Луна не светит, солнца нет!

Ангел взяла с себя обещание этим вечером нести в себе символ ракитника, то есть быть покорной тому необъяснимому и возвышенному, что творилось у неё внутри. Ей казалось, что с ней случилась некая перемена, и была она столь важна, что ей хотелось улыбаться вовсю, забыть о горечи и без всякого стеснения или же опасения поддаться этому чувству, позволить ему охватить её утомленное тело и взорваться в самом центре груди источником живительной энергии. Маргарита ясно ощущала, как этот источник желал пробиться, боролся за свою жизнь, да и телом она была напряжена, но она так же знала, что сможет взорваться лишь в присутствии одного человека, ради которого вновь задумала безумие. Она глядела в зеркало, стоя к нему спиной и повернув голову назад, и всё улыбалась беспричинно. Пальцы дёргали замочек в попытке застегнуть молнию на платье. Маргарита даже попросила мать помочь ей с причёской: ей хотелось блеснуть кудрями, да и отросшие волосы ниже линии плеч позволяли ей теперь это сделать. Пока Татьяна Борисовна крутила ей волосы, она всё сидела и хихикала, после чего бросала двусмысленные взгляды на телефон, а после и на мать. — Представляешь, Глеб ради меня вновь отложил свои планы. Совсем как тогда, когда я выкрала его у всех в его день рождения, — гордо заявила маргаритка. Не унимаясь, она вертела головой из стороны в сторону и пыталась поймать взгляд матери. — До обеда, правда, он был занят, но вот весь вечер обещал отдать мне. — Я смотрю, у вас с ним дела идут очень и очень хорошо, — отметила Татьяна Борисовна, уже в который раз фиксируя голову дочери и прося её не вертеться. — Ты вся сияешь в последнее время. Это его заслуга, да? Я рада за вас, и папа тоже рад. — А Никита? Он сегодня опять шутил надо мной, — жаловалась маргаритка. — Сказал, что я влюблённый болванчик, готовый согласиться на всё. — Наверное, со стороны влюблённые именно так и выглядят. Никита просто ещё не влюблялся, вот ему и кажется всё немного чудаковатым. Только маргаритке было плевать, как она выглядела со стороны, да и дракону, признаться, тоже. В последнее время он то и делал что парил в её душе, подхваченный тёплыми порывами воздуха, будто и не было вокруг никакой зимы. Казалось, в них самих царила весна, отчего, куда бы они не ступили, всюду распускались цветы, а энергетика их была столь широкомасштабной и всесильной, что и вокруг даже самые обыденные вещи приобретали новую жизнь, по-новому вдыхая в себя воздух, а вместе с ним и некие тайны мирозданья. Глеб и сам заметил эту перемену в маргаритке, пусть в последнее время они по большей части и говорили по телефону. Сам он был занят делами на студии, то писал песни, потом записывал что-то, поэтому Маргарита была вынуждена довольствоваться короткими разговорами-дразнилками, в конце которых непременно брала с него обещание уступить ей вечер, когда она того попросит. И вот, наконец, настал этот самый вечер, который по закону должен был принадлежать лишь ей одной и дракону, поскольку шли они в комплекте. Ей не нужны были никакие подарки, да и что-то подсказывало Маргарите, что для самого Глеба День Святого Валентина не имел никакой ценности. Признаться, она была этому даже рада, поскольку не нужно было бить голову насчёт подарка, и в конечном итоге ей пришло решение, что лучше всего будет просто провести этот вечер вместе. Тем не менее выглядеть ей хотелось хорошо, возможно, даже чертовски привлекательно. Своим образом Маргарита желала передать всю ту игривость, живость и блеск, что журчали у неё внутри, бились о кости и требовали освобождения. Она не любила украшения, даже серёжек не носила, но засиять всё равно смогла, пусть и не с помощью драгоценных камней. У неё сияли глаза, как если бы дракон разжёг в них пламя, в котором сгореть можно за считанные секунды. И вот, застёгивая чёрное платье с открытыми плечами, Маргарита была уверена, что весь её образ отдавал утончённостью и изыском, даже несмотря на синяк на спине. Думать об этом ей хотелось меньше всего, но мысли о том, как она его получила, как будто сами находили её. Быть может, дело было в том, что она до конца так и не смогла отпустить ситуацию, когда сцепилась с парнем со своего потока в университете. Наверное, причина крылась именно в этом, потому как корнями уходила к Глебу, а именно к его творчеству.

