Луна не светит, солнца нет!

Ангел встряхнула Глеба столь знатно этими воспоминаниями, что он всю ночь не смог сомкнуть глаз, продолжая сидеть на кухне, подобно статуе. Взгляд его лучился пустотой, к которой примешивалось постыдное понимание того, насколько важны слова и какой властью порой они обладают, побеждая само оружие. Невольно сопоставляя всё сказанное маргаритке в ту ночь, он понял, каким немыслимо огромным влиянием обладал тогда над ней, как велика была его власть, определившая в дальнейшем её жизнь. И её вопрос, красива ли она, теперь приобрёл новый оттенок, оттенок ужасающего и в то же время чего-то мятежного, учитывая, что Глеб до последнего отказывался принять тот факт, что в ту ночь он стал чуть ли не вершителем её судьбы. Будучи на перепутье и не зная, какой дорогою идти, Маргарита положилась на него в надежде, что он окажет ей ту самую поддержку, о которой грезило её сжимающееся сердце. Если бы только Глеб понял её нужду, если бы только он проявил чуть больше такта, когда она ждала ответ на свой вопрос, возможно, Маргарита и не провела бы весь год, прячась от людей за слоями мешковатой одежды. «Ты всего лишь хотела быть красивой, да? А я, дурак, ничего не ответил, и тебе стало стыдно. Как только ты могла стыдиться себя?» — пока ответа на этот вопрос не было, да и сознание уже устало искать и мучиться от догадок. Если же с красотой всё было более-менее понятно, точнее не так скверно, то вот с его просьбой забыть всё дела обстояли самым потрясающе ужасным образом. В тот момент, когда сознание Маргариты раскололось на части, а всю её верность перемололи и развеяли, столь легко предав, Глеб даже и не осознавал, насколько шаткой она была, а потому искренне верил, что она поймёт его правильно. Ему бы очень хотелось, чтобы она забыла именно насилие, чтобы не тащила его за собой, подобно тому, как страждущий тянет за собой свой крест, а в итоге вышло так, что Маргарита забыла и его. По её нестабильному состоянию в ту ночь, частой смене настроения и перепадам нрава следовало понять, что она всё равно что ребёнок, которому нужны тщательные разъяснения о том, как жить, как поступать и как дышать. В итоге его слова показались Маргарите чем-то размытым, абстрактным, как если бы Глеб сделал несколько неумелых мазков краской на её вскипячённом от боли рассудке. Глеб долго думал, что бы он стал делать, если бы только знал наперёд, какое зло способны были принести его слова в ту ночь. Исправил бы он что-то? А если бы исправил, то был бы тогда он искренним? Он часто думал, что первый порыв, то, что во многих случаях движет человеком, и есть его настоящая натура, выходит, раз с Маргаритой он поступил подобным образом, то именно этого он и хотел, а попытайся он что-то исправить, то это сочти можно было бы за лесть. Размышления запутали его вконец. Мысли всмятку, как если бы они были яичной скорлупой, которую раздавил и смял безжалостно железный кулак, заставили его достать вторую бутылку вина. Сделав несколько глотков прямо с горла, Глеб отправился в гостиную, где достал с полки её самолётик. Он долго-долго так смотрел на него, представлял, как пальцы Маргариты сгибали углы, как она проводила указательным пальцем вдоль линии, разглаживая лист, и при это кусала губы, волнуясь и трепеща. Сделав ещё пару глотков вина, Глеб стал ждать, когда его подхватит волна опьянения, чтобы немного ослабить кольцо, зажимающее его мысли, и перестать загонять себя в угол ещё больше. Он слишком хорошо понимал, каким великим было желание Маргариты чувствовать себя независимой и неподвластной ни одному разрушению, но, увы, это понимание пришло к Глебу после, после той злосчастной ночи. В то лето, когда он ещё искал развлечения в беспорядочных половых связях и наркотиках, ради которых и приехал в тот клуб, его сердце, видимо, ещё не было готово столь резко сменить курс, чтобы позабыть презрение к женщинам и беззаветно влюбиться. Сперва она привлекла его внимание своим неожиданным появлением, затем удивила, ударив по рукам с таким энергетическим порывом и жёстким выражением на лице, что Глеб даже опешил, обольстила видом обнажённой спины и вконец покорила своими глазами, в которых утонуть было невозможно, но зато там можно было потеряться, попав в совершенно другой мир, и это её пятнышко под зрачком карего цвета было столь провокационным, что на миг Глебу даже показалось, что он… Нет, влюблённость всё же была позже, намного позже. Тогда Маргарита всего лишь пленила его, захватив всё его внимание, как если бы он наткнулся на чудесную книгу, где можно было найти всё, что пожелаешь, порой искусство так же покоряет и не отпускает, даря человеку чувства сладкие и эстетические. Но только «сероглазка» была всего лишь «сероглазкой», потому, когда вся пыль от переизбытка чувств исчезла, Глеб ясно осознал, что влюбляется. Влюбляется в то, как она смеётся, как порой укоризненно смотрит, но при этом молчит упрямо, не высказывая упрёк, а позже, когда терпеть уже не в мочь, берёт и даёт обиде свободу действия. Несомненно, Маргарита часто делала ему больно, но и он тоже не оставался в долгу, просто действовали