывающая, что она страдала и выжила, пусть и слабой теперь была, разбитой. — Просто хочу к маме, пожалуйста. Глеба шокировала та глубина, с которой она заклинала его дать ей возможность увидеться с мамой. Для самой Маргариты в тот момент не было никого роднее, и мама была единственной, кто мог утешить её и научить жить заново. Вжимаясь своим телом в его, она, не переставая, шептала свои просьбы, а Глеб вслушивался в её голос и дивился всё сильнее, впервые встречая подобное отчаяние. Любовь к матери красиво описывалась в книжках и в стихах, но это было далеко от него, а теперь же сама судьба явила ему эту самую любовь, доказывая, что раз существовала она, то где-то в мире могла бродить и задыхаться любовь между мужчиной и женщиной. Маргарита потеряла всякую совесть и переступила рамки приличия, забираясь коленями ему на бёдра и придавливая к плитке, боясь, как бы он не исчез. Окажись всё миражом, то быть кровавым слезам, но пока что, пока всё реально, и она способна чувствовать рядом человека, жизнь продолжается. — Мне ничего больше не нужно, — тяжело сглотнув, Маргарита вымучено прикрыла глаза, и её ресницы защекотали в месте под татуировкой короны, — только дай увидеться с мамой. Тьму никогда не привлечёт другая тьма. Это скучно и разрушительно, если только не встретится свет, который и придаёт всему лоск и ту самую красоту, ради которой убивают. Искренность подкупает чёрное сердце потому, что не захватывает и не владеет, в то время как злобе нужно отвоёвывать своё добро всякий раз. Вот и Глебу впервые за долгое время захотелось не брать, а просто позволить желанному самому прийти к нему в руки, ведь Маргарита же как-то очутилась в эту ночь под его машиной, будучи ведомой, наверное, самой судьбой. Её пытливого взгляда, молящих рук и слов хватило, чтобы он понял одну простую вещь: любовь реальна, даже если это всего лишь любовь дочери к матери, и, если повезёт, Глеб найдёт свою. Вдали послышались быстрые шаги, заставившие Маргариту вздрогнуть, и, стоило ей услышать своё имя, как она с новой силой ухватилась за ворот его футболки, чуть ли не разрывая ткань. Судорожно сглатывая, она бегло оглянулась вокруг, а после щекой прижалась к его груди и попыталась сжаться, как если бы не хотела быть замеченной. Глеб к тому времени уже сидел на плитке, отчего ей с лёгкостью удалось забраться к нему на бёдра окончательно и кое-как подтянуть колени. Задев каблуком ему колено, Маргарита раскрыла рот, готовясь что-то сказать, но задохнулась воздухом и смолчала, громко шмыгнув носом. — …не отдавай, — сумбурно закончила она, проглотив начало, а вместе с тем и смысл своей просьбы. — Что не отдавать? — осторожно поинтересовался у неё Глеб, склонив губы к её уху. — Меня, не отдавай ему меня. Он ужасный человек, и я больше не хочу, — стала просить она, прижимая руки к своей груди в молитвенной жесте. Маргарита, наконец, подняла на него свои глаза, полные безграничной надежды, как будто от него зависело заточение её души. Откажи ей сейчас и всё, считай, она мертва. — Я умоляю! Не отдавай, просто не отдавай и всё тут. Защити и сохрани… Глеб только сейчас заметил, какие красивые у неё были глаза. «А твои глаза — моя могила», — решил он, прижимая её крепче к себе. Маргарита с замиранием сердца сносила то, что её звал по имени ненавистный голос, и не смогла возразить, когда её подняли и понесли к машине. Пусть уносит куда угодно, но только бы не отдали тем, от кого она сбежала столь большой ценой. Глебу кое-как удалось нащупать в кармане ключ от машины и нажать на кнопку блокировки, чтобы открыть пассажирскую дверь. Усадив её на сиденье, он развернул её к себе лицом и убрал её руки от своей футболки. Она смотрела на него слишком уж широко распахнутыми глазами, когда проследила, как его ладони раздвинули ей ноги в стороны, отчего юбка платья просела между бёдрами. Маргарита продолжала молча плакать, не зная, где взять силы, чтобы быть сильнее. А быть сильной хотелось больше всего на свете, учитывая, что ей вновь грозила опасность. Ей снова хотелось исчезнуть, раствориться, чтобы ни живая, ни мёртвая душа не смогла отыскать её ни в одном из миров, поскольку