***

За день до того происшествия у Глеба вышла новая песня, которая отличалась от всего его творчества необычайно трагичной мрачностью и чуть ли не звенящей пустотой. Был некий истоптанный, как будто копытами мерина, весь изуродованный, гадкий и отталкивающий мотив у мелодии, а сами слова наталкивали на мысли о безысходности и смерти. Об этой песни ходило много слухов, шёпот разросся по всему корпусу, где она училась, и Маргарите стоило больших трудов сдерживать себя. Юля старалась огородить её от этих разговоров, уводя подальше от одногруппников, но, видимо, где-то она просчиталась, потому как в итоге дракон взревел, а Маргарита нанесла удар. Она не понимала, почему все так накинулись на Глеба, критиковали его, обсуждали и унижали. То тут, то там слышала она их ядовитые речи о том, что Глеб совершил что-то гадкое и низкое, почти животное. Она бы с радостью закрыла уши, только бы не слушать это, но быть смиренной не смогла, не хватило терпения, и вот, когда Юля пыталась провести её к окну в конце коридора, маргаритка сорвалась с цепи. — Это ж надо было такое выпустить! Просто в голове не укладывается, как это вообще пришло ему в голову. Уверен, он бы под кайфом, когда сочинял весь этот бред, — твердил высокий парень собравшейся вокруг него группке однокурсников. — Только больные люди пишут о смерти, поклоняются ей и одухотворяют её. — Что ты сказал? — круто схватив его за руку, Маргарита дёрнула парня на себя. — Повтори, что ты сказал? — О, а вот и его подружка нарисовалась, — злобно рассмеялся он, ударив её ладонью по руке, чтобы она разжала свои пальцы. — Я помню тебя, ты же та чокнутая и замкнутая нелюдимка, которая ещё осенью шарахалась своей собственной тени. Теперь, я смотрю, нашла себе единомышленника в лице богатенького рэпера. Юля попыталась вмешаться в разговор, попросив маргаритку уйти, но не тут-то было. «Сероглазка» и сама не понимала, откуда в ней только взялось столько злобы по отношению к незнакомому ей парню. Она даже имени его не знала, лишь смутно помнило его лицо. У них были кое-какие общие предметы, где они пересекались, но едва ли вообще обмолвились хоть словом, но неприязнь же вот имела место быть. — Можешь говорить обо мне всё, что только вздумаешь. Меня это совсем не волнует, но не смей поливать Глеба грязью, — горячо заговорила она, сжимая ладони в кулаки. — Я запрещаю! Всем вам запрещаю говорить о человеке подобное, даже не попытавшись разобраться, что у него на душе. — Да ты, выходит, защитница этого наркомана! — выкрикнул кто-то. Наркотики теперь с болью отзывались в сознании Маргариты. Она уже думала найти того, кто это сказал и задать ему хорошую взбучку, но её отвлекли. — Твой рэперок, явно, не дружит с кукушкой. И всё, что он там читает, лишь доказывает это. Нормальный человек не стал бы преклоняться перед кровью, призывать к убийствам и смеяться над смертью. И тебе, и ему самое время полечить мозги. Вы вообще опасны для общества! — говорил парень, голос которого маргаритка теперь запомнит надолго, как и его черты лица. — Если ты сейчас же не прекратишь распускать эти грязные слухи, то я… — чуть ли не задыхаясь, начала Маргарита. — Покусаешь меня? — подсказал он ей. — Бешеная! И ты, и он, вы — два безумца. В следующую секунду Юля только и смогла, что громко выкрикнуть имя подруги и вовремя отойти в сторону. Маргарита, разъярённая и взбешённая, походила на волкодава Неро, который отведал впервые прелесть охоты и ещё тёплую, только что бегущую по жилам кровь. Она кинулась на парня с кулаками, одним махом сбив его с ног и приложив головой о пол. То ли силы ей придавало то самое сумасшествие, которое в ней подметили, либо то была заслуга дракона, который при любом раскладе был на стороне хозяйки, но била она истинно жестоко. Маргарита чувствовала внутри себя сжигающий всё на своём пути порыв защитить то, что было дорого её сердцу, а