Луна не светит, солнца нет!

Она действительно ушла от меня в моих штанах, которые пришлось туже затянуть ремнём, и платье, подол которого отчётливо виднелся из-под куртки. Мне страшно было к ней прикоснуться, хоть и очень тянуло поправить ей шапку, которую маргаритка косо надела на голову, а ещё руки чесались накинуть ей шарф в несколько слоёв вокруг шеи, потому что так будет теплее, ещё я хотел поцеловать её, сказать ей что-нибудь, только ничего из этого я делать не стал. Маргаритка была в ужасном состоянии, и я не хотел усугублять ситуацию ещё сильнее, потому как её влажных глаз на прощанье мне хватило с головой. Эта чёртова бестия вбила себе что-то в голову, потом с треском провалилась, наверное, в саму преисподнюю, а виноватым в итоге чувствовал себя я. Потому что я, блять, не ответил ей ничего, когда она так сильно этого просила! Только в этом и был весь смысл, потому что к тому, к чему она так стремилась, прикрываясь рванными движениями, её тело и душа ещё не были готовы. Это была только видимость, будто она сможет выдержать, но я ведь говорил ей, что она не всесильна, но нет, она всё туда же, всё мнит себя несокрушимой. Мне бы хотелось опустить её с небес на землю, если надо, я был готов даже пойти на крайние меры и пустить ей кровь, вскрыв вены, чтобы из неё вытекло всё липкое, гордое и вонючее, но я опять же не смел этого сделать. Всё мое внутреннее «я» противилось сделать ей больно, и одна лишь мысль причинить ей вред заставляла моё сознание забиться в самый дальний угол и горько сокрушаться там от собственного бессилия. Потому что она уехала на такси обратно домой, а мой вечер окончился в обнимку с бутылкой начатого вина и звенящим голосом в ушах, молящим меня сказать хоть слово. Прости, маргаритка, но я не мог этого сделать. В своём молчании я видел единственный выход остановить и тебя, и себя от свершения ошибки. Чего ты вообще вгрызлась в секс именно этим вечером? Думаешь, его отсутствие делает тебя неполноценной, ущербной? Из-за твоего прошлого тебе сложно взглянуть на ситуацию под другим углом, а я же не смог более мягче показать тебе, что мы были на пути к тому, чтобы позже пожалеть о поспешно принятом решении. Я хотел тебя, хотел твоё тело, до сих пор желаю его, но куда больше я грежу об удовольствии обоюдного характера, а то, чем бы мы занялись в ту минуту на диване я с лёгкостью наутро мог бы назвать обычным животным трахом. Я понимаю, что всё же причинил тебе боль, но так было нужно. Иначе ты бы не поняла, потому что учиться можно и возможно только через боль. Всю ночь я ломал голову над тем, что мне делать дальше, как подступиться к тебе, но вот часов примерно в шесть ты сама дала мне ответ. Маргаритка написала мне, что ей нужно совсем немного времени, чтобы прийти в себя. Подобное развитие событий меня одновременно радовало и пугало, потому как её последние слова не выходили из головы, будто их туда вшили толстой нитью, которую даже зубами не разорвать. Моё естество требовало от меня нарисовать картинку, где на ней платье, но у меня выходило криво и косо, потому что в первый раз, когда она была в платье, её изнасиловали, а во второй раз у неё случилась истерика и её стошнило у меня в ванной комнате над унитазом. Я всё боялся, как бы образ платья не укоренился в её сознании с отвращением, с чем- то тёмным и отталкивающим, с тем, о чём потом придётся горько пожалеть, но маленькая часть во мне надеялась, что маргаритке всё же удастся сделать правильные выводы. Давить на неё не хотелось, тем более Юля сказала мне, что в универе она появилась, хоть немного бледная и уставшая. Ясно, ночные размышления выжимали из неё все соки. Мне пришлось давить в себе желание поговорить с ней лично и, чтобы немного отвлечься, я наконец решил воспользоваться тем самым приглашением, которое получил ещё в Питере от Жукова-старшего. Единственное место, куда меня тянуло с ощутимой силой, было место, где была моя звёздочка, но никак не дом судьи. Ещё не видя их дома, он уже мне опостылел, и я с трудом преодолевал отвращение в себе, которое ясно ощущалось кислинкой во рту. Влад твердил мне, что чем больше я оттягиваю, тем труднее мне будет. Я бы с радостью погряз в музыке, тем более в последние дни это стало для меня отличным источником по выплеску всего агрессивного и негативного без вреда окружающим. Точно не понимая, как именно это работало, но я, правда, старался поместить в музыку всё своё больное и чудовищное, что до этого нежилось у меня под рёбрами. Несмотря на критику, мне нравилось то, чем я занимался, но только теперь нужно было отодвинуть это в сторону и заняться делом ещё более мерзким и холодным, от которого меня воротило. Я ненавидел ложь в любых её проявлениях, но всё же лгал сам, и это причиняло боль. Одно лишь успокаивало: я лгал ради другого человека, а не ради себя. Весь вечер мне пришлось притворяться и строить из себя того, кем я не являлся. Я был вынужден улыбаться, тогда как я совсем не был доброжелательно расположен к этим людям, пришлось сказать несколько тёплых слов о самом доме, хотя будь моя воля, то я разрушил бы его до самого основания, не оставив камня на камне, и, наконец, самым ужасным оказалось то, что я был вынужден сдерживать себя, чтобы не схватить нож и не броситься на насильника своей девочки, который сидел прямо напротив меня и учтиво мне улыбался. У них был огромный загородный дом со множеством ненужных комнат, в которых я мечтал затеряться, чтобы только они не нашли меня. Я мечтал скрыться от их глаз вместе со своей злобой, потому как она в любую секунду грозилась вырваться наружу, и тогда я бы окончательно потерял над собой контроль. Убивать мне никогда не хотелось, но порой мне казалось больше нет другого способа, кроме как схватить холодное оружие и вспороть им кожу того, кто довёл меня до точки кипения. В этом я находил жалкие секунды покоя, потому как в такие моменты мной всегда овладевало оцепенение и бездушие, я казался себе призраком, который лишился всего, а тот, кто лишён всего, как я верил, ни за что не отвечает и ни перед кем не несёт ответ. Даже перед самим собой. Такие мысли помогали мне избавиться после от угрызений совести, что было мне на руку. В доме был очень тяжёлый запах, привыкнуть к которому мне так и не удалось за время ужина. Он исходил от самой хозяйки дома, от Дины Ивановны. Казалось, она облила себя с головы до ног флаконом на основе туберозы, которая въелась даже в мою одежду. Потом пришлось её выкинуть, потому что мне было противно даже смотреть на неё, в голове сразу всплывало лицемерие, в котором я искупался в тот вечер. Оно, казалось, как и запах духов, окутало меня со всех сторон, одолело меня, закупорило мне ноздри и уши, вошло в меня как тупой гвоздь входит в дерево — со скрежетом, пылью и древней плесенью вперемешку с ржавчиной. Дина Ивановна оказалась женщиной приятной наружности, с короткими волосами и мягкими руками — я ощутил это, когда поцеловал ей руку в знак приветствия — а ещё она безгранично любила своих сыновей, и мне хватило лишь пары минут, чтобы понять, что любила она их слепой любовью, прикрывая их перед мужем. Женщиной она была тонкой и бледной, её кожа казалась даже прозрачной, что особенно оттенялось её лиловым платьем. Её муж, Георгий Александрович, производил впечатление человека, у которого и муха в доме не пролетит без его разрешения, только вот мухе всё равно удавалось хитрить. Этой мухой и была его жена. В её глазах, холодных и мёртвых, так и танцевала хитрость лисы, и живостью они загорались лишь в том единственном случае, когда она смотрела на своих сыновей. У них в доме стояла дорогая старинная мебель, которой хозяйка явно была горда. Дине Ивановне непременно хотелось увести разговор в это русло и похвастаться, как она купила комод из красного дерева с тремя выдвижными ящиками, но её мужу было на это глубоко плевать, впрочем, как и мне самому. Её мебель я находил безвкусной и хоть в следующую минуту готов был сжечь её во внутреннем дворе дома. Большее удовольствие, чем подобные мечты, мне приносили короткие взгляды на сыновей, потому как всякий раз я угадывал в их глазах страх за собственную шкуру. Это понимал даже наркоша-Сергей, который натянут был как струна арфы. Мы сидели за столом, но мне почему-то и кусок не лез в горло. Я лениво ковырял вилкой и ножом в рыбе и вёл и вполовину, каким он мог показаться, неинтересный разговор с Георгием Александровиче о старинных пистолетах. Благо, Влад поднатаскал меня, и теперь я мог с лёгкостью ответить на любые его вопросы. Порой я поглядывал на сидящих напротив меня мерзких жучков, чем заставлял их нервничать с особой силой. Я был уверен, что глядел я на них в такие моменты слишком холодно, с долей превосходства, как человек, от которого зависела их судьба. Прошёл всего лишь час, но для себя я понял одно: они ужасно боялись своего папочки. То, как они смотрели на него, явно доказывало это, потому как взгляд их при этом становился крошечным, ещё меньше одноклеточного организма. Они готовы были раболепствовать перед ним, унижаться, заискивать и молить о пощаде, так что мне не сложно было догадаться, что отец до сих пор жестоко избивал их и внушал им животный ужас. Наверное, именно поэтому они и выросли негодяями. Желая выбраться из-под его «опеки», они пустились во все тяжкие и стали пробовать всякую дрянь. Вскоре меня стало нервировать освещение в столовой, где был накрыт стол. Я бы предпочёл, чтобы свет вообще погас, только бы не видеть их лица, не видеть этого уродства. Но ещё больше меня разозлила предпринятая попытка Дины Ивановны влезть в мою жизнь вопросами о девушке. Какое ей вообще, блять, было дело до того, встречаюсь я с кем-то или нет? Лишь потом я понял, что женщина чувствует себя увереннее, когда говорит о другой женщине, поливая её грязью. — Так, значит, у вас, Глеб, есть вторая половинка? — как бы невзначай спросила она, будто разговор до этого только и был, что о любимых. Мне хотелось спросить у неё, бьёт ли её муж, потому как платье она надела длинное и закрытое, как если бы скрывала под тканью синяки, но сдержался. — Если под второй половинкой вы подразумеваете человека, которого я порой хочу прикончить, но не могу, потому как люблю, то да, у меня есть девушка, — выдал я ей далеко недружественным тоном. Я думал, что после этого она закроет свой рот и больше не станет затрагивать эту тему, но отвязаться от неё так легко оказалось невозможным. Она специально задавала мне провокационные вопросы, как если бы её любимые сыночки заранее подговорили её, а она послушно выполняла их команду. Я понимал, что она взяла себе за цель спровоцировать меня и выдать что-то лишнее, но злоба взяла надо мной верх и мне стало сложно держать язык за зубами. Мне кажется, её следовало бы утопить, как слепого только что новорожденного котёнка лишь потому, что она жуть какой надоедливой оказалась. Чтобы хоть как-то скрыться от её нападок, у себя в голове я представляя её смерть. Это помогало мне сохранить видимое спокойствие, но пальцы под столом, спрятанные у меня на коленях, сжимались до боли, пока перед глазами я рисовал её иссушенную фигуру, мозг которой вытащили ещё очень давно, размозжив голову о гробы её детей. Не знаю, откуда во мне взялись эти тёмные мысли, но с ними мне было лучше. В их окружении я чувствовал себя самим собой, они обещали мне безопасность, а потому я не торопился прогонять их. — И вы очень любите свою девушку? Для вас она, наверное, богиня, — продолжала «щебетать» эта женщина. — Молодые люди в вашем возрасте обожают создавать себе образ чуть ли не святой, но потом, к сожалению, с опытом и временем приходит разочарование. Девушка оказывается самой простой смертной, ореол таинственности, который вы строите вокруг неё, разрушается, и тогда приходит… — Тогда приходит любовь, — закончил я за неё грубо. — Моя девушка не может быть святой, поскольку святых принято считать чистыми, невинными и ангельски красивыми. Так вот, — я сверкнул жестоким взглядом на Сергея и добившись от него бледности и судорожного сжатия губ, продолжил, — мою девушку изнасиловали, соответственно, ангелом считать её никак нельзя. — Какой ужас! — мне кажется, любая актриса бы позавидовала выражению на её лице и той интонации, с которой она воскликнула это. Так натурально играть было невозможно, но она сыграла, а меня же чуть не стошнило. Я чувствовал, как волна рвоты подскочила в самое горло, но сдержался. — Самое интересное, — продолжил я, не обращая внимания на маску отвращения на её лице, — что её парень при этом был рядом с ней. Он держал её, пока его брат-наркоман насиловал её и бил, — и, кажется, я тоже сошёл немного с ума, так как после этих слов усмехнулся и перевёл уничтожающий взгляд на Андрея. Молчавший до этого Георгий Александрович, наконец, решил вмешаться в разговор, был он судьёй, в конце концов, или нет. Только перед этим он посмотрел на своих сыновей таким взглядом, что мне сразу стало ясно, что после моего ухода он устроит им допрос с пристрастием. — Ваша девушка, Глеб, обращалась в полицию? — ровным голосом осведомился он. — Да, но у неё нет доказательств. Записей с камер наблюдения не сохранилось, а свидетель отказался давать показания. К тому же, у её насильников отец оказался судьёй, так что им всё сошло с рук, — это стало последней и окончательной наводкой, по которой Георгий Александрович мог заподозрить своих детей. Далее разговор не клеился, да и мне было плевать на это. Меня спровоцировали, и я понимал, что выдал лишнего, но мне хватило ума сделать так, чтобы бросить тень на дорогих сыночков Дины Ивановны. Она сидела белая, как простыня, и кусала губы, явно прикидывая в уме план по спасению, но меня это уже не касалось. Её дети тоже стали ещё тише, хоть за весь вечер едва ли произнесли хоть ломанное слово. Ладно, с Сергеем всё было понятно, по его лицу я понимал, что он так и не завязал с наркотиками, но вот Андрей… Когда я уходил, он побежал за мной на крыльцо, помпезность которого въелась мне в самый мозг. — Какого хуя ты пришёл в наш дом и наговорил здесь всего? — схватив меня за руку, закричал он. Я упрямо молчал, а он всё больше терял над собой контроль. Его лицо побагровело от злобы и собственного бессилия. — Ты хоть понимаешь, что отец нас в порошок сотрёт за это? Он ведь станет докапываться, станет задавать вопросы… — Возможно, именно этого я и добивался, — выдал я ему с улыбкой. — А теперь беги, — я кивнул в сторону приоткрытой двери, откуда донёсся разъярённый голос судьи, — тебя зовут. — Дина! Веди этого отброса в мой кабинет, — кричал Георгий Александрович, думая, что я давно уже уехал, и никто, кроме домашних, его не слышит. Андрей сам отпустил мою руку. На прощанье мне хотелось сделать что-то безумное, и раз убить никого так и не получилось, мне пришлось довольствоваться словами. — Привет тебе от моей маргаритки, — отсалютовав ему, я пошёл прочь. Мне казалось, что этот вечер исчерпал себя окончательно, но мои слова оказались пророческими, так как маргаритка действительно послала привет, но только не Андрею, а мне. На полпути к дому мне пришло от неё сообщение, в котором она скинула мне адрес и попросила приехать. Я рад бы был избавиться от её власти надо мной, да и к тому же в тот час я не до конца ещё мог контролировать себя и мог причинить ей боль, но остановиться не смог. Меня потянуло к ней, и я сам даже не понял, в какой именно момент свернул на нужном мне повороте, чтобы увидеть её. После ужина во мне ещё осталось то зловонное и не убиваемое, что я так старался скрыть от неё, только бы не запачкать. Увы, даже затормози я посреди дороги, я бросился бы бежать к ней лишь потому, что она сама позвала меня. Это было ужасно. Я и не заметил, как у меня задрожали руки, а в голову проникли мысли о поцелуе с ней. Кажется, я надеялся, что это утихомирит меня, хоть немного приведёт в норму. Но всё пошло к чёрту, потому что адрес, который она мне скинула, привёл меня в стриптиз-клуб. Мысль, что она была внутри, казалась мне странной, как и то, что Алиса тогда погналась за кроликом с часами. Образ моей маргаритки не клеился с этим местом, поэтому около минуты я просто стоял и пялился на вход, над которым горели цветные огоньки, и гадал, была она там или нет. Это, видимо, оказался тот самый трюк, та самая мистика, которая не позволяла мне познать её до конца. Клянусь, я изучал её, искал её слабые и сильные стороны, умело пользовался этим, проворачивая различные манипуляции с её сознанием, но ей непостижимым для меня образом всегда удавалось обхитрить меня и сохранить за собой независимость. Внутри мне стало дурно, хоть я и довольно быстро нашёл её. Маргаритка была не одна, и, видимо, парень, что сидел с ней за столиком, и был тем самым Богданом. Юля сказала, что опасности он не представляет, и это было правдой, потому что опасность исходила от его мотоцикла. От одного этого слова во мне вскипела злоба вселенского масштаба, из-за которой я остался в стороне и не подошёл к ним сразу же. Нужно было немного успокоиться. Я думаю, у меня бы получилось это сделать, если бы в тот самый момент, когда моя рука нащупала в кармане штанов зажигалку и сигареты, маргаритка бы не обернулась. Она, видимо, почувствовала мой взгляд, потому и обернулась, да я и не собирался скрываться. Только постоять немного в стороне и успокоиться, чтобы не наброситься на неё и не вырвать ей язык во время поцелуя. Маргаритка перевела взгляд со сцены на меня и явно смутилась, не понимая, что я там делал. Даже через расстояние я ощущал кожей, что она была жаркой. Привстав на месте, она хотела было убежать, но потом быстро проморгалась, будто скидывая с себя чары, и осталась на месте. Опустила руки на столик и уставилась на меня прямым, ничего не боящимся взглядом. За спиной у неё танцевала девчонка у шеста, проделывая изящные движения. Мне на неё было плевать, потому что я не мог отвести взгляда от своей упрямой звезды, которая даже в накуренном помещении выделялась. Маргаритка следила за каждым моим движением, а я же, будто учил её курить, проделывал всё медленно и пьяняще. Но только на расстоянии, потому как ноги мои тогда приросли к месту, и я не мог сдвинуться ни на сантиметр. Меня пробрало ощущением, будто она пыталась всего меня впитать в себя, но я был уверен, что найди я в себе силы подойти к ней, то она обязательно выбила бы сигарету у меня из пальцев. На неё падал красный луч света, отчего лицо её казалось дьявольским. Не спасали даже листья на корсете, который она надела поверх водолазки, и я молился, чтобы мне только показалось, что джинсы её всё-таки слишком плотно облегали её ноги. Только позже, когда она встанет, я пойму, что они были свободного фасона и скрывали всю прелесть её ног. Богдан проследил за взглядом моей сладости и тоже посмотрел на меня, и, когда наши взгляды пересеклись, я понял, что то сообщение послал мне именно он. Обманщик. Я уже думал выкурить вторую сигарету, как маргаритка поднялась со своего места и решила смыться. По глазам её видел, что она хотела сбежать, но всё не так просто. Да, всё не так просто, потому мне в голову взбрела безумная идея, когда я перехватил её за руку у фортепиано. Старое и потрёпанное временем, оно придавало этому дорогому месту дешевизну и выбивалось из общего интерьера. Подхватив её за талию, я усадил её прямо на клавиши, и то ли взвизгнул сам инструмент, то ли это была маргаритка, но звук на секунду оглушил. У неё был странный взгляд, чужой и ей, и мне, потому что я впервые видел его. По щекам её тихо бежали слёзы, служившие доказательством того, что ей было стыдно. — Пожалуйста, Глеб. Не надо, прошу тебя. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — затараторила она, вцепившись пальцами в мою рубашку. — Только не кричи на меня, не делай мне больно. Я так боюсь!.. Давай потом поговорим, м? Я сейчас не могу. Со мной что-то не так! Пожалуйста. — Что ты здесь делала, маргаритка? — спросил я её мягко, но в моём тоне не было ни намёка на снисходительность. — Ответь, — призывая её к ответу, я сжал ей бёдра. Она так глубоко вдохнула, что мне показалось, что она сейчас лопнет как пузырь. Её грудь высоко поднялась, рот широко открылся, но беда обошла стороной, и ей в конечном итоге удалось выдохнуть. Глаза её были огромны, и там скопились нечеловеческий страх и дым. — Я смотрела на тех танцующих девушек на сцене… смотрела на них, но это не помогло, — маргаритка тяжело сглотнула, а после порывисто кинулась обнимать меня. — Я, наверное, какая-то неправильная. Я достал ключи и вложил их ей в ладонь. Она, казалось, совсем меня не слушала, или не понимала весь мир, потому что взгляд её был уже пуст и расфокусирован. Мне пришлось взять её пальцами за подбородок, чтобы она смотрела точно мне в глаза. Ну и рвёшь же ты меня, моя маленькая! Рвёшь! Рвёшь! Рвёшь! — Держи ключи, — просил я её, — найди мою машину на парковке и жди меня там. Я скоро приду. — Ты, правда, придёшь? Правда-правда? Не оставишь меня? — забеспокоилась она, утирая сопливый нос ладонью. — Я скоро приду, — пообещал я ей, после целуя в лоб. Она сама слезла с фортепиано и, взяв свои вещи, направилась на выход. Трогать Богдана я не собирался, но уйти и не поговорить с ним, тоже не мог. Ещё когда мы только встретились взглядами, я сразу осознал, что он понимает больше, чем показывает. Было что-то в его глазах, что выдавало в нём именно человека — доброго и сочувствующего, несмотря на накинутое безрассудство. — Рита просила привести её сюда. Она явно здесь что-то искала, всё смотрела и смотрела на танцующих девулек у шеста, — и даже вот сейчас с его лица не сходила улыбка, когда он говорил мне всё это. — Кажется, она представляла себя на их месте. Мнила себя раскрепощённой. — С этим я разберусь. — Только не кричи на неё, — попросил он искренне. — У неё в голове что-то происходит сейчас, и если ты спугнёшь её, то сломаешь окончательно. — В последнее время у неё в голове стало происходить слишком многое, — эти слова не требовали комментария, Богдан это понял и промолчал. — Спасибо за адрес. Прежде чем пойти к маргаритке я выкурил на улице ту блядскую вторую сигарету. Мне было это нужно, иначе я грозился закричать во всё горло от того, настолько беспомощным чувствовал себя перед злостью, что до сих пор не отпускала меня. Убить маргаритку я не мог, даже пальцем тронуть не посмел бы, но и что делать, чтобы прикончить своё раздражение, тоже не знал. Мне казалось, что во мне вдруг скопилось столько всего лишнего, что для нужного, того, в чём я нуждался, уже и не осталось места. Это пугало меня… В машине маргаритка смотрела на меня очень и очень странно, как будто проклиная. Я её в этом не винил, потому что и сам не понимал, что делаю. Зачем ехать так быстро и пугать её? Непонятно. — Куда мы едем? — спустя несколько минут подала она голос. — Мой дом в другой стороне. И твой тоже, — последнее она добавила уже робко, отвернувшись к окну. — Будет чудом, звёздочка, если я тебя не трону. Лучше начинай молиться, колдовать, или что ты обычно делаешь, чтобы достучаться до меня.