боль проложила себе дорожку не только вниз, но и на небеса. Чтобы хоть как-то успокоить её и стереть с её лица мучение, Глеб вытер ладонью кровь с её коленки и поцеловал ранку. Маргаритка сразу же притихла и уставилась на него большими глазами, молча спрашивая: «Что?» Поцелуй показался ей чем-то запредельным, возвышенным и магическим, потому что не мог же он оказаться таким желанным и сладким, верно? Ну не мог и всё тут. Это казалось неправильным ей, но тем не менее ей хотелось бы чтобы он, если такое только возможно, поцеловал её руку, или щеку, или… Нет, коленка тоже сойдёт. Сам жест был неожиданным, а оттого крышесносным, как если бы из неё вышибли весь воздух одним махом. Маргарита почувствовала, как внутри у неё всё застыло, и как только его губы коснулись её саднящей боли, стало, наконец, легче. «А ты целуешь меня с любовью, я почувствовала это». — Ты у меня маргаритка, выходит, да? — с недобрым огоньком в глазах спросил Глеб, становясь между её коленками, которые стали подрагивать. Наклонившись к её лицу, он стал медленно задирать ей платье чуть ли не до самого таза. — Всё хорошо, я не стану обижать тебя. — На мне нет белья, — призналась Маргарита тихо, накрыв его руки своими ладонями и призывая остановиться. Она едва успела осознать, что случилось, потому что в следующий момент увидела перед глазами крышу машины, оказавшись в горизонтальном положении. Подхватив её под коленом, он рывком, но достаточно аккуратно, чтобы она не ударилась, уложил её на спину. Ясно ощущая, что её ягодицы упирались ему в бёдра, Маргарита попыталась отстраниться, но ничего не вышло. Глеб крепко держал её за бёдра, а позже ещё и наклонился к самому её лицу, отчего она замерла и прикрыла глаза. Он отметил, как у неё стали дрожать руки, и она протиснула ладони между их телами, вновь пытаясь прижать их друг к другу, как если бы о чём-то просила. — Доверься мне, — и всё-таки просил Глеб, а не она. Когда он выпрямился и посмотрел в сторону, откуда доносились шаги, то отметил там двух парней. Они о чём-то переговаривались, озираясь по сторонам. Андрей, спустившийся следом за братом, держался за живот рукой и напирал на Сергея, что это он во всём виноват, а теперь они ещё и девчонку упустили. — Не нагнетай, братик, — отмахнулся Сергей, — не могла же она далеко уйти. Найдётся. — Вон там не она? — Андрей кивнул в сторону машины Глеба, пересекаясь с ним взглядом на короткий миг. — Обувь вроде похожа, тоже светлая. — Больной совсем, что ли? — разозлился брат, вскидывая брови. — Ты хоть представляешь, у скольких тёлок туфли такого же цвета? Наша Марго явно где-то спряталась, — он ещё раз осмотрелся вокруг, как если бы обладал возможностью сканировать, — не стала же бы она ебаться с кем-то после в машине. Для нашей королевы это слишком низко. Они ещё немного постояли так, оглядываясь по сторонам и что-то обсуждая шёпотом, а после вернулись обратно в клуб. В тот момент Глеб, сам от себя не ожидая подобного, выдохнул с облегчением и взглянул на Маргариту. Она, казалось, мёртвой, и лишь движение грудной клетки вверх-вниз выдавало, что она дышала. Можно было и просто дёрнуть её, чтобы она пришла в себя, но это было слишком просто, а потому скучно, тем более ему нравилась близость с ней. В очередной раз наклоняясь к её лицу, Глеб шепнул ей, что они ушли, и тут же услышал её вымученный смешок, какой всегда бывает результатом нервного напряжения. За то короткое время, что её мучители были рядом, Маргарита пережила слишком многое, чтобы после остаться прежней. Её вновь окутал страх, что ей сделают больно, что её предадут и отдадут теперь уже люто ненавидимым рукам, которые творили с ней зверские вещи. И если их зло ей было знакомо, то неизведанным оставалось то, что же с ней мог сделать Глеб. Она разгадала его манипуляцию, за что была благодарна, хоть ей и пришлось оказаться в таком вот унизительном положении, но что-то внутри подсказывало ей, что он далеко не так прост и раз способен на такие выходки, то явно прячет в рукаве туз серьёзнее. Открыв глаза, Маргарита увидела его лицо, нависающее сверху, как если бы он подавлял её, заполняя собой всё свободное