именно своего любимого, защитить его творчество и душу, которую он вкладывал в музыку. Может, она и вправду была такой неуравновешенной, как о ней и думали, и было в ней что-то демоническое и нечеловеческое. Только Маргарита была готова грызть, кусать, отбивать и защищать ценной собственной крови то, что любило её сердце. Ей было плевать на кровь, стекающую из её носа вниз по губам и подбородку. Она, подхваченная силой змея, в очередном ударе пыталась заглушить пустоту, которая разрослась в ней после услышанных слов. Ей было больно слышать, что люди, даже не попытавшись разобраться в их жизнях, нацепили столь жестокие бирки на них, обрекли быть вдали от общества, будто они и не были людьми вовсе. Видимо, человеком Маргарита на самом деле не была, раз не нашла в себе силы вынести эти насмешки. Вместо этого она развязала драку, которая чуть не стоила ей отчисления. Хорошим во всём этом было лишь восхищение Юли. Когда всё немного улеглось, однокурсники перестали шептаться, найдя себе для обсуждения кое-что интереснее, чем песня Глеба и драка, Юля едва ли не с дрожью в голосе сказала Маргарите: — Твоя преданность ему одновременно и пугает, и удивляет. В тот же день, когда случилась драка, Маргарита всё никак не могла найти себе покой. Что-то тянуло её к Глебу, будто кто-то накинул ей на талию петлю и тянул за верёвку туда, где ей и было самое место. Не в силах сопротивляться этому, чувствуя, будто её кровь превратилась в ток, она поспешила в туалет, где хорошенько умыла лицо. Вода стала розовой от крови, стекая в раковину. Стоя перед зеркалом, она приподняла свитер и немного опустила пояс штанов, чтобы глаза её наткнулись на уже начавший проступать синяк. Прикоснувшись к нему пальцами, она ощутила пока ещё лишь лёгкую, тягучую боль, но зацикливаться на ней не спешила. Маргарита знала, что ей предстояло теперь кое-что действительно важное, поэтому медлить было нельзя. Она знала, что у Глеба должен был быть концерт тем вечером, поэтому сперва нужно было позвонить и узнать о его местонахождении. Быстро побросав в свою сумку тетради, взяв верхнюю одежду, Юле она бросила, что уходит. Только на улице, когда в нос, ещё забитый кровью, ударили мороз и свежесть, она тяжело выдохнула, достала телефон и отыскала его номер. Маргарита успела сделать несколько глубоких вдохов прежде, чем Глеб ответил на её звонок, тем самым давая ей время немного прийти в себя. — Привет! — его голос послышался ей невероятно тихим и грустным, такой всегда бывает у человека, который пытается скрыть душевную бурю, что разразилась внутри. Дракон тогда взял с хозяйки слово, что она никоим образом не посмеет выдать себя, что будет вести себя так, будто ничего не случилось. И Маргарита согласилась с ним, понимая, что лишнее волнение Глебу сейчас было ни к чему. Она взяла себя в руки, подобралась и как можно беззаботнее выдала: — Да, привет. Я хотела тебя кое о чём попросить. У тебя сегодня концерт, я помню. Но он ведь ещё не начался, верно? — Еще не начался, но мы уже на месте. Нужно проверить, если всё в порядке. — Тогда можно я к тебе приеду? Всего лишь на пару минуток, — молящим тоном говорила Маргарита, сама не узнавая свой голос. — Что-то случилось? — с подозрением спросил Глеб, уже почему-то зная, какой ответ получит. — И да, и нет. Я просто чувствую, что в данный момент нужна тебе. — Хорошо. Я буду ждать тебя. Маргарита только этого и ждала и, получив разрешение, сорвалась с места в поисках такси. Уже сидя на заднем сиденье, она достала телефон и наушники, отыскала ту самую песню, которую так страстно обсуждали и нажала на кнопку «плей». С самых первых секунд на неё обрушился шквал той боли, которую Глеб испытал в Румынии и в конечном итоге перенёс в музыку. Будучи в курсе событий, ей легче было понять его состояние, оценить по достоинству старания, ведь не всякая душа готова признать свои раны. Такие