Луна не светит, солнца нет!

— Мне просто захотелось соединить тебя с музыкой, — пояснил я, пропуская её вперёд. — Уверен, это поможет мне прийти в себя. — Тебя вывела из равновесия я одна? — неуверенно ступая вперёд и оглядываясь на меня, как если бы я в любую секунду мог кинуться на неё со спины, маргаритка всё же старалась держаться стойко. — Случилось что-то ужасное, да? Но ты ведь поговоришь со мной? Хотя бы пару слов, Глеб. Поговоришь со мной? — просила она, остановившись у кресла и развернувшись ко мне лицом. Маргаритка завела руки за спину и, я был уверен, принялась заламывать пальцы. Она стояла спиной к панорамным окнам, и её фигура, немного кривая и смазанная мутными огнями, прилипла на стекло, и я мог видеть её руки. Не она одна нервничала в тот момент, но только мне удавалось сохранить внешнее спокойствие, отчего ей было только сложнее. Я бы хотел хоть каким-то жестом выдать ей себя, чтобы маргаритке легче было ориентироваться, но годы тренировок давали знать о себе. Я наловчился сохранять внешнее спокойствие с теми людьми, кто был мне дорог, чтобы не волновать их своими внутренними кризисами. Только в самые критические моменты, когда разлом во мне доходил до таким размеров, что мне уже не хватало нитей и сил, чтобы сшить его, наружу выходило то самое безразличие. Я будто вмиг превращался во что-то каменное, которому чужды были чувства, движения мои при этом были точны и спокойны, как будто мной руководил кукольник. — Ты опять молчишь, — упрекнула она меня, а я всё смотрел на отражение её рук на стекле. Они приковали меня, как будто меня всего облили клеем и приложили, как лист бумаги, к этому самому стеклу, где были видны её руки. Наверное, я находил их манящими по той причине, что это доказывало мне её живость. — И меня снова начинает тошнить. Я хотел ей что-то ответить, но не смог. Слова не хотели слушаться меня, потому как это означало бы затрату энергии, а мне хотелось всего себя потратить лишь на её руки. То, с какой силой она сжимала пальцы, сдавливала ладони вместе, хватала себя за запястье второй рукой, подавляло меня и заставляло грустить. Я понимал, что причиной её нервов и страха на данный момент был именно я, и мне хотелось как-то покончить с этим, но я не мог. Во мне самом было что-то тяжёлое и тупое, что не давало мне свободы. Маргаритка, не добившись пока от меня ничего толкового, решила зайти с другой стороны. Маленькими шажками она обошла кресло и встала рядом с огромной колонкой. Наконец она расцепила руки и опустила пальцы на гладкую поверхность, отодвинув немного в сторону исписанные мною не более пары дней назад тетрадные листы. Сработало! Стоило ей одними лишь кончиками пальцев коснуться этих листов, задеть на них словечко, да и саму пасту чёрного цвета, как это свершилось: она соединила себя с моей музыкой. Мне наконец удалось выровнять дыхание, а во рту пропала сухость. — Что значит «соединить с музыкой»? — она явно заметила во мне перемену, потому как голос её звучал увереннее. Всё верно, моя хорошая, ты нащупала пульс. — Я на самом деле не умею играть ни на одном музыкальном инструменте. — Тебе это не обязательно, — успокоил я её. — Просто побудь здесь немного со мной. Мне это очень нужно. — Хорошо. То ли ей действительно удалось понять, чего именно я от неё хотел, или же она сделала это по чистой случайности, но в следующий миг ладонь её сместилась немного в сторону, и пальцы вновь коснулись листов. На этот раз это было уже не просто мимолётное движение, но уверенное и будто бы даже осознанное, как если бы ей хотелось всем сердцем прикоснуться к словам на листах. В тот момент, когда я усадил её на фортепиано, во мне что-то щёлкнуло, и меня самого будто переклинило. Мне показалось, что всё лишнее в мире исчезло, растворилось, как капля краски в стакане воды. Не было даже разводов и тонких нитей, только фортепиано, она и я. Этот миг был короткий, но