они при этом по-разному. «Ты жестока, маргаритка, крайне жестока. Отдалилась от меня и теперь захлёбываешься в своей обиде, даже не желая понять меня. Я всего лишь хотел сделать как лучше, а ты так и не поняла, что я думаю только о тебе. Если бы только ты перестала быть такой гордой!..» В последнее время Глеб слишком остро стал чувствовать, как у него опускались руки по отношению к своей девочке. Бессилие изменить её мнение душило его, заставляя кашлять и истерично касаться горла пальцами, ища ту самую руку, которая перекрывала ему кислород, но было там пусто. Он вновь чувствовал себя бесцельно бредущим путником, которого в любой момент жизнь могла бросить то в одну сторону, то в другую. Сопротивляться было не то что бесполезно, скорее, Глеб перестал видеть в этом нужду. Его всё чаще охватывало чувство, что всё оказалось бессмысленным, небо вновь окрасилось в чёрный, и в жизнь вернулось всё то ужасное и кошмарное, совсем как до встречи с ней. Бороться с этим становилось труднее изо дня в день, но, несмотря на превосходящую силу этого яростного подавления, Глеб всё же смог сохранить свою волю. Когда тело казалось немощью в чистом виде, рука не могла вывести в блокноте ни одного стоящего слова, хоть в голове и звучал мотив чего-то скорбного, вместо вопля, который неистово рвался наружу, лишь бы весь мир услышал, как он мучается, Глеб находил в себе силы и думал о маргаритке. Его спасала мысль о том, что его девочке сейчас тоже непременно было плохо, что она так же страдала, и душа её корчилась, а сердце молило обратиться в камень, только бы вновь не оказаться обманутым. Закрывая глаза, он видел её под своими веками такой маленькой и беззащитной, что внутри тут же вспыхивала надежда на что-то светлое и доброе. «Неужели ты могла забыть, как ярко же ты умеешь сиять? Если же забыла, то я тебе напомню. Обязательно напомню, моя девочка, что ты ярче луны и солнца, что по сравнению с тобой они ничто. Потому что их никто не любит. Они совсем одни на небе, но у тебя есть я. Дай мне только немного времени прийти в себя, и я обещаю, что покажу тебе твой свет». Подобные слова Глеб пустыми не считал, хоть на тот момент и оказался наислабейшей версией себя. Надежда всё ещё была жива, и именно она придавала ему силы в эту суровую зиму, шепча, что с приходом весны станет легче, что голод пройдёт, и Маргарита обязательно утолит его нужды и мечты, подарив незабываемое вдохновение, но только нужно потерпеть. Без страданий не познать, каким же сладким может быть миг счастья. Накинув на себя кофту, Глеб вышел на балкон. Он прикурил сигарету и замер, пытаясь прислушаться к себе. Ночь была тиха, но далеко не нежна. Мороз кусался и злился, что Глебу было глубоко наплевать на него, отчего он с новой силой накидывался на его пальцы раз за разом. Будь рядом маргаритка, она бы обязательно стала говорить без умолку, как прекрасно всё вокруг. Снег серебрился на перилах, как драгоценный камень. В небе горели звёзды, и Глеб был уверен, что маргаритка обязательно бы подняла голову вверх, чтобы полюбоваться ими, ну а он любовался бы ею. Это, наверное, и была одной из тех многих причин, почему он в неё влюбился. Неосознанно, но столь удачно она делилась с Глебом своим видением мира, а видела мир Маргарита очень красиво. До её появления Глеб привык общаться с темнотой, перейдя с ней на «ты», но в этом наслаждения было мало, разве что исчезла боязнь, что же там такого зловещего может скрываться в ночи. Боятся не только трусы, но и те, чья душа не окостенела, кто способен ощутить волнение, что может потерять самое дорогое и любимое, и речь здесь не о игрушке. Бояться следует за других, за любимого человека, но до неё, до своей звёздочки, Глеб сорвал свою душу с костей, кинул её в ящик и запер его на ключ, перестав бояться. Так было проще жить, да и страданий меньше приносило. Не было привязанностей, не нужно было уделять кому-то время. Жизнь была сугубо в его руках, что не могло не кружить голову. За это следовало бы сказать спасибо Инге, его первому ангелу, но язык почему-то не поворачивался. Вместо спасибо Глеб часто мечтал, как скажет ей, в какое жалкое и несчастное существо она превратила его своим предательством. Он рад бы был сказать ей, что внутри него дырка, которая с каждым днём росла, не переставая, пока наконец не пришёл час, когда он почувствовал, что сердце было без дыхания. Снаружи ещё жив, снаружи ещё сохранил вид человека, но внутри творился хаос, и голова разрывалась от мыслей, каким же грязным оказался на самом деле мир. Со стороны могло показаться, что у него было всё, а на деле, стоило только присмотреться, отбросив в сторону блёстки славы, становилось ясно, что несчастье окутало его, как паук окутывает в кокон муху. Та жизнь, то, как он жил до Маргариты, — всё было безнравственно и пошло. Глеб часто ловил себя на мысли, что ему хотелось взять, отобрать, украсть, если нужно, но получить любым способом самое лучшее и дорогое, лелея призрачную надежду, что этим хоть немного насытится его печаль. Девушки, с которыми он встречался, были ласковыми и пушистыми, пока он кормил их деньгами, но их