души по большей части замыкаются в себе, лелеют свою боль, как маленькое дитя, поют им колыбельные, и не за какие гроши не готовы выставить наружу горечь и слабость. Глеб был далеко не таким. Хоть и израненный, ещё не до конца сумевший отыскать себя, он не побоялся передать через песню то, что с ним творилось, и Маргарита смогла это прочувствовать. Её взгляд стал стеклянным. Она вся напряглась, замерла, почти перестала существовать. Превратилась в восковую фигуру. В глазах её собрались слёзы, и она ясно осознала, что поступила правильно, когда хорошенько врезала тому парню. Что-то в ней оборвалось, перевернулось, а потом вспорхнуло птицей, и она, наконец, смогла ощутить облегчение. «Мы всё сделали правильно, дракон. Что бы не случилось, мы должны быть на его стороне. Он это заслуживает». И несмотря на всю ту мерзкую и обличительную грубость, которую он выразил в песне, Маргарита не смогла отыскать в себе и капли неприязни к нему. Даже спустилась в самые дебри своей души, где не светило ей пламя дракона, но безуспешно. Любовь к Глебу так глубоко пустила в ней корни, что пробралась в саму её суть. Она ещё долго думала, кем же был Глеб на самом деле, а потом пришла к простому, но верному заключению. Он не был ни добром, не был он и злом. Он был всем, и злом, и добром, и прекрасным, и уродливым, больным и здоровым. Потому что был человеком, как и сама Маргарита. Её провели к нему в гримёрку: маленькую комнату с зеркалами, горящими лампочками и отчётливыми следами обуви на паркете. Его она застала бледным и измученным, и как только маргаритка взглянула ему в глаза, её тут же пронзило мыслью, что он потерялся. Может, он потому и звал её, что сам не мог справиться, пребывая в некотором оцепенении последние несколько часов, а Маргарита, как всегда, догадливая, возложила на свои плечи задачу по спасению. Она не стала ждать особого знака, не дожидалась послания судьбы, с ходу бросилась к Глебу с объятиями, и вот тогда слёзы получили свободу и потекли уверенно по её щекам. — Значит, ты слышала, — догадался Глеб. — Да. Послушала по пути сюда. В такси, — признала Маргарита, крепче сжимая пальцами его кофту. — Я хотел, чтобы ты по-другому узнала об этом. Чтобы в тот моменты ты не была одна. Мне хотелось бы, чтобы я был рядом с тобой, — его голос сквозил сожалением. — Всё в порядке, — стала успокаивать его Маргарита. Она отстранилась от него и заглянула в его печальные глаза. Через слёзы улыбнулась и поспешно чмокнула в самые губы. — Я поняла, что ты хотел передать, и мне совсем не противно. Мне не страшно, правда, не страшно. Эти слова почему-то подействовали бальзамом на рану в его душе. Глеб ясно и чётко ощутил, что комната перестала сдавливать его. Будто границы всего мира расширились и приветливо звали к себе, готовые принять его. Он ощутил поддержку, к которой стремился, и теперь дышать стало легче. Одним словом, Глеб осознал, что поступил правильно, что всё было не зря, пусть остальные его и осуждали. Даже его друзья не поняли всего смысла, что он пытался вложить в эту песню, говорили, что её не стоит выпускать. Будто она сырая, еще не готовая. Только оказалось, что это слушатель был не готов к ней. Он ещё не был готов настолько глубоко заглянуть в себя, чтобы принять свои пороки и перестать их стесняться, отчего песня Глеба показалась ему плевком в лицо. Маргарита была с ним недолго, но её присутствие, её влияние оказались решительными. Глеб заметно приободрился, нашёл в себе силы для выступления с полной самоотдачей. Больше он не страшился выйти на сцену и оказаться непонятым. — Помнишь наш разговор в том домике? Когда мы говорили о свете солнца и луны, — всё больше погружала его в воспоминания Маргарита. — Я хочу, чтобы ты знал: ничего не изменилось. Ты по-прежнему остался моим светом. — И мне этого достаточно, — с облегчением произнёс Глеб, чувствуя, как её любовь проникла