я, наверное, запомню его на всю свою жизнь. Он был наполнен покоем, к которому я так стремился, от звёздочки потрясающе сладко пахло айвой, её близость будоражила меня, и вот я понял для себя: — Ты в моей музыке, маргаритка, — заговорил я спустя некоторое время и сделал к ней шаг навстречу. — Я тебя не вижу, но чувствую всякий раз с тех самых пор, как повстречал. Со мной такого ещё никогда не было. — А что было до? Что было до меня? — допытывалась она с интересом, который так и заблестел в её глазах. — До встречи с тобой был только я. В музыке я чувствовал лишь одного себя и был уверен, что так и нужно. Мне казалось, что любая творческая личность должна чувствовать себя уверенно и непоколебимо в том, что делает, — я вновь сделал к ней шаг ближе. Мне понравилось, что она не отступила, наоборот, от неё даже будто пахнуло желанием, чтобы я подошёл ещё ближе и прикоснулся к её коже. На её лице я увидел решительную готовность принять меня в тот момент таким, каким я был на самом деле. — После встречи с тобой я видел тебя ещё не совсем чётко, твой образ был размыт. Но теперь я чувствую тебя так же сильно, как самого себя. Поразительно, что тебе даже не нужно писать музыку, или играть, чтобы я смог ощутить тебя. Знаешь, будто мы с тобой… — Одно целое? — подсказала маргаритка и сама сократила разделявшее нас расстояние. Я только и смог кивнуть, как она обняла меня по-матерински тепло и нежно. Было ощущение, будто она накрыла меня всего, как ночь накрывает город: неизбежно и желанно. Мы простояли так некоторое время, молчали и позволяли мягкому свету студии окутывать нас своим коконом. Решение привезти её именно сюда пришло мне ещё на парковке, когда я выкуривал вторую сигарету, хоть я и смутно представлял, смогу ли добиться таких ошеломляющих результатов. Внутри было тепло, даже слишком, и, взглянув на маргаритку, я только теперь понял причину: на ней по-прежнему была верхняя одежда. Когда она обняла меня, то распахнула полы своей куртки, и теперь они, касаясь меня, казались тяжёлым пластом. — Ты забыла раздеться, — принимаясь снимать с неё шапку, произнёс я живым голосом. Да, теперь я ощущал себя живым. — Даже вон обувь не сняла. — Я просто очень волновалась, — стала оправдываться она. — Ой, я ещё и наследила тут, — оглядываясь вокруг, ужаснулась она. Когда я сложил её вещи в шкафу и вернулся, маргаритка уже чувствовала себя увереннее, потому как осматривала помещение. Мы снимали студию с панорамными окнами, которые частенько были закрыты. Прельщала сама идея огромных окон, через которые видно было раскинувшийся внизу город. Я любил бывать здесь в дождь, когда капли стекали по стеклу, соединялись в одну большую или, наоборот, их что-то разбивало, и одна капля порождала другую. В такие моменты я всегда закрывал окна. Это помогало создать впечатление, будто я и не в дождливой Москве вовсе, а где-то в своём мире. Я словно был наблюдателем со стороны, который прислонился к стеклу через штору и слышал тихий шум дождя, но самого дождя не ощущал. Маргаритка многого не понимала здесь, что было видно по её сведённым в вопросительном выражении бровям и чуть шире обычного распахнутым глазам. Вся комната была завалена аппаратурой, на столе рядом с компьютерами была открыта бутылка алкоголя. Стаканов не было, что странно. Да, странно, потому что это могло означать лишь одно: бутылку оставил я. Среди ребят я был единственным, кто пил прямо с горла и зачастую обходился без стаканов. Пока она обходила небольшой диван, обтянутый синей тканью, меня, наконец, привлекло внимание то, что было изображено на её корсете. О боже мой! Маргаритка в корсете — это всегда беда, причём беда для меня, потому этот её образ сокрушал меня до молекул. Она была прекрасной и чарующей! На ней была водолазка насыщенного коричневого цвета, а поверх неё корсет с вышитыми листьями дуба. Сам корсет отличался светлостью и