отношения, несмотря на жаркие стоны в постели, всё равно оставались холодными. Глеб видел их всего лишь средством, некой единицей, которую можно было пустить в расход, как пушечное мясо, чему, наверное, позавидовали бы генералы, отправляющие солдат на бойню. Подцепив очередного ангела, он часто гадал, способен ли он будет пробудить в нём что-то, можно ли будет достать ключ и освободить душу, но колесо фортуны оставалось безжалостным, продолжая давить и давить его. Сердцу приходилось говорить сидеть дальше в темноте и наслаждаться тем, что есть, а тогда у Глеба был лишь собственный свет, который посерел и устал. Он долго злился на Ингу и сросся со своей ненавистью и злобой настолько крепко, что перетянул их на других. В конце концов во всём он находил подвох, намеренно стал искать ложь и кормиться лицемерием. Глеб был сыт по горло масками и ролями, которые примеряли люди вокруг, но бороться с этим не стал, наоборот, выучился так же скользко лавировать и притворяться, что всё хорошо, пусть внутри и бедственно. «И мир — это конченная дрянь, которую остаётся только выкурить», — заключил он тогда. Его охватила апатия. Желание юности найти любовь на всю жизнь исчезло. Пусть девушки «любят» его, больше это не трогало, всё равно ведь не взаправду. Глеб порой чисто ради интересна брал очередную девушку за подбородок, долго всматривался в её глаза, но не находил там ничего, кроме цвета её глаз. Внутри всё та же пустота. Ничто не ёкало, не шевелилось. Не было порыва вернуть себе душу. Ну и ладно! Видно, вся жизнь так и пройдёт, значит, пора принять правила этой игры и просто наслаждаться сексом. Повстречай тогда князь Риманец Глеба, то испытывать его не стал бы и никакой сделки заключать тоже не стал бы, как и предлагать своей дружбы. Глеб опустил себя в самый низ и без его помощи, так что князю нечем было бы его даже совращать, разве что… Предложить ему, что ли, нечто чистое и неопороченное? Ай, да глупости всё это. Испытывать Глеба деньгами, красивыми девушками и властью было бы лишь ненужной тратой энергией. Зачем же марать руки там, где человек и сам со всем прекрасно справлялся? Истинным испытание его воли и стойкости стало бы яви князь ему что-то новое и изысканное, то, что не прогнётся под грузом бриллианта. Глеб бы оказался в тупике, дай ему девушку, которая не стала бы звонить ему в ночи с просьбой скинуть ей денег на карту или подсказку, где найти дурь. Это был бы крутой поворот в его жизни, учитывая, что он крепко засел в понимании, что все девушки именно такие, что им непременно нужно вытащить из мужчины всё, что только можно, вскрывая их безалаберно и бездушно. Ангелы хоть и были цветными, совсем не грели его, и только наркотикам удавалось разогнать кровь до нужного градуса. Быть может, Маргарита была на самом деле проделкой князя? Кто ж знает, но одно было ясно совершенно точно: в жизни Глеба она стала самым великим. И только ей ему хотелось сказать спасибо за то, что оживила, привела в чувства и показала, какой чарующ порой мир. Маргариту хотелось подпустить ближе, затем ещё ближе, а потом впустить в самое сердце, наконец вытащив душу из прозябания. Наверное, она не совсем человек, раз сумела унять тот хаос, что творился в Глебе. Ему не верилось, что кто-то может помочь ему, но тут она, такая красивая, хоть он и не сказал ей тогда об этом, пусть и со своими демонами, дала ему веру в добро, позволила почувствовать себя нужным просто так, просто потому, что он был человеком. Сперва от Маргариты хотелось скрыться, убежать обратно в свою нору и примириться с темнотой, но вскоре Глеб понял, что в этом нет нужды. Ему больше нечего скрывать во тьме, потому что «сероглазка» вездесуща, обязательно доберётся до всех его секретов, как добралась до любви. Может, она и не идеальна, порой груба и резка, бьёт до самой крови, чтит гордость, но зато она не врёт. «Я знаю, что ты не врёшь мне. Ты бы не смогла. Ложь ниже тебя, поэтому ты не соврёшь мне», — и это успокаивало. А она стала ему интересна, вот так вот. Стала желанной, стала некой вершиной, ради которой хотелось становиться лучше, обещать не деньги и драгоценности, но чувства и цветы. С ней бы делить кровать да делить, купаться в признаниях и топтать гордость, да, эту самую ненавистную гордость, которой Маргарита огородилась от него. Но Глеб был готов простить ей это за один лишь любящий взгляд, за ту улыбку, когда она смущена, и за любовь, которую Маргарита разделила с ним. «Девочка моя, пока ты там сходишь с ума, пока ты ещё не определилась, я просто побуду здесь, дам тебе время. Я буду умнее ради тебя, буду терпеливым. Ведь ты вернёшься ко мне, правда?» И слова о том, что она таскается с Богданом, вдруг пронзили его столь неожиданно, что он уронил сигарету, так и не скурив её до конца. Казалось, мысли о своей прошлой жизни заняли целую вечность, а на деле не прошло и двух минут. Анализ своего прошлого помог осознать, что Маргарита теперь напялила на себя его же шкуру, повторяя ту же ошибку. Это было потрясающим до дрожи открытием, настолько ужасным, что у Глеба затряслись руки. «Ты хочешь забыться, звёздочка, так же, как и