пространство. — Сильно испугалась? — она смогла только кивнуть в ответ, после чего сглотнула собравшуюся во рту слюну. — Мы теперь остались одни, больше не нужно бояться. — Я хочу к маме, — набравшись смелости, напомнила ему Маргарита, будто Глеб действительно обещал ей отвезти её домой. — Помню. Отстранившись от неё, Глеб подхватил её ноги под коленями и приподнял их немного вверх. Прежде чем Маргарита шикнула на него и, приподнявшись на локтях, глянула на него ядовитым от проклятия взглядом, он успел отметить родинку у неё под правой ягодицей и то, в каком состоянии находилась промежность. Ещё когда он вытянул её из-под машины и увидел покрытую синяками спину, можно было заключить, что этой ночкой ей пришлось несладко, но тут добавлялись новые детали. У Маргариты до сих пор шла кровь, половые губы вздулись и торчали в стороны, а на внутренней поверхности бёдер виднелись следы от щипков. — Не позволю!.. — прошипела она твёрдо. Глеб, одурманенный её запахом, не понял, о чём она, а потому был вынужден переспросить. Казалось, Маргарита говорила ему что-то важное, что он обязан запомнить, иначе дальше шагу не ступить. — Не позволю, — повторила она, пусть и не так злобно, как в первый раз. — Я запрещаю, слышишь? Запрещаю… никому больше не позволю надругаться так надо мной. Ничего не ответив, он развернул ей ноги в сторону и немного надавил сверху, чтобы она окончательно опустила их на пол машины. Маргарита, наконец, выпрямилась, сжала коленки вместе и натянула платье как можно ниже, чувствуя себя некомфортно под столь пытливым мужским взглядом. Вспомнив, что перед «побегом» она успела прихватить свою сумку, Маргарита выставила её вперёд, пытаясь выстроить между собой и Глебом как можно больше препятствий. — Красивое платье, — неожиданно выдал он с улыбкой, желая хоть немного разрядить обстановку, но только бы она перестала так безбожно зажиматься. — Мне нравится сирень, — Маргарита будто с неба взяла эти слова, но произнесла их с такой уверенностью, как если бы Глеб действительно спросил у неё, какие у неё любимые цветы. Ей потребовалось несколько секунд и ощущение его вопросительного взгляда, чтобы понять, что она сморозила глупость. — Сиреневый, мне нравится сиреневый цвет, — прошептала она, принявшись сминать пальцами подол платья. В конечном итоге это так сильно вывело её из и так шаткого равновесия, что Маргарита и вовсе утратила над собой контроль и, чтобы скрыть своё смущение, приложила ладони к розовеющим щекам. «Хорошенькая», — заключил Глеб и хлопнул дверью. Забравшись на водительское сиденье, он завёл машину и, узнав адрес её дома, выехал с парковки клуба. Маргарита всё никак не могла нарадоваться, что, наконец, покидает это злосчастное место. Поглядывая через стекло на Москву, она впитывала в себя всё, что бросалось ей на глаза, желая вытиснуть из памяти воспоминания вечера, что ужаснейшим образом перетекли и в ночь. Глеб ехал довольно медленно, но не потому, что на дороге были пробки, или же он был осторожным водителем, нет, на тот момент ему просто хотелось подольше остаться с Маргаритой. Ей удалось пробудить в нём что-то, что спало очень и очень долго, будто она нашла ключ к запертому в сундуке из его рёбер сердцу, которое, казалось, ждало этого момента всю жизнь. Маргарита была прекрасна даже когда смотрела на него с укором в глазах, когда умоляла его, у Глеба внутри всё переворачивалось и плясать готово было под её флейту, а уж когда она прогоняла желание проклясть его и робко так, неуклюже пыталась взглянуть на него украдкой, появлялось ощущение, что она расщепляла его до мельчайших частиц, а затем вновь собирала по атомам. Порой она смотрела слишком уж пустым взглядом, что пугало и её саму, но то было результатом её внутренней борьбы и переживаний. Маргарита знала, что родители, как увидят её, станут очень сильно переживать и беспокоиться о ней, а потому ей не хотелось огорчать их, но и где искать спасения она тоже не знала. В такие моменты она ясно чувствовала, как внутри неё что-то зарождалось и росло с каждой минутой, и чем сильнее оно становилось, тем чаще она поглядывала на Глеба с мыслью, что, возможно, он