в него и придала ему уверенность. — Мне достаточно чувствовать поддержку хотя бы одного человека, знать, что я поступаю правильно. И я рад, что человеком, который показал мне это сейчас, оказалась именно ты. Остаться Маргарита, к сожалению, не смогла. Боль в спине давала о себе знать, пронзая каждое её движение. Она понимала, что Глеб не специально это сделал, но пальцами он надавил аккурат на синяк, и ей пришлось сильно напрячься, чтобы не скривить лицо в гримасе боли. Маргарита до последнего не хотела волновать его этим, а чуть позже взяла и с Юли обещание, что о драке она не обмолвится и словом перед Глебом. Только уходя, когда она уже оказалась в коридоре, ей явился тот самый знак, который она ждала от судьбы, или же просто она решила обмануть себя и принять мигание лампы за послание. Но вот в следующий миг Маргарита повернулась и направилась в гримёрку. Глеб уже сидел за небольшим столом и вглядывался в зеркало, когда она подошла к нему. «Она — некий вихрь. Приятный такой, ласковый, но безумно опасный», — заключил он, когда Маргарита опустила руки ему под самой челюстью и запрокинула голову немного назад. Она склонилась над ним, как безграничная тень, но была то тень спасительная, как тень дерева в знойный день, укрыться в которой стремится путник. Так и она каким-то чудесным образом обняла его всего, волосы её упали ему на лицо, защекотав, а после последовал поцелуй в щеку. — Ты всё делаешь правильно. Я в тебя верю.

***

Тот день был для маргаритки огненным, но теперь спустя время она вспоминала о нём куда спокойнее. Только синяк ещё тянущей болью давал о себе знать, оставшись на коже бледно-фиолетовой меткой. Ей потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы прогнать ненужные мысли и улыбнуться своему отражению в зеркале. Поправив плотные колготки, она ещё раз критически осмотрела себя в зеркале. Нахмурилась и решила нанести на губы блеск. Охваченный работой, Глеб и позабыл, какое было число, поэтому несколько удивился, когда к нему на порог заявилась Маргарита. Нет, о её приходе он знал, встречи с ней он помнил отлично, как бы сильно не был погружён в работу. Удивило его вот что: на ней было платье. Когда «сероглазка» сняла с себя верхнюю одежду, он пришёл в некое замешательство, до конца не понимая, реальна она, или это был всего лишь плод его фантазии. Глеб не против был того, какую одежду она носила, но платье всегда останется оружием, которым умело пользуются женщины. Даже отец, увидев дочь в этом наряде понял, что маргаритка явно собралась покорять. — Выглядишь потрясающе, — с придыханием произнёс Глеб, облизывая её открытые плечи. — Правда? Потому что я старалась, — улыбаясь ответила она. Подхватив коробку конфет, маргаритка направилась на кухню и потребовала у него вино. Она уже была наслышана от Юли, что у него совершенно точно можно найти вино, но никак не сладости. — Сегодня ты немного странная. Меня уже начинает настораживать, что ты такая нарядная, — открывая вино, Глеб попытался добиться от неё намёка на разъяснение ситуации. — Четырнадцатое февраля, Глеб, — лукаво улыбаясь, ответила Маргарита, вскрывая упаковку конфет. — И поэтому я захотела сделать тебе приятное. Ты в последние дни слишком много работал, так что я решила устроить тебе небольшой отдых. — Хитришь, маргаритка, ой хитришь. И это было правдой, потому что помимо всего прочего этим вечером она преследовала ещё одну цель. Маргарита была уверена, что уже достаточно сблизилась с Глебом, чтобы окончательно подпустить его к её телу, и тут как раз подвернулся нужный повод. Её уже давно стали одолевать страхи и сомнения, что им чего-то не хватало. Всякий раз, когда Глеб делал шаг к ближе к их интимным отношениям, она лишь дразнила его поцелуями и объятиями. Только они были уже не маленькими, потому Маргарита и понимала, что ему нужно было что-то большее, что-то существеннее. В