лентами, расположенными спереди, а вот листья были тёмного и глубокого зелёного цвета и казались бархатными. Для меня дуб всегда был символом силы, и даже в детстве я мечтал быть таким же могучим и стойким, как это дерево, но, видимо, достичь этого мне было не дано. Маргаритка опередила меня, став этим самым дубом. Стены в студии были выкрашены в серый цвет, отчего её образ ещё сильнее оттенялся и выделялся, как будто сама вселенная хотела, чтобы я смотрел лишь на неё одну. Когда мы ехали сюда, она сильно нервничала. Её всегда пугала неизвестность, и это была одна из причин, почему её тогда стошнило. Я не говорил ей, что собираюсь сделать с ней, а она, я уверен, нарисовала у себя в голове такие ужасы, что мне и не снилось, отсюда и рвота. Я до сих пор помню тот кислый запах из её рта, когда она вышла из ванной и заговорила со мной. Меня от него коробило. Теперь я готов был говорить с ней, чему она была рада, и само место больше не пугало её. Маргаритка аккуратно водила пальцами по поверхностям, но в особый экстаз меня приводило то, что она всё чаще и чаще стала касаться моих листов. Совсем скоро она взяла их в руки, встряхнула, а после уселась на диван и принялась читать. Я присел с ней рядом и внимательно следил за её лицом. Я знал, что именно она читала там. Стыда за те грязные слова, что я выплеснул на бумагу, не было. Кое- что было зачёркнуто, порой я менял почерк, а иногда шутки ради пробовал писать даже левой рукой, отчего сам текст по большей части походил на каракули. Меня всегда поражало, как некоторые люди шифруют свои записи, особенно если они ведут личный дневник: часто пишут на другом языке, вставляют какие-то свои сокращения или даже выдуманные слова, пишут слева направо. Подобное меня не интересовало, но порой я баловался тем, что писал сплошные каракули, понятные лишь мне одному. Маргаритка часто хмурилась. Я видел по её лицу, как она напрягалась в попытке разгадать слово. Думаю, по большей части она их угадывала по первым буквам. Она даже водила пальцем по строкам, которые читала, чтобы мне было видно, что именно ей понравилось, а может и не нравилось, но на что ей, определённо, хотелось обратить внимание. А может, ей всего лишь хотелось услышать от меня разъяснения, а я этого не понимал. Я сидел рядом, как окоченевший. На листах я был полной рамазнёй, потому как ощущал себя беспомощным и тёмным. Быть тёмным ужасно, потому что тьму всегда рассеивает свет. Но до того момента, пока придёт свет, тьма кажется такой приветливой и ласковой, что в неё хочется зарыться с головой и отыскать там спасение. Я любил так делать и люблю до сих пор. Тьма забирает себе моё имя, стирает черты моего лица, делает мою фигуру тенью, каких на земле миллиард, и это помогает мне затеряться среди остальных. Когда устаёшь быть собой, а желание стать невидимкой, чтобы тебя перестали поливать грязью в интернете незнакомые люди, да и ты сам перестал критиковать себя, выжигает прямо изнутри и терпеть это становится невыносимо, тогда и ищешь тьму. Свет плох тем, что заставляет раскаиваться и сожалеть. Пожалуй, такое я готов вынести только ради своей звёздочки. — Как тебе? — я кивнул на листы и вдруг замер в ожидании её ответа. — Мрачно, — чуть помедлив произнесла она, после чего отложила листы в сторону. — Но зато ты настоящий. Я не смогла отыскать там ложь. Я чувствовал, что маргаритка уже расслабилась. Её лицо было спокойным, руки больше не дрожали. Она нашла в себе силы взглянуть на меня и слабо улыбнуться. Думаю, будь эта процедура безболезненной и гарантировала бы сто процентную удачу, маргаритка бы не побрезговала залезть мне в голову. Хотя, о чём это я? Мы с ней и так одно целое, поэтому если она хочет понять меня, ей сперва нужно понять себя. Она забралась на диван с ногами, поджав голени под себя. Взяла подушку с вышивкой, совсем как на её корсете, только там были какие-то непонятные узоры из цветных