может дать ей желаемое. И вот он вроде бы следил за дорогой, но перед глазами почему-то всплывали её плечи. На парковке, когда она всем телом вжималась в него, а он приобнял её со спины, пальцы зацепили ткань платья на плече, и, немного оттягивая в сторону, Глеб понял, что на ней нет лифчика. Конечно, с таким вырезом на спине бельё никто не стал бы надевать, но это почему-то поразило его, поскольку о Маргарите у него уже сложился образ нежный и чувственный. Не зря же позже он стал звать её маргариткой, прямо как сейчас, когда в груди до боли сдавило, и ему ничего не оставалось, кроме как спросить: — Будешь моей маргариткой? — Люблю, — ответила она тихо, но так отстранённо, будто думала совсем о другом, о чём-то своём, родном и близком. Глеб вывел её из мира грёз, и она, вынужденная вернуться в реальность, принесла сюда ту самую любовь, о которой мечтала. Несколько секунд спустя Маргарита одумалась, точнее пришла в себя, и снова смутилась настолько сильно, что даже отвернулась лицом к стеклу, надула губы и мысленно отругала себя. — Я не знаю, — отвечая на его вопрос, призналась она. Глеб не стал настаивать, учитывая, что в таком состоянии она вряд ли могла здраво мыслить. Всё в её сознании путалось, и Маргарита могла то ластиться к нему, то ненавидеть, выпуская когти. Через какое-то время Маргарита почувствовала, что ей становится дурно. Её ни в коем случае не укачало, нет, это всё было от дурных мыслей, что роились в голове, осаждали со всех сторон её островок, где она пыталась забыться. Охваченная завываниями, подобно тому, как лес в ночи наполняется воем волков, Маргарита ощутила подступ могильного холода. Ей показалось, что на неё вдруг упали все снега мира, беря в плен морозный. Воспоминания о предательстве и насилии терзали её, надоедливо звеня подобно колокольчикам, от которых не было спасенья. Маргарита даже закрыла уши ладонями и зажмурила глаза, пытаясь огородиться от всего, но едва ли этого помогало. Глеб коснулся ладонью её бедра едва-едва ощутимо, как она взыла, будто раненый зверь. Остановив машину, он всерьёз попытался убрать её руки, но Маргарита впала в истерику ещё сильнее, принявшись громко всхлипывать и шумно глотать воздух ртом. — Маргаритка, — обратился к ней Глеб, настойчиво пытаясь схватить её за запястье, — поговори со мной. Расскажи мне, что случилось. Тебе станет легче, поверь мне. — Они вокруг меня, понимаешь? Вновь хотят сделать со мной те грязные вещи, обозвать меня гадкими словами и унизить, — спешно говорила она, глядя на свои дрожащие руки. Маргариту накрыло огромной волной, прибив не только её тело, но и душу к самой земле. Не в силах подняться, её разум ползал и корчился в конвульсиях, пока Глеб пытался разжать ей пальцы, чтобы она перестала их заламывать. Её истерика была неожиданной, но всё же ожидаемой. По наличию увечий на её теле Глеб уже успел нарисовать кое-какую картинку у себя в голове, а потому знал, что она ещё не осознала всё случившееся, не смирилась и не приняла, но саму истерику всё же ждал немного позже. Но вот она явилась, захватив Маргариту в водоворот без всякого предупреждающего знака. — Нам надо пройтись, — вдруг предложил он, понимая, что в машине ей не успокоиться. Замкнутое пространство давило на Маргариту, напоминая закрытую комнату с синими стенами. — Совсем немного пройдёмся, а после я отвезу тебя домой. Хорошо? Она ничего ему не ответила, да этого и не нужно было, потому что для себя Глеб уже принял решение. Выбравшись из машины и обойдя её, он открыл пассажирскую дверь и не успел опомниться, как Маргарита кинулась к нему в неистовом пожаре-попытке найти в нём своего защитника. Ночной свежий воздух ударил в лицо, и ветер растрепал ей волосы ещё сильнее, и только теперь Глеб понял, какие они у неё длинные. Многие пряди выбились из причёски, едва напоминая старания матери, и кое-как прикрывали спину. Маргарита ступила на подножку, выбравшись из машины, отчего была выше Глеба, который стоял на дороге. Жаль только, что лучше себя от этого она не ощущала, как была маленькой и жалкой, такой и осталась. Это продлилось всего лишь секунду, когда его руки сжали её талию, а