его квартире она чувствовала себя уютно и тепло, будто была здесь уже не один раз. Вскоре она даже придумала игру, которая заключалась в том, чтобы угадать, что было вон в том шкафчике, или же в том выдвижном ящике. Ей почти всегда удавалось угадать, как если бы обустройством мебелью занималась она сама. Наверное, успех её заключался в драконе, который подсказывал ей ответы. Глеб не против был немного расслабиться и выпить вино. Маргарита не требовала от него чего-то особенного, не ждала подарка, а наслаждалась тем, что он готов был дать ей на тот момент. Ему приятны были их разговоры, из которых он черпал знания о маргаритке. Он давно жаждал узнать о ней что-то такое, что точно бы стало последней вещью на пути к познанию её сути, но что- то не клеилось, видимо, потому как Глеб до сих пор не понимал, что вообще между ними происходило. Раньше она так рвалась связать себя с ним отношениями, а теперь вот молчала и молчала, больше не поднимая этой темы. Это было странным, и где-то в глубине души Глеб понимал, что в будущем оно обязательно выскочит и поразит его, но пока что было затишье. Совсем как перед бурей. Маргарита едва смогла выпить бокал вина, как щёки её раскраснелись. А может, всему виной был испытывающий взгляд Глеба, который проникал глубоко под кожу, рыскал там, как дикий зверь, и непременно лакомился её смущением, да и всем остальным. Вроде бы, «сероглазка» была открытой книгой, читай не хочу, но расшифровать её дело было совсем иным, сложным и трудоёмким. За весь вечер Глеб не мог не отметить, как она сияла. То был её личный, внутренний свет, её уникальность и решительность добиться своего счастья. Он часто касался её рук, гладил ей плечи, но целовать пока не решался. Как-то стеснялся. Признаться, и сама Маргаритка немного стеснялась. Она давно не носила платья, поэтому чувствовала себя не совсем комфортно. Часто её плечи поднимались немного вверх, и она сутулилась, как будто пыталась укрыться в своей скорлупе. Но тут она неожиданно чувствовала его руки, сжимающие её кисти. — Не надо бояться, — просил её при этом Глеб. Маргарита рассеяно кивала ему, но плечи всё же выпрямляла. Страх, который волновал её на тот момент, заключался вот в чём: она переживала, как бы ей хватило смелости разорвать в клочья свои сомнения и полностью отдаться ему. Ещё больше она стала переживать по этому поводу, когда поняла, что оттягивает время. Отыскав в гостиной гитару, маргаритка попросила Глеба сыграть ей что-нибудь. — Мне очень нравится, когда ты играешь, — призналась она. — Тогда сразу становится ясно, чем именно ты живёшь. Не знаю как, но ты всегда ощущаешься в музыке. Я как будто чувствую твоё физическое присутствие. Забравшись на широкий диван вместе с ногами, маргаритка принялась слушать. Она не сводила с него глаз, внимательно наблюдая за руками, потом смотрела на его лицо, улыбалась и кивала головой, будто прося не останавливаться. Глебу нравился её интерес в том, чем он занимался. Она часто задавала вопросы, спрашивала почему это так, а вот это уже совсем не так, что в совокупности с её лучистым лицом подкупало и заставляло открывать двери в душу, а именно в своё творчество. Маргарита понимала, что лучшего момента уже и не будет, и, если она не рискнёт сейчас, то упустит свой шанс. Собрав всю волю в кулак, она взяла у Глеба гитару и отложила её в сторону, а сама же потянулась к нему с поцелуем. Губы её отдавали привкусом вишни и шоколада. Глеб почувствовал что-то неважное в этом поцелуе, чужое и неродное. Поспешное. Нет, маргаритка целовалась как и прежде, и губы их были обильно смочены слюной, но он всё равно ощущал, что с ней самой было что-то не так. Это подтвердилось, когда она сама решила расстегнуть молнию платья. Только вот заведя руки назад, Маргарита в такой спешке дёргала замок, что тот никак не хотел поддаваться. В конечном итоге Глебу пришлось убрать