ниток, и опустила её себе на бёдра. — Расскажешь мне, что ты делала в стриптиз-клубе вместе с Богданом? — я взял её за руку, чтобы она никуда не сбежала. В её глазах я так и видел, как забегали отговорки, как бы избежать этого разговора. Всё же она взяла себя в руки, потому как я усилил хватку, давая ей понять, что настроен серьёзно. Я действительно теперь мог спокойнее обсуждать эту тему. Мой дурной гнев остался позади. — Ты только обещай, что не будешь ругать меня. Нет, ты, конечно, будешь ругать меня, но обещай, что не слишком сильно. Ладно? — в тот момент она выглядела такой сладкой и маленькой, беззащитной, что я уже и представить не мог, что смогу накричать на неё. Я кивнул ей и приподнял уголки губ в ободряющей улыбке. — После того случая, когда меня стошнило, я стала копаться в себе, пыталась найти ответы на вопросы. Мне казалось, что я уже готова дать тебе то, что ты ждёшь и заслуживаешь, и… мне захотелось попробовать. Но ты молчал, а обычно ты ведь не молчишь! — она даже чуть повысила голос, будто хотела обвинить меня. Я понимал, что она этим лишь хотела облегчить свою ношу, поэтому не обратил на её тон особого внимания. — Я подумала, что ты меня не хочешь, точнее, что я не могу возбудить тебя по- настоящему. Потому что я закомплексованная и неуверенная в себе девушка, которая смотрит на… на секс, — это слово далось ей с трудом, и она тяжело выдохнула, — через розовые очки. Эта девушка верит, что… что секс — это когда мужчина заботится о своей женщине. В ей рассуждениях действительно было что-то детское и наивное. Мужчина ведь не всегда может приносить удовольствие женщине. Порой он ждёт и отдачу. Нужно будет научить её этому. По правде, мне всё же нравился её подход к сексу: в нём она сразу выдала свою слабую сторону, неопытностью и доверие к партнёру. За свою жизнь и общение с женщинами я понял, что женщина позволяет заботиться о неё лишь тому мужчине, которому всецело доверяет. — Почему ты пошла именно туда? Хотела там что-то найти? — Да, — призналась она, виновато опустив глаза на подушку, — но не нашла. Поэтому я подумала, что я какая-то неправильная. Мне хотелось как-то раскрепостить себя, погрузить себя в свою собственную уверенность в том, что я способна возбудить мужчину. Мне было стыдно говорить об этом с мамой, — её голос стал ещё тише. Свободную руку она поднесла ко рту и вытерла свои губы, как если бы на них была помада. Я понимал, что она этим жестом хотела всего лишь избавиться от угрызений совести. — Идти туда одной было страшно, поэтому я попросила Богдана о помощи. Это ведь он сказал тебе, где я? Кроме него больше никто не знал. Порой маргаритка способна поставить в тупик своими ответами. Если она что-то вобьёт себе в голову, то весь мир может разрушиться вокруг неё, но от своего она не отступит. Я погладил её по запястью, успокаивая. — И почему же ты посчитала себя неправильной? Это от того, что сама бы ты не смогла танцевать у шеста в одном белье, как они? — я пытался скрыть своё удивление, потому что понимал, что именно так и она и решила. Сейчас было не время насмехаться над ней, иначе маргаритка могла ещё глубже уйти в себя и напридумывать себе картины ещё опаснее этой. — Ты думаешь, что раз девушка полуголой танцует перед голодными мужиками, то она непременно чувствует себя уверенной и сексуальной? Мол, может возбудить их, а после спокойненько уйти со сцены? — Я уже поняла, что это не так, — призналась она, поднимая наконец на меня свои глаза. Именно потому, что я заметил на её лице раскаяние, я и принимал её за дитя света. — Когда ты пришёл, и я посмотрела на тебя, тогда и поняла это. — В следующий раз просто поговори об этом со мной, — беря её лицо в свои руки, строго произнёс я. Она немного нахмурилась, как будто эта мысль была ей неприятна. Может, она и колола маргаритку, но мне было всё равно. Судьба послала мне девочку, способную на множество