на лице у неё отразилась гримаса боли. Большими пальцами Глеб надавил ей на рёбра, а ладонями коснулся спины, повёл немного вверх и задел синяк, отчего Маргарита скривилась. Он сразу же отметил это, да и лицо её возвышалось над ним, как если бы было неким светилом. Подхватывая её сзади под ягодицами, Глеб опустил её на землю. Вцепившись в него как пиранья, Маргарита видела в нём свою святость и проклятие: с одной стороны, ей льстила его забота и обеспокоенный тон, как если бы он был её защитой, и она могла позволить себя разрыдаться вкрай, но, с другой стороны, она тревожилась, как бы это всё не оказалось очередным обманом, который мог закончиться предательством на этот раз куда масштабнее. «Да плевать! Мне просто нужно хоть с кем-то поделиться этой болью, чтобы не сойти с ума». И то, как она говорила о случившемся, отразилось на самом Глебе, словно она была ему близким человеком, за которого у него болело сердце. Это чудо сострадания возымело такой эффект, или же просто они были связаны некой нитью, через которую могли посылать друг другу ток? Маргарита всё говорила и говорила, чувствуя благоговейный трепет, отчего до боли, до хруста пальцев сжимала Глебу плечи, чтобы он никуда не исчез, не покинул её. Голос не всегда слушался её, то резко набирая высоту, то затихая до шёпота, но она ни на минуту не умолкла, пока не рассказал всё, что с ней случилось, желая как можно быстрее избавиться от гложущего чувства внутри. Над ними ночь, звёзды кое-где померкли, а ветер всё дул и дул, подхватывая подол её платья. Маргарита не обращала на это никакого внимания, а вот Глеб, скользя руками вниз по её спине, доходил до бёдер и придерживал края. И у них свой вальс, своя музыка и зарождение красного и клыкастого, потому что Маргарите порой, когда она поднимала глаза на лицо Глеба, казалось, что он замышлял что-то тёмное и нехорошее, что точно будет противно ей, а потому он решил укрыть это от неё. В такие моменты выражение его лица менялось, губы чуть подрагивали, как будто он пытался удержать себя от звериного оскала, а глаза наполнялись злобой, угрожающе поблескивая. Но только она знала, что всё это было направленно не в неё, что вся эта нечисть, копившаяся в нём, была не для неё, а для кого-то другого. «Это всё не для меня. Не для меня, потому что вот он снова придержал край моего платья и убрал волосы с моего лица». Она приходила в неподвластный ей восторг, ощущая его заботу, и, прижимаясь щекой к его шее, принималась шептать, лишь бы ночь не украла её секрет себе, потому что признаваться, что она описалась от страха, было выше её гордости, разве что только перед ним?.. Да, Глебу она поведала всё, начиная с того, сколько съела зефирок, и заканчивая тем, как воткнула нож с вилкой в бок её бывшего парня. Маргарита чуть ли не распиналась перед ним, заверяя, что никаких запрещённых веществ не принимала и выпила совсем немного, за что услышала над ухом: «Моя правильная девочка» и густо покраснела. Как Францию накрыло смертным саваном разочарования после наполеоновских войн, так и Маргарита ощутила на себе некую плёнку, которая сдавливала её со всех сторон, мешая свободно дышать. Она будто оказалась в самой пасти опасности, в гуще страха, который высасывал из неё силы, а потому не видела возможности выбраться оттуда самостоятельно. Всю свою надежду она обратила к Глебу, с лоскутами мяса отрывая от него силы жить дальше и говорить, просто говорить, чтобы боль пережитого перестала быть столь невыносимой. Слова, конечно, не могли передать всей полноты того ужасного и тлетворного, что с ней сотворили братья, но всё же было некое облегчение в том, чтобы высказаться. Это помогало Маргарите понять, что она ничего не выдумала, что с ней всё нормально, ведь если она нашла способ обличить страдания разума в слова, то, значит, её рассудок ещё не сгорел дотла. И было живо там что-то, готовое возродиться. Маргарита была далеко не тиха и не нежна, пока говорила всё это. Порой она слишком порывисто хватала его за руку и вглядывалась в глаза в поисках понимания и поддержки, а пальцы её казались стальными, так что не выбраться и не спрятаться. Зачастую