её руки, хоть опустила она их и неохотно, и развернуть к себе спиной. — Ты слишком нетерпелива, маргаритка, — заметил он, опуская руки ей на плечи. — Будто за тобой кто-то гонится. «Верно. За мной гонится мой страх, что я в любую секунду могу отступить. И, вот же чёрт! Я хотела сама расстегнуть молнию, чтобы ты не увидел синяк». Маргаритка даже попыталась увернуться, когда молния была полностью расстёгнута, но его руки удержали её на месте. Ей ничего не оставалось, кроме как задержать дыхание и покорно ждать своей участи. Глеб же, будто намеренно желая поддразнить её, медленно вёл пальцами вниз по позвонку, обнажая её спину. Синяк был в самом низу, наполовину сокрыт поясом колготок. — Откуда? — требовательно спросил её Глеб, едва прикасаясь кончиками пальцев в опасной близости от фиолетовой кожи. — Подралась, — не смея соврать ему, ответила Маргарита. Ей пришлось рассказать ему всё, что случилось с ней в тот день и надеяться, что он не будет слишком сильно сердиться на неё. Глеб, правда, никак не ругал её, но она затылком чувствовала его прожигающий взгляд, полный недовольства. — Не стоит так близко принимать то, что обо мне говорят другие. Это не так и важно. Куда больше меня волнует мнение моих близких, которые действительно знают меня, — как можно спокойнее заговорил он спустя некоторое время. — Твоя защита моего творчества поражает, но ты подвергаешь себя опасности. Это того не стоит, да и далеко не женская участь. Не выдержав, Маргарита развернулась к нему лицом и взглянула с обидой и злобой. — Конечно, стоит, — возразила она горячо. — Почему ты думаешь, что защищать способен только мужчина? Ты, наверное, ещё просто не встречал такую женщину, которая готова пролить кровь ради тех, кого любит. Может, ты читал о них, но в жизни тебе ещё не доводилось их встречать, — она схватила его за руки и сжала до острой боли, глядя ему без страха в самые глаза. — Я всегда защищаю то, что мне дорого и любимо. А мне дорог и любим ты, поэтому не смей запрещать мне. Она вновь первой потянулась целовать его. На этот раз поцелуй отличался ещё большей несдержанностью и грубостью, за которой он едва узнавал свою маргаритку. Это явно была не она. Тело было её, но вот душа была загнанной и пугливой, не спасали даже напускные мужество и уверенность, в которые они одевали каждое своё движение. Даже вот сейчас «сероглазка» потянулась к своим колготкам, пытаясь снять их. Глебу нравились её ноги, крепкие и стройные. Он любил её колени, особенно маленькую полоску шрама, к которому сразу потянулся с лаской, когда колготки полетели на пол. Маргарита опустилась на диван, удобно устроившись между подушками, и руками потянулась к нему. Она ещё помнила, как прекрасно ощущать себя под ним, когда мужское тело служит защитой и укрытием. Ей вновь хотелось повторения, и она даже знала, что будет лучше, если раздвинуть ноги шире, чтобы удобно было и ему тоже, и только после притянула Глеба ближе к себе за плечи. — Маргаритка, ты играешь с огнём, — предупредил её Глеб. — Нет, нет, я уверена. Я хочу этого. Хочу этого прямо сейчас, — слишком поспешно принялась уверять она его, крепче прижимаясь телом к его телу. — Пожалуйста, Глеб. Я хочу, наконец, покончить со своим страхом перед мужчиной. Она порывисто сняла с него свитер и принялась целовать везде, куда придётся. Но Глеб всё равно сомневался, хоть и хотел её. Что-то в её поведении настораживало его, до последнего не давая ему полностью удостовериться, что эта близость была ей нужна и была желанна ею. Маргарита хотела сделать это быстро, как получить укол. Она и сама стала примечать, что близость не приносила ей радости и той воздушности, на которую она рассчитывала. Благо, она уже знала какими сладкими могут быть его поцелуи, как чарующе он мог прикасаться к ней, ласкать нежно её кожу, а потому и могла сравнить те ощущения с тем, что было сейчас. И