ошибок, так что за ней был нужен глаз да глаз. Лучшего присмотра, кроме как раскрытия друг перед другом своих тёмных секретов, я пока не видел. — И ты, правда, готов говорить со мной об этом? — опуская свои пальцы мне на кисти рук, она заглянула мне в самые глаза с надеждой. — Тебе не будет неприятно? — Я, правда, готов говорить с тобой об этом, и нет, неприятно мне не будет, — поднимаясь, я увлёк её за собой. — Лучше всего будет закрепить это на практике. Не давая ей слишком много времени на фантазии, что же с ней может случиться в следующую секунду, я сразу увлёк её к окну и чуть ли не вдавил грудью в стекло. Маргаритка опустила на него ладони и поморщилась в лице от прохлады. Ещё когда я держал её руки, сидя на диване, то отметил, что ладони у неё были горячими и потными. Я с лёгкостью расстегнул пуговицу и ширинку на её джинсах и потянул их за пояс вниз. — Хочу раздеть тебя и показать тебе кое-что, — опускаясь на корточки, объяснял я ей. Мне не хотелось, чтобы она пугалась. На самом деле, мне даже нравилось говорить ей то, что я собираюсь с ней сделать в следующий момент. Конечно, сыграть на непредсказуемости тогда не выйдет, если только не обмануть, но зато в этом было ещё больше близости, чем обычно. Я говорил ей, что хочу сделать, а она же подчинялась и покорно ждала, как висельник ждёт, когда на шею ему накинут петлю: это было неизбежно, одним словом. — Ты надела чулки. В сеточку, — отметил я с долей поражения, когда она переступила через джинсы, собравшиеся гармошкой у её щиколоток. — Думала, так мне удастся почувствовать себя лучше. Но идти только в чулках мне было стыдно, да и холодно на улице. Поэтому я надела сверху джинсы, — маргаритка попыталась развернуться ко мне, но я не дал ей этого сделать. — Почему нельзя? — Тебе нравится вид их окна? Кажется, будто весь город у твоих ног, — поднявшись, я поцеловал её за ушком. — Всё будет хорошо. Сомневаюсь, что всё будет хорошо. Потому что она, блять, в чулках, да ещё и в сеточку. Она и так сексуальная, а тут ещё сверху привалило, как будто меня и так не размозжило до этого от вида её губ. Ну что за наказание!.. Пока что маргаритка вела себя послушно и смотрела на огни ночного города, как я и просил. Точно не знаю, что творилось у неё в голове, но надеюсь, что-то хорошее. Я не хотел, чтобы она грустила. Принявшись развязывать ленты у неё на корсете, я прижался грудью к её спине и вновь поцеловал за ушком. У неё участилось дыхание, и, когда я задел рукой её грудь, она чуть прогнулась в спине, а ягодицами вжалась в мой пах. Приятно, чёрт возьми! — А дальше что? — спросила она с придыханием, когда я снял с неё водолазку. Я знал, что она наблюдала за мной через отражение на стекле, поэтому с ухмылкой на губах поднёс ко рту пальцы и облизал их. — Глеб? — она заметно насторожилась, когда я провёл влажными пальцами по её животу вниз до самой резинки чёрных трусов. — Я приласкаю тебя этими самыми пальцами, — низким от возбуждения голосом говорил я ей на ухо. Глазами я следил за реакцией её лица и откровенно наслаждался её замешательством. Она ещё так глубоко вдохнула в следующий момент, что даже втянула живот. — Я засуну их в тебя так глубоко, как только ты позволишь и, — скользнув языком по изгибу её шеи, я вдохнул приятный аромат её волос, — ты получишь одно только удовольствие. Маргаритка пока явно пребывала в некотором смятении. Она стала дышать чаще через рот, отчего её грудь, в простецком лифчике из потёртой ткани, высоко вздымалась. Ногтями она заскребла по стеклу, ведя руками вниз, после чего ладони её сжались в кулаки, и она прижала их к бёдрам. Думаю, она боролась с собой, просила себя довериться мне и не бежать, хоть и было страшно. Когда я подцепил резинку трусов пальцами, она принялась переступать с места на место. Ладонь скользнула ниже, и пальцами я раздвинул её чуть влажные складки. Кажется, зря я это сделал, потому что в