я когда-то. Только это ни к чему не приведёт. Это путь даже не во тьму, а в полное ничто. Во тьме можно ещё надеяться…» В жизни новая цель, точнее задача — спасти Маргариту от самой себя же. Не дожидаясь утра, Глеб сорвался, но не к ней, а к одному из своих ангелов. Следовало закрыть вопрос с делом Маргариты о хранении наркотиков окончательно. Пока он был в отношениях с Яной, наркотиками она не баловалась, значит, ей точно кто-то достал их. Глеб прекрасно помнил, как она ещё в начале осени прислала ему сообщение с обещанием мести, и вот, видимо, дело о наркотиках и было её шагом. Нет ничего проще, чем нанести удар не самому врагу, а тому, что он любит и чем дорожит. Маргаритка теперь была ходячей мишенью, потому Глеб торопился защитить её. Богдан пока казался ему не таким опасным, а вытаскивать её из силков полиции снова он больше не хотел, учитывая, что у «сероглазки» дело и так уже было запятнанным, да и её считали там ненормальной. В некоторой степени Глеб даже надеялся на благоразумность своей звёздочки, что касалось Богдана, или же ему хотелось верить, что она не так уж и сильно падка на обиду, позволив той вертеть собой, как марионеткой. В любом случае, сейчас ему было важно разобраться с Яной, которая сильно удивилась его приезду. Она встретила его в тёплой махровой пижаме розового цвета, сонная и с взлохмаченными волосами. Удивлена? Нет. Обескуражена, учитывая, что Глеб с порога прижал её к стене, схватив за самое горло. Если Яна чему-то и научилась за то время, что они были вместе, так это действительно бояться его злости. В такие моменты Глеб не всегда контролировал себя, не делал даже попыток сдержаться, и теперь, взглянув ему в глаза, она забила тревогу, понимая всю полноту опасности. Яна оказалась беспомощной перед той силой, с которой Глеб держал её за горло, прижимая к выкрашенной в белый цвет стене. Ухватив его за руку в попытке ослабить хватку, она хватала ртом воздух и сгорала от страха потерять столь жалко свою жизнь. — Наркотики, которые ты подкинула маргаритке… — Я не… не пони-понимаю, — в паузах между рваными вдохами пыталась впихнуть она слова. Глеб ударил её по рукам, предотвращая очередную попытку ослабить хватку. Яна поморщилась в лице, почувствовав, как на глаза навернулись слёзы. Она ненавидела подобное состояние, когда ничего не могла сделать, чувствуя себя зажатой в угол. — Просто ответь мне, где ты достала наркотики, — прошипел ей в самое лицо Глеб. Глаза его горели злобным пламенем. Губы были поджаты в тонкую линию, а его фигура казалась слишком внушительной, чтобы пискнуть ложь или оправдание. — Мне их… дали. Ска-сказали, что всё б-будет хорошо. Я лишь должна… подкинуть ей т-траву, — с трудом выговорила Яна, борясь с паникой. Глеб, видя её покорность, немного ослабил хватку на её горле и тут же увидел чувство облегчения на её перепуганном лице. — Они сказали, что… сказали, что у них связи в полиции. «Связи в полиции. Ну как же! Скорее, у их папочки», — раздражённо подумал Глеб, решив задачку «кто же причастен к делу Маргариты о наркотиках». Он допускал мысль, что во всём были замешаны братья Жуковы, но припугнуть Яну тоже не мешало, чтоб не повадно было лезть к его радости. Яна смотрела на него с откровенным непониманием. Она рассказала ему всё, что знала, но между тем Глеб продолжал держать её за горло, будто она… будто она презренная и ничтожная. — А ещё есть что рассказать? — зловеще спросил Глеб, решая поиграть с мышкой и состроив при этом почти что невинное выражение лица. У Яны от этого холодок пробежал по спине. Кое-как взяв себя в руки, она постаралась выдавить: — Они не называли… имён. Мне позвонили и предложили… у них уже всё было продумано. Я только хотела отомстить тебе, вот и согласилась, — закончила она низком голосом, пытаясь отодрать его пальцы от своей шеи. — Мне пришлось не хило так попотеть, чтобы вытащить маргаритку из этого дерьма. Как будешь расплачиваться за это, а? — Глеб спрашивал легко и непринуждённо, совсем не волнуясь о том, что вновь пережал ей шею сильнее нужного. — Я… я, — и дальше она закашлялась, прохрипев что-то неразборчивое. Из глаз у Яны брызнули слёзы. Она и не думала, что всё зайдёт так далеко, и что её жизнь будет под угрозой. В момент, когда ей предложили подкинуть наркотики, она была так сильно охвачена чувством отмщения, что ослепла, позабыв предупреждение Глеба не соваться к маргаритке. — Ты же помнишь своего дружка-пидора, который вывел меня из себя? По глазам вижу, что помнишь, — глаза её распахнулись шире, и в них впервые за этот вечер отразилась просьба если не простить, то хотя бы закрыть глаза на её «выходку». — Как он, кстати, поживает? Яна едва ли не задохнулась, но напоминание об Игоре дало ей силы бороться. Как дикая кошка, она стала царапаться и вырываться, пока наконец Глеб не отпустил её, и она не рухнула на пол. Глаза её метали молнии, дыхание было настолько частым и тяжёлым, что казалось, будто она увидела саму смерть. — Ты!.. ты просто псих. Ненормальный! — закричала она, взахлёб хватая воздух. Перед глазами у неё стояла картина того, как пострадал её друг. Яна дружила с ним с