остро пережитые события толкают людей на поступки, которые в здравом уме они бы не совершили. Когда Маргарита придёт в себя и перестанет бросаться из одной крайности в другую, то будет избегать мужчин, как огонь, ну а пока что Глеб виделся ей единственным выходом хотя бы немного прийти в себя. Возможно, незнакомцу даже легче было рассказать о пережитом, чем родителям, ведь Маргарита до сих пор переживала о том огорчении, что их охватит, когда она вернётся домой. Глебу она рассказывала всё без утайки, даже не запнувшись на моменте, когда её вырвало. «Мы ведь больше никогда не увидимся, и я даже не знаю его имени. Он забудет обо мне, а потому ему можно рассказать всё. Забудет, не вспомнит, но это позже, а сейчас…» Пока Маргариту накрывало воспоминаниями, он чувствовал некое злобное ликование внутри себя. Вот она — маленькая, израненная и преданная — прижималась к нему и искала утешение именно в нём, что льстило его самолюбию. В целом Глеб был никем ей, но в тот момент Маргарита считала его всем, и то, каким значимым он был для неё, заставляло его чувствовать гордость и собственное превосходство. Сама того не подозревая, она позволила Глебу ощутить себя покровителем, за что мужчины и ценили женщин. Приходя в себя, Маргарита позволила ему повести её немного вперёд. Луна скрылась за облаками, и она в своём желании быть ближе к свету, тянула Глеба к горящим фонарям. Москву изредка окутывало лунное мерцание, когда ветер перегонял облака, но Маргарите и этого было мало. Ей хотелось скорее предстать перед солнцем и забыть всё как страшный сон. Поглядывая на её ноги, Глеб отметил присохшие и тонкие ленты крови, которые вызвали в нём волну сочувствия. Вдали виднелась звезда, украшавшая шпиль главного здания государственного университета. Маргарита остановилась, подняла голову вверх и с неким грустным мечтанием в глазах произнесла: — Я бы хотела там учиться. С детства мечтала стать учителем русского языка и литературы. — Уверен, ты своего добьёшься. Они больше ни о чём не разговаривали, думая о чём-то своём, но в то же время пересекаясь мыслями. Должна ли она сказать ему спасибо? Должен ли он что-то сделать для неё? Это их последняя встреча? Жаль… хотелось бы ещё, хоть и непонятно почему именно, и что в ней такого особенного. Вернувшись к машине, они поехали дальше. Глеб теперь всё чаще поглядывал на неё, боясь упустить предупреждающий истерику фактор в её поведении. Маргарита и сама старалась прислушаться к себе и напрягалась всякий раз, как только дыхание начинало учащаться, но на этот раз беда обошла стороной. Глеб вскоре въехал на парковку круглосуточного магазина и, попросив её подождать немного, вышел из машины. Первые несколько секунд Маргарита сидела будто в прострации, ничего не понимая. Одной ей стало так тоскливо и одиноко, что она обратилась в самые глубины своего «я» в попытке отыскать там хоть что-нибудь. И вот вновь она ощутила, как что-то пыталось прорости в ней, но по форме она не могла понять, что же именно, а в глаза всё время било золотым светом. Когда глаза немного привыкли, и она напряглась сильнее, ей почудилось, будто у этого нечто были крылья, пусть крошечные и хлипкие. И вот, в тот самый момент, когда Маргарите посчастливилось разглядеть горящие глаза, она вдруг очнулась, шумно выдохнула и бросилась на поиски салфеток в сумке. Золотой свет, переливаясь и играясь, отразил цвет оранжевый и красный, который напомнил Маргарите о крови. Найдя наконец у себя влажные салфетки, она, чуть дрожа, приподняла край платья и ужаснулась тому, что увидела. Она с остервенением принялась вытирать засохшую кровь, водя салфетками от самой промежности и вниз до щиколоток. Платье было испорчено окончательно, но Маргариту волновало совсем другое: как ко всему этому отнёсся Глеб? Он не смеялся над ней, не говорил ей, что она противна ему, но, может, это была всего лишь маска? Потому что самой себе Маргарита была омерзительна. Потратив все салфетки, но оставив на ногах ужасные разводы, она как раз вовремя запихала их обратно в пачку, потому что в следующую секунду Глеб открыл дверь с её стороны и протянул ей бутылку воды. — Держи, — насильно