то, что было сейчас загоняло её в угол, потому как было холодным, резким и горьким. Она поступила бы мудро, если бы остановилась, но вместо этого гордость толкнула маргаритку дальше. Ей было стыдно признать своё поражение, поэтому, несмотря на просьбы дракона остановиться, Маргарита продолжила. Она расставила ноги ещё шире, ощущая эрекцию Глеба. Тяжело сглотнув подступающую волну рвоты, маргаритка потянулась к поясу его штанов и приспустила резинку вместе с бельём. — Поговори со мной, пожалуйста. Раньше ты всегда говорил со мной, а теперь молчишь, — говорила она отстранённым голосом, неживым вовсе. Ранее Глеб действительно всегда говорил с ней во время их близости, успокаивал и шептал что-то приятное. Но на этот раз он молчал, молчал и смотрел на неё холодно. Маргариту уже стало потряхивать от страха. Она ощущала на языке неприятную горечь, которая шла у неё прямо изнутри. Горло сдавливало невидимой рукой, мешая дышать. Ужасно хотелось пить. — Глеб, скажи что-нибудь, — чуть ли не вскрикнула она, когда головка члена коснулась её обнажённого бедра. — Я умоляю, скажи хоть слово. А он всё молчал. Маргарита запаниковала, когда он упрямо повёл членом вверх по её ноге. Она ясно ощущала, что после оставался влажный след. По её тяжёлому и участившемуся дыханию невооружённым взглядом было понятно, что на неё накатывала истерика, но Глеб будто оставался слеп к этому. Он глядел, как слёзы собрались в её глазах, готовые в любой момент сбежать вниз по щекам. Неосознанно, Маргарита кусала себе губы, отчего они припухли и покраснели. Выражение её лица было жалким, и создавалось впечатление, будто она сама унизила себя, растоптала своё достоинство, отчего без сочувствия взглянуть на неё было невозможно. Кода Глеб потянулся к её трусам и схватил их за резинку, чтобы стянуть, Маргарита выкрикнула: — Тошнит! Она подорвалась на месте, оттолкнув его со всей силы, и бросилась в ванную, где изрыгнула из себя выпитое вино и съеденные конфеты. Она долго не выходила оттуда, пытаясь привести себя в порядок. Сидела на полу, поджав ноги к груди, и раскачивалась. Перед глазами всё плыло, ей крайне сложно было сосредоточиться. Несколько раз она умывала лицо, но это всё равно не помогало. Маргарита думала, что её будет тошнить ещё, потому как горький привкус во рту не покидал её, и, наклонившись над унитазом, она засунула пальцы в рот и надавила на корень языка, но тщетно. Дракон всячески пытался успокоить её, шептал ей что-то хорошее, даже сказку рассказал, но всё было зря. Ей было страшно выйти из ванной комнаты. Только когда Глеб, обеспокоенный её состоянием, постучал, она решилась выйти. Выглядела Маргарита разбитой в щепки с необычайной долей вины в глазах. Она руками ухватилась за Глеба, как за спасительный круг, пальцами до боли сжимая ему кожу. Воспользовавшись этой близостью, он застегнул молнию на её платье. — Прости меня, — начала она навзрыд, — прости. Я думала, что справлюсь, думала, что мне… что мне хватит сил. Мне так жаль, — Маргарита тяжело вздохнула и зарылась лицом у него на груди. Она крепко прижималась к нему всем телом и, не переставая, просила прощение. — Это всё моя вина. Я была слишком самоуверенна в себе. Я рискнула, но проиграла. Прости… — В этом нет твоей вины. Ну же, маргаритка, посмотри на меня, — просил её Глеб. Она с ещё большей силой вжалась щекой в его грудь и опустила глаза в самый пол. Маргарита хватала воздух ртом, всё никак не в силах насытиться им. Истерика новой волной накатила на неё, сбивая с ног и заставляя чувствовать себя беспомощной и жалкой, ни на что не способной. Рыдая у него на груди, Маргарита осознала, что этот вечер больше ничто не сможет спасти, а сама она проиграла эту схватку с позором. — Я больше не могу носить платья. Больше не могу, — глухо говорила она. — Ты можешь, пожалуйста, дать мне… Дай мне штаны. Прошу тебя, Глеб. Я окончательно без сил!