самого детства, поэтому, начав отношения с Глебом, решила их познакомить и осуществить тем самым мечту друга. Игорь мечтал стать музыкантом, даже ходил на занятия по музыке, но то ли ему не хватало удачи, то ли ещё чего, но слушатели его творчество не оценили. Яна надеялась, что Глеб поможет ему, и взяла его с собой на дачу, где они вместо её дня рождения чуть не отпраздновали похороны. Игорь весь вечер надоедал Глебу своими «советами по улучшению музыки и критики в сторону слушателей, которые просто не разбираются, что такое хорошая музыка, мол, у них плохой вкус». Яна ясно помнила момент, когда терпение Глеба лопнуло, и он, схватив нож, которым ещё недавно кто-то резал помидоры, накинулся на её друга. Хоть Глеба успели вовремя оттащить, на память о себе он оставил Игорю глубокий порез на шее. — Ты же тогда… ты чуть не убил его тогда, — причитала Яна, содрогаясь всем телом. — Для тебя же нет ничего святого. Ты вообще не человек! — На себя посмотри, — присев на корточки, он схватил её подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты на следующий же день вылизывала мне член, только бы я не бросил тебя. Боялась потерять «статус моей девушки», — с усмешкой сказал Глеб, жестоко раня её правдой. Яна не знала, что возразить. Она действительно на многое не обращала внимание, только бы быть рядом с ним, разделить с ним славу и быть той самой девушкой рэпера, который может кинуть ей на карту пару тысяч. — Это ты меня такой сделал! — желчно выкрикнула она, дёрнувшись от него в сторону. — Ты превратил меня в алчную и бессовестную дрянь, научив откупаться от всего деньгами. Каждый раз, как я возражала тебе, ты затыкал мне рот дорогой побрякушкой. Неудивительно, что я полюбила их сильнее тебя. — Ну раз ты так сильно любишь побрякушки, то… — Глеб выдержал паузу, добившись нужного эффекта: Яна громко всхлипнула и посмотрела на него с испугом. — Будет очень жалко, если их больше никто не станет носить. Трупу ведь побрякушки ни к чему, верно? — Что? — облизав сухие губы, машинально спросила Яна. — Я говорю, чтобы ты нахуй к моей Маргаритке не лезла, если и дальше хочешь носить свои побрякушки. После ухода Глеба она ещё долгое время просидела на полу в коридоре, пытаясь унять слёзы. Дыхание кое-как, но всё же пришло в норму, и только страх не отпускал её, стальными прутьями сжимая тело. Во рту пересохло и… Так что же лучше: месть или жизнь с любимыми побрякушками?

***

Маргарита вернулась домой в не самом лучшем настроении, вроде, как покидала квартиру с кислой миной, с таким же выражением лица и вернулась. Нет, конечно, на вечеринке она притворилась на твёрдую десяточку, но, как только взгляды отвернулись от неё, как только она скрылась от людей, на её лице тут же стали вырисовываться линии жёсткой и упрямой грусти, причину которой она знала и понимала слишком хорошо. Татьяна Борисовна глядела на дочь и качала головой, не в силах достучаться до неё. Маргаритка, казалось, вдруг взяла и отлила себя из бронзы, так что подступиться к ней стало ещё труднее. Прошмыгнув в свою комнату с надеждой, что никто не проснулся от шума в коридоре, она тихо прикрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и, прикрыв глаза, грузно выдохнула. За последние дни она износилась подобно старым джинсам, которые хранила на память о своей первой поездке на велосипеде в пять лет. Пусть они больше никогда на неё не налезут, Маргарите приятно было знать, что они у неё есть. И вот после пары дней шумных вечеринок с Богданом она поняла, что слилась с этими самыми джинсами с заплатками на коленках цвета глубокой синевы. Усталость скрутила ей кости, но, несмотря на это, она из последних сил готовилась к сессиям, сдавая их на высшие баллы. Маргарита запретила себе разочаровывать родителей, и ради их улыбки, когда она возвращалась домой и говорила об оценке, она, казалось, готова была зубрить материал до посинения. В ночи, когда мысли сжирали корку высохшего, подобно ромашке, мозга она находила выход в учёбе, забываясь среди бумаг и конспектов. Она простояла у двери целую минуту, вслушиваясь в стук сердечный, но так и не понимая до конца, отчего он вдруг стало громче. «Наверное, я вновь подумала о нём», — заключила Маргарита, тут же кривя губы и морщась в лице. Неприятно ей не было, скорее, ей не верилось, что спустя столько дней, когда уже декабрь сжигал последние листы календаря, вся её внутренняя суть волновалась и будоражилась от жалкой мысли о Глебе. Это вошло в привычку, хоть она до последнего и отрицала, что на теле выступали мурашки, стоило кому-то упомянуть о нём. Юля слишком часто говорила о нём, но Маргарита, верная своему упрямству, заговаривала себя мыслью, что причиной мурашек был холод зимы. Взяв себя в руки и прогнав навязчивые мысли, твердя себе, что они ни о чём, она дошаркала до кровати, сорвала покрывало и накинула его поверх плеч. «Мы с тобой укроемся, дракон, чтобы нас никто не нашёл», — шепнула она своему любимцу. Забравшись на кровать, Маргарита подтянула ноги к груди и, обняв себя за щиколотки, принялась тихонько раскачиваться. Внутри неё вновь зазвучала музыка, сперва тихая и ненавязчивая, настолько приятная, что душа стала медленно наматываться на спираль. Опустив подбородок на колени, Маргарита представила себя под бордовым небом вместо покрывала. Жаль, звёзд не было, луна куда-то запропастилась, спутники исчезли, а в комнате её играли лишь блики фонаря с улицы, но это было там, за пределами её крошки-мира. Порой накатывает ощущение своей никчёмности настолько остро, что ничего, кроме как подчиниться ему, сделать не можешь. Маргарита ощутила себя под давлением, сжалась не только внутренне, но и внешне, подобрав ноги ещё ближе к груди. «Терпи, дракон, терпи!» — просила она, падая под чарами нарастающей музыки. Мелодия стала подавлять её, нависнув сверху как огромная свинцовая туча, и, казалось, вытяни руку и коснёшься отвратительного комка некой массы. Хрустальной Маргарита себя не чувствовала, потому всегда была в бегах, пробираясь через леса своих тёмных мыслей. Они обступили её, как волки зажимают в круг добычу, и приготовились к прыжку, но в этот самый момент открылась дверь, и Маргарита сбросила с головы покрывало. Татьяна Борисовна, обеспокоенная состоянием дочери, не могла так просто оставаться в постели. В потёмках добравшись до кровати, она присела рядом и накинула себе на плечи край покрывала. Маргарита молчала, хоть и чувствовала, что ей о многом нужно поговорить, спросить совет, но… Она повернула голову набок, прижавшись к колену виском, и с просьбой о прощении взглянула на мать. Как всегда, она творила грязь, а стыдно за это было матери, хотя можно ли назвать ошибки ребёнка грязью? Татьяна Борисовна верила, что без них жизни не научиться, а потому ничего, кроме как помочь исправить эти самые ошибки, ей не оставалось. — Мам, ты знаешь, я, кажется… — Маргарита опасливо ступила на путь откровения, заговорив первой. Голос её был тих, и Татьяне Борисовне показалось, что он дрожал. — Я совсем запуталась. Не понимаю, что со мной происходит: прихожу домой и чувствую, что я без сил, но, когда выхожу из квартиры, притворяюсь, что со мной всё хорошо. — Может, тебе нужно признаться самой себе, что тебе плохо? Чтобы ты, наконец, перестала мыкаться, — осторожно обнимая дочь одной рукой, Татьяна Борисовна прижала её чуть ближе. Маргарита тут же потянулась к ней, склонив голову ей на плечо. Глаза её наполнились слезами, а к горлу подступил ком, который она безуспешно пыталась сглотнуть. Ей действительно было стыдно признаться себе, что ей плохо, ведь установку Маргарита дала себе довольно чёткую — быть сильной, несмотря ни на что. Дракон озяб, и крылья его покрылись инеем. Безусловно, в этом зрелище найти можно было красоту небывалую, но не было во всём этом жизни. На пару с хозяйкой он превратился в свою тень, причём не самую большую, а жалкую копию даже самой малой тени, которую способно было отбросить тело. — Мне очень плохо, очень-очень. Я как будто живу без сердца, без души. Такое разве возможно, мам? — голос Маргариты охрип, и она уткнулась лбом в плечо матери. Тихо всхлипнув, она вздрогнула, ужасаясь того состояния, до какого довела себя. — Глеб причинил мне боль своим враньём, и я… знаешь, я будто взяла и выбросила своё сердце на помойку, только бы он вновь не сделал мне больно. Мне было так страшно, что я разорвала себя на части, а теперь… — очередной всхлип прервал заразную речь Маргариты. Ладони её сжались в кулаки, и ногти впились в мягкую ткань до красных полос. И пока она рыскала по свету в поисках сил продолжить, дракон её тихо упал на дно бездны, свернулся клубочком и загадал желание вернуть себе сердце. — А теперь мне страшно, что я могу прожить так всю жизнь. Это — отрава, мам, сущая отрава! Жить вот так и быть ненавистной самой себе. Слышать подобное от человека, жизненный путь которого только начинался, было потрясением, особенно для матери. Татьяна Борисовна почувствовала, как по щекам её потекли слёзы, и, крепче прижимая дочь к себе за затылок, поцеловала её в висок с таким сокрушительным порывом, что Маргарита невольно замерла. Она ещё никогда прежде не видела мать в таком взвинченном состоянии. Ей показалось, что она пропустила через себя всю её боль, как свою родную, и ужасным, и потрясающим было, что она выстояла в водовороте этих похабных, сжирающих чувств. — Но ты ведь любила себя, Риточка. Вспомни, ведь любила же. Помнишь, какой счастливой ты была раньше, — подавляя в себе слёзы, начала Татьяна Борисовна. Ей ни в коем случае не хотелось давить на дочь, но так уж получилось, что человеком, который нанёс маргаритке рану, оказался тот, кто стал ей дороже всего. — Риточка, ты же помнишь, как тебе было хорошо с Глебом? Помнишь? Почему бы тогда… — Мам! — оборвала её резко дочь, отпрянув и сверкнув бешенством в глазах. Дракон шепнул хозяйке, что бешеных собак отлавливают и отстреливают, и, если она не угомониться, то их ждёт та же участь. Сжимая зубы, Маргарите пришлось согласиться с этим и, понемногу успокаиваясь, она принялась дышать медленнее. Она посмотрела на мать, виновато опустив голову вниз, а после потянула руки, будто нищий перед храмом. Объятие оживило её, привело в чувство будто нашатырный спирт, только жаль, что