всунув ей в руки бутылку, он выжидающе уставился на неё. — Я не буду пить. Это ведь не моё, а я не хочу быть тебе должной, — возразила Маргарита. Глеба сперва поразила её непокорность, но затем он улыбнулся, понимая, что за независимая и гордая натура ему повстречалась. Он давно не встречал таких людей, и ранняя мысль, что изнасилование заставит Маргариту вскрыть вены, отступила. По решительности в её глазах он понял, что уговорами тут не поможешь, а потому вырвал бутылку у неё из рук, сделал пару глотков, а после вновь протянул ей. — Вот, я купил это для себя и теперь хочу поделиться с тобой. Просто поделиться, Маргарита, — повторил он вкрадчиво, вглядываясь в её лицо. Она покорилась, сделав всё же маленький глоток, хоть пить хотелось очень сильно. Ей хотелось сохранить за собой хоть какую-нибудь частичку себя прежней, а под руку подвернулась одна лишь гордость, но делать было нечего, и Глебу пришлось согласиться и на это. — Что у тебя с ногами? — его вопрос прозвучал тихо, без всякой претензии, но Маргарита всё равно вздрогнула. — Ничего такого, — шепнула она, вновь натягивая края платья до самых колен и выставляя сумку вперёд. Её «ничего такого» ещё больше привлекло его внимание, и, резко одёрнув её руки, Глеб поддел ткань платья. Маргарита закусила губу, ожидая, что же он скажет, но вместо этого он потянулся к бардачку, откуда достал ещё не тронутую пачку салфеток. — Давай иди ко мне, — потянув к ней руки, он по-доброму обласкал её тело взглядом. Далее Маргарита превратилась в самую настоящую послушную куклу, потому что выполняла всё, что от неё требовалось, и, вновь становясь на подножку, приподняла немного юбку платья вверх. — Держи вот так, моя хорошая, — попросил её Глеб, накрыв её руки своими и ведя ими выше чуть ли не до самой промежности. — Но ведь противно же, — попыталась вставить она, ещё и ветер, как назло, подул, и край платья затрепетал совсем уж опасно, грозясь окончательно открыть её половые губы. — Я сама бы справилась. Просто салфетки закончились. Смочив салфетки водой из бутылки, Глеб цокнул языком и смирил Маргариту тем самым взглядом, который требовал незамедлительного подчинения. — Просто помолчи и дай мне позаботиться о тебе. Стиснув зубы и пальцы, она принялась стойко выносить то, что к её ногам прикасались мужские руки. Глебу пришлось потратить на неё всю воду и больше половины пачки салфеток, прежде чем удалось убрать с бёдер разводы. Когда он по случайности задевал половые губы, Маргарита вздрагивала всем телом и тут же вытягивалась как струна. В глазах её вспыхивал страх, который Глеб пытался заглушить обещанием, что всё хорошо, что он не станет делать ей больно. — Тебе совсем не противно? — робко спросила его Маргарита, чувствуя, как дрогнули губы. Глеб как раз опустился на колени и, сложив салфетку вдвое, принялся вытирать ей колени. — Столько крови и… Я чувствую себя мерзкой и использованной. Я будто то самое ужасное чудовище из фильма ужаса, которое всех пугает и от которого все бегут. Во мне ведь не осталось ничего красивого, — обречённо закончила она упавшим голосом. — Маргаритка, прекрати, — одёрнул её Глеб, стирая последний развод розового цвета у неё на щиколотке. — Что вообще на тебя нашло? Откуда такие мысли? Набрав в грудь больше воздуха, она вымучено прикрыла глаза. По щекам побежали слёзы, и, чтобы хоть как-то скрыть их, Маргарита задрала голову вверх. — Они так сказали. Я ведь теперь такая, как они и сказали: вонючая дрянь, — она была уверена, что Глеб тоже чувствовал запах мочи на её ногах. Раскрыв глаза, она нашла в себе силы взглянуть ему в лицо и тихо добавить: — Ко мне теперь противно прикасаться. Я везде грязная и мерзкая. — Но я ведь прикасаюсь, — с неким озорством в глазах ответил он, принявшись гладить ей голени и порой заходя пальцами чуть выше колена. Маргарита уже отпустила платье, так что ткань скрывала бёдра. — Ты прекрасна, очаровательна и, — Глеб огладил указательным пальцем место ранки на её коленной чашечке, — очень сильная, — закончил он, глядя ей в самые глаза. Там застыли слёзы, которые Маргарита сдерживала из последних сил. На лице её отобразилось непонимание, и она явно было смущена всем происходящим. Совсем недавно она лишилась девственности, а теперь же позволяла другому мужчине прикасаться к ней, гладить ей ноги и говорить что-то приятное, и, как бы она не старалась, найти ответ на вопрос, как так вышло, не получалось. Она, правда, не понимала, почему позволила Глебу столь многое, но на тот момент это казалось ей правильным. Усадив Маргариту на сиденье и собрав использованные салфетки, он отправился выбросить их в ближайшее мусорное ведро. — Я совсем уже не понимаю, какая я, — призналась она тихо, глядя ему в спину пустыми глазами. Оставшаяся дорога до её дома прошла в молчании. На Маргариту давило слишком многое, так что говорить о чём-то не было никакого желания. Лишь порой она отрывалась от оглушающе чужой теперь для неё Москвы и бросала короткие взгляды на Глеба. Немного легче стало, когда за стеклом показался её родной дом. Их теперь разделяло лишь пару метров, и, позабыв обо всём остальном, Маргарита кинулась открыть дверь. — Закрыто почему-то, — недоумённо выдала она, всё так же дёргая за ручку. Она не хотела паниковать, но ничего не могла с собой поделать. Дверь не поддавалась, как бы сильно она не старалась, а ведь дом был так близко, так близко, что… вскоре Маргарита стала кричать до хрипа в горле, чтобы её выпустили. Она и представить не могла, как страшно может быть, когда видишь спасенье, но не можешь ничего сделать, чтобы добраться до него. — Открой! Пожалуйста, открой. Я хочу домой, пожалуйста. Пожалуйста! — и её крики никак не помогали, хоть в голове и звенел её жалобный голос. Всё изменилось в тот самый момент, когда он прижал её тело со спины к двери машины. Маргарита так отчаянно стала искать выход, что второпях шарила рукой по сиденью и задела его руку. Просунув пальцы между её пальцами, Глеб грубо вжал её руку в сиденье, так что она даже пискнула от неожиданности и перестала трепыхаться. Они вместе застыли на пару мгновений, а позже вместе перевели взгляд на руки: Маргарита тяжело сглотнула и прислонилась лбом к стеклу, Глеб же оторопел от мысли, что ему нравятся её руки. — Тише, маргаритка. Я всего лишь хотел тебя кое о чём попросить, — принявшись оглаживать её спину с неведанным ему ранее изумлением, Глеб придал своему голосу нотки мольбы. Была ли эта мольба показушной или нет, Маргарита не стала разбираться. Боясь сделать что-то не так, она продолжила вжиматься грудью в дверь машины и прикрыла глаза. — О чём именно ты хочешь попросить меня? — Хочу, чтобы ты забыла об этом ужасном вечере как можно скорее. Не к чему хранить в памяти насилие. Живи дальше, маргаритка, — зарывшись носом в её волосы, Глеб переступил границу просьбы, перейдя на собственные желания. — Но ведь я… — Забудь обо всём, — оборвал он её. — Так будет лучше. Маргарита даже если бы и хотела поспорить с ним, в тот момент была лишена этой возможности. Отстранившись от неё, Глеб разблокировал двери, и она, наконец, смогла оказаться на воле. Спешно вытирая слёзы с щёк, она поспешила к подъезду, но, не преодолев и половины пути, вернулась обратно к машине. Подходить ближе, чем на расстоянии вытянутой руки, к двери со стороны водителя, она не стала, да и не было в этом нужды, учитывая, что Глеб опустил стекло. — А я хоть красива? — Маргарита помнила каждое его слово, но по дороге к подъезду вдруг осознала, что он не сказал ей этого. Не сказал, что она красива, хоть там и были другие нежные слова. — Да или нет? — поторопила она его с ответом, но получила лишь усмешку. «Ну и чёрт с тобой!» — решила она, со всех ног бросившись домой. Родители, как она и предполагала, были крайне сильно взволнованы её появлением. От бега у Маргариты вновь потекла кровь, пачкая ей бёдра. Отец был в таком ступоре, что даже не сразу сообразил, что делать, а вот Татьяна Борисовна кружила вокруг дочери со слезами на глазах, задавая кучу вопросов. — Рита, доченька, что случилось? Кто тебя обидел? Очень больно? Родная моя, любимая, доченька моя, — причитала мать, наконец, немного придя в себя и обняв её. — Я не помню. Я… я, — Маргарита так и не смогла выговорить ничего стоящего, разразившись громкими рыданиями.