следующую секунду мне конкретно так досталось по лицу. Маргаритка так резко развернулась, что концы её волос хлестнули меня по щеке, при этом она умудрилась ещё схватить меня за руку и потянуть её вверх. — Мы будем делать это здесь? — ужаснулась она, как будто я предложил ей расчленить труп зайца у окна. Я посмотрел на неё с лёгким прищуром в глазах, пытаясь понять, что не так. — Просто здесь ведь все ходят! Это ведь не твоё личное, как спальня, к примеру, так ведь? Я хочу что-то твоё, Глеб, только твоё. Куда нет доступа другим, где будем только мы с тобой. Чтобы близость принадлежала только мне и тебе, и чтобы о ней не знал никто другой. Такое вообще возможно? — чуть ли не задыхаясь, спешно говорила она. — Возможно, моя маленькая, — улыбаясь, успокоил я её. — Иди ко мне скорее. От этих слов она будто расцвела, потому как сразу же поспешила прижаться теснее к моей груди. Прелесть студии заключалась в небольшой, тесной комнатке, где я часто оставался ночевать. Признаться, меня не всегда тянуло домой, да и вообще я не знал, куда мне хотелось, а мыкаться по городу желания тоже не было. Вот тогда я и обустроил себе здесь комнатку, чтобы оставаться на ночь, и в эту самую комнатку я и повёл свою колдунью. И маргаритка была бы не маргариткой, если бы перед этим не подняла с пола все свои вещи, свернув их в клубок и прижав к животу. А ещё она бы точно перестала быть собой, если бы по пути не поцеловала меня в щёку в знак благодарности. В этой комнате было холоднее, потому как в последний раз, когда я был здесь, то оставил окно немного приоткрытым. Стены здесь были выкрашены в тот же серый цвет, но только на пару тонов темнее. У самого окна стояла односпальная кровать с выдвижными ящиками, но заметить их можно было лишь приподняв мягкое покрывало. Здесь ещё была небольшая тумбочка со светильником, который я поспешил включить. На стенах затанцевали причудливые тени. — Выглядит, как жилище аскета, — улыбнулась она, ставя ком одежды на пол возле двери. — Лучше места, чтобы погрузиться в себя, не найти. Здесь ничто не отвлекает, — подойдя к ней, я приподнял её за талию, а она тут же обхватила меня ногами. — Я часто оставался здесь ночевать, так что можешь считать это место моей спальней. — Тут всё же уютно, — с задорной улыбкой, что я пошёл ей на уступку, произнесла она. — Мне здесь нравится. С поцелуем в губы я потянулся к ней первым. Мне уже было плевать, чему именно я хотел научить её там у окна, главное, чтобы она была рядом и отдавалась мне в ответ. Маргаритка расстегнула лифчик и стянула бретельки вниз по плечам далеко не сексуально, потому как расстегнуть его ей удалось не с первого раза, и она выругалась. Но я был зачарован!.. Эта близость отличалась от прошлой тем, что мы оба были настоящими. Помня, что она тоже может брать то, что желает, маргаритка целовала мне шею и пыталась расстегнуть пуговицы на моей рубашке. Когда я усадил её на кровать, она будто оказалась в тёмном шоколаде. Из-за цвета покрывала. Мне пришлось вновь опуститься на корточки перед нежностью, потому что она вытянула ногу и принялась снимать чулки, а допустить этого я не мог. Мне хотелось самому прикоснуться к ней, снять эту сетку и поцеловать её коленки. Шрам, как всегда, пустил в меня стрелу огня, воспламенив во мне чувство собственника. Заодно с чулками я снял с неё и трусы. Маргаритка не стеснялась, не сводила ноги вместе, вместо этого с блеском в глазах она протянула ко мне руки и сняла с меня рубашку. Она так шумно выдохнула в момент, когда рубашка полетела на пол, что мне показалось, будто само её дыхание упало. Прелесть, не иначе! Мне очень сильно хотелось её тела, но опять же я понимал, что к сексу она ещё не готова. Это подтвердилось лишний раз, когда я засунул в неё пальцы, а она вскрикнула, но сперва… сперва я забрался на кровать позади неё и удобно устроился, расставив ноги шире, чтобы между ними она смогла