обморок Маргариты длился слишком уж долго. — Я очень хочу к нему. Я так сильно хочу к нему, что и представить трудно. Вот когда он был рядом, я чувствовала себя любимой. Он будто… Глеб будто подарил мне целое царство, понимаешь? Но теперь его рядом нет, и я понимаю, что это всё из-за моей гордости, что в этом виновата лишь я, и… — Маргарита задохнулась в словах, потерявшись на границе между прощением и той самой гордостью, которая мешала ей сделать шаг вперёд. Мать похлопала её по спине и стала шептать что-то успокаивающее, но она не послушала. Разомкнув объятия, Маргарита выпрямилась и, сжимая ладони матери в своих руках, посмотрела на неё с мольбой. — Моя гордость запрещает мне простить его, но это такое мучение — ты бы знала! — быть вдали от него. И мне стыдно. Мне так стыдно, что я боюсь показаться ему на глаза, — вдруг выдала она с безумством: на мокром от слёз лице прорисовалась улыбка, а голос при этом зазвенел. — Ну что ты такое говоришь? Как можно стыдиться показаться ему на глаза? Рита, что ты… — Татьяна Борисовна осеклась, и рот её так и застыл, приоткрытый. Она всё поняла, и сердце её сжалось. — Ты боишься, что после всего, что ты наделала, он откажется от тебя? Этого ты боишься? Маргарита молчала, потупив взгляд. Тени обступили её со всех сторон, вот-вот волк укусит её, и ей не поможет ничто в этом мире. Татьяна Борисовна попала в самую цель, тонко прочувствовал натуру дочери. Внутри накатила волна того самого мерзкого отвращения к самой себе, заставляющее сгорать от собственной беспомощности. Руки Маргариты сжались ещё сильнее, и, не контролируя силу, она невольно причинила боль матери, пережав ей запястья. Губа прикушена в кровь, но сладкой она не была, скорее, была там некая «нечистота», что подобно проклятию разъедает. — Рита, ответь мне! — настояла Татьяна Борисовна. — Мне кажется, я стала ему противна, — вымучено прошептала она, всё также не поднимая глаза. — Я была уверена, что смерть и есть мой самый большой страх, но теперь… теперь, когда он не рядом, я поняла, что больше всего на свете боюсь стать для него отвращением. Разве можно любить после того, как я сама его оттолкнула? — Маргарита наконец подняла голову и нашла в себе смелость взглянуть матери в лицо. Там она обнаружила искреннее переживание и сочувствие, что сильнее растрогало её раны. — Мне страшно увидеть его, потому что он может посмотреть на меня и… и сказать, какая же я на самом деле подлая тварь. Поэтому я лучше побуду здесь, в своём притворстве и лжи, что со мной всё хорошо. Притворюсь, что меня это ни капельки не волнует, — она принялась вытирать слёзы, улыбаясь через силу, — что это я оставила его и что я сильнее обиды и могу жить счастливо. Татьяна Борисовна отрицательно покачала головой, поражаясь упрямству дочери и в душе надеясь, что она в конечном итоге опомнится. Понимая, что больше не в силах повлиять на Маргариту, она с тяжёлым сердцем поднялась с кровати и, уходя, сказала: — Ты совсем не веришь в него, раз столь бесстыдно размышляешь о силе его любви? Маргарита не сразу поняла эти жестокие слова, а когда очнулась, мать уже закрыла дверь с другой стороны, оставив её наедине с дурными мыслями о собственной смерти. «Разве можно жить так дальше, дракон? Оказывается можно, можно! А смысл?!» — замерев, допытывалась она зверя. И молчал её дракон, молчал, молчал и молчал, чувствуя себя покорёженным и испорченным, одиноким и бессмертным в своей боли. В глазах застыли слёзы, а на лице стекло, пустота и жалкий блик на щеке от света фонаря, что пробился через окно. Она ещё долго думала над словами матери, пытаясь проникнуть в них, как если бы врач принялся делать операцию на сердце — нужна была точность и осторожность. Отодвигая шелуху в сторону, Маргарита старалась коснуться ядра смысла, который мать заложила в свои слова, и только ей удалось прикоснуться к нему одними лишь пальцами, как её обожгло ударом. О любви Глеба она знала не понаслышке, но всё равно позволила себе, дерзнула, посягнула усомниться в ней, принявшись думать о ней как о слабости. «Его любовь творила со мной чудеса! Она обволакивала меня, давала мне надёжный кокон, где я всегда могла укрыться и найти поддержку, но… но я посчитала её слабой. Потому что он так и не сказал, что я его девушка. Не сказал этого по-настоящему. Может, я ему и не противна, но узнать это наверняка — страшно». «Так и будем мучиться сомнениями?» — жалобно подал голос дракон. «Будем выживать», — заключила Маргарита, поднимаясь с кровати. Подойдя к зеркалу, она так внимательно всматривалась в свои глаза, что в конечном итоге испугалась, как бы не застыть. Взгляд её был стеклянным, неживым, как у бесчувственной ведьмы, которая не ведает любви. Может, Маргарита и не невинна, но далеко не так плоха, как она о себе подумала в тот момент. Нет, всё же она отвратительна, ведь чего только стоил её внешний вид. Осмотрев себя, она отметила тёмные джинсы, плотно облипающие её ноги, и почти прозрачную мохеровую кофту, под которой скрывалось болото, ой, топ с тонкими бретельками болотного цвета. Богдан, увидев её в этом наряде, подавился слюной, а потом весь вечер пялился столь откровенно, что Маргарите даже пришлось стукнуть его за это. Чтобы не смущал вот так вот! Днём она сдавала сессии, а вечером отправлялась на вечеринки к друзьям своего нового знакомого. Будет не совсем честно сказать, что Маргарита соглашалась на всё это только ради возможности вновь прокатиться на мотоцикле. Скорее, в шумных вечеринках, незнакомых людях и виски, разбавленным колой, она искала собственную выгоду, а именно постараться забыться хотя бы на пару часов, только бы пустота внутри перестала расти. Этой ночью они были на квартире какого-то парня, которого ни Маргарита, ни Богдан не знали, но это не помешало им хорошенько там оторваться. Почти хорошенько. С Богданом было легко и просто, и в некой мере Маргариту даже тянуло к нему. Она всё ждала, когда он напишет ей, приглашая на очередную попойку, и нервно вертела телефон в руках, а потом, получая заветное сообщение, бежала скорее собираться. Дракон не одобрял подобное «распутство», как он это называл, но делать было нечего и ему приходилось везде ходить следом за хозяйкой. В алкоголе Маргарита была новичком, поэтому старательно закусывала после каждого выпитого стакана, а за вечер максимум могла выпить стакана три, при лучшем раскладе четыре. В погоне за свободой, она ныряла в громко звучащую музыку, позволяя ей обтечь её тело. И вот теперь, прикрывая глаза, Маргарита вспоминала, как танцевала без всякого стеснения и ловила на себе пожирающие взгляды, которые совсем не трогали её. «Всё было не то!» Но она всё равно продолжила танцевать, причём себе на зависть. Танец захватил Маргариту в плен ложной надеждой, что движения тела могут помочь забыть порывы душевного характера. Она приказывала себе гореть ярче солнце и греметь на всю округу выдавленным через немощь и боль смехом, как если бы счастье окрестило Маргариту своей печатью. Ждать больше было нельзя, и каждое её движение — столь плавное, поднятие руки вверх, качание головой, от которого волосы рассыпались по плечам, покачивание бёдрами — во всё этом была ещё необтёсанная, но живая сексуальность, так что хотелось смотреть, не отрываясь, покоряясь. Во время танца Маргарита забылась полностью, найдя наконец короткий миг покоя. Она притихла внутренне, позволяя мелодии руководить телом. Выпитый алкоголь разгорячился, и у неё покраснели щёки. Кровь прилила в мозг, но это было сущей мелочью по сравнению с тем желанным трепетом забвения, который она ощутила. «Свобода!» — билось в голове у Маргариты, пока тело совершало очередной изгиб. Пластика её тела заворожила Богдана, и он всё думал, как бы подойти к ней и поцеловать, но всякий раз приходилось одёргивать себя. Он слишком хорошо понимал, что Маргарита была не его, точнее Маргарита как раз таки могла стать его, но та самая маргаритка, живущая в ней, её любовь, никогда бы не досталась ему. После Маргарита, на удивление, отказалась от поездки на мотоцикле. Сказала, что ей нужно подышать воздухом, поэтому Богдан просто поцеловал её в висок и попросил написать ему, как только она доберётся. Ей было жарко! Внутри разбушевался такой пожар, что, казалось, обуглились сами кости. Черепная коробка готова была треснуть от напряжения, и Маргарита решила, что снежинки помогут ей остудиться. Волшебство танца истончилось до ничтожной пыли, она вновь вернулась в мир, где презирала себя, а потому решила побыть наедине с собой. Накинув на голову поверх шапки ещё и капюшон, она уставилась в засыпанную снегом дорожку и медленно стала пробираться домой. Свои мысли на тот момент она помнила хорошо, как любимый стих Лермонтова. И лишь дракон знал причину, храня молчание. Все её мысли после вечеринок сводились лишь к одному презренному одиночеству и ругательствам. «И хоть сейчас занести меня снегом может зима! Ничего не почувствую… как будто и я не это вовсе. Как будто я осталась где-то в прошлом, там, где был Глеб. А здесь же что тогда? А здесь, а здесь, ох, здесь только боль!..» — подумала она, встречая кончину снега на своих щеках. И ночь сера, почти темна, а она всё брела домой, охваченная тоской и унынием. Не было ничего прекрасного в горящих вывесках, в том, как переливался снег в их свете, будто примеряя себе наряд, и как мирно он ложился на землю, покорно принимая участь быть смятым людскими сапогами. Дома лучше не стало ни на капельку, но радовало лишь одно: здесь не нужно было притворяться. Переступив порог, Маргарита тут же надевала маску, играла на публику, но, приходя домой, она позволяла себе обнажиться, сбросить всё притворство и плакать, пока не кончатся слёзы. Продолжая стоять перед зеркалом и рассматривать себя, она не смогла удержаться от колкого замечания, что именно она тот самый человек, который всё портит. Мысль, что без неё Глебу будет лучше, сперва ужаснула её, но, взглянув в отражение своих глаз, Маргарита вынуждена была согласиться, что это будет лучшим выходом из сложившейся ситуации. — Не достойна, — прошелестел её голос. — Его любовь не для меня. «Потому что мне стыдно её принять. Меня размывает, подавляет и, наконец, замыкает. Прости, но я не могу принять твою любовь. Больше не могу… »