встать на колени. Маргаритка в тот момент была пластилином, и мне в голову закралась мысль, что я мог бы вылепить из её тела любую позу. Ей хотелось тесного контакта, отчего она прижималась своей спиной к моей груди. Я начал с поцелуев её плеч, а она же мелко задрожала. — Фантастика, — сипло выдавила маргаритка. — Всё хорошо? — двигая рукой вниз по её животу, другой я массировал её затвердевшие соски. — Поцелуй и будет ещё лучше. Дьявол… Я целовал её самозабвенно, вкладывая в каждое своё движение столько любви и страсти, сколько только мог ей дать. Маргарита забирала все мои силы, но я не чувствовал усталости. Наоборот, мне казалось, что взамен я получал нечто ещё более ценное и благородное. Когда я вновь скользнул ладонью по её складкам и раздвинул их пальцами, она откинула голову мне на плечо и томно выдохнула. По мере того, как я ласкал её между ног, потирая клитор, у неё участилось дыхание, и она принялась ёрзать ягодицами. — Здесь очень жарко, — признала она. Только теперь я заметил, что у маргаритки были сухие губы. На висках у неё выступил пот, щёки покраснели, дыхание стало совсем тяжёлым. — Будет немного больно, — предупредил я её, когда в очередной раз надавил пальцем на преддверия её влагалища. Я чувствовал, что мышцы её хаотично сокращались, поэтому хотел немного успокоить её. Страхом делу не поможешь. Маргаритка ничего не ответила, только прикрыла глаза и крепко сжала зубы, как будто я собрался ударить её током. Она была так сильно напряжена, что я боялся сделать что-то не так. Мне чудовищна была мысль, что я мог теперь её напугать чем-то, заставить страдать ещё больше, учитывая, что в эту минуту она и так преодолевала в себе некий психологический барьер, позволяя мне подобную откровенность. Несмотря на выделившиеся соки, мне с трудом удалось просунуть в неё палец. А затем она вскрикнула. Меня не оглушило, но я вздрогнул!.. — Мамочки! Глеб! — шептала она глухо, распахнув широко глаза и уставившись в потолок. Я видел, как в них собрались слёзы. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Маргаритка, только скажи мне, — просил я её, целуя ей скулы и влажные виски, к которым прилипли пряди волос. — Я хочу, чтобы ты был аккуратен. Всё хорошо. Только непривычно, — руками она ухватилась за покрывало и сжала его, пока не побелели костяшки. — Ты во мне. С ума сойти! И тут я понял, что она до смерти впечатлительная. Стараясь действовать мягко, я не спешил вытаскивать палец. Вместо этого я принялся массировать её стеночки изнутри. Маргаритка слишком плотно обхватывала меня, почти не давая мне свободы, так что я с трудом мог согнуть палец. Не знаю, что ей взбрело в голову, но маргаритка потянулась ко мне с поцелуями. Её шея при этом вытянулась ещё сильнее, и я видел по её гортани, как тяжело ей при этом было сглатывать слюну. Потом она оставила это дело, и часть слюны мне пришлось слизывать с её губ. Не вытаскивая пальца, я попытался протиснуть в её влагалище второй. Сперва маргаритка сильно напрягалась, словно пытаясь вытолкнуть мои пальцы, но потом прекратила, как будто поняла, что это на самом деле не причинит ей боли. Наверное, ей было просто непривычно от заполненности и того, как растягивались стеночки. Пересилив себя, маргаритка расслабилась. Пальцами она перестала зажимать покрывало, лицо её разгладилось. Я совершал медленные поступательные движения внутри неё, не забывая при этом то целовать её, то водить носом по её шее. Вместе с ней млел и я. По всему телу разлилось незабываемое удовольствие, и безумием казалось остановиться и не дать ей кончить. У маргаритки не стоны, а музыка: нежная, робкая, но оглушающая. Сперва она стеснялась, но потом, видимо, стало невтерпёж. Она всё сильнее стала ёрзать ягодицами, задевая при этом мне всякий раз пах. Уверен, она чувствовала мою эрекцию, но её это не пугало. — Глеб, — звала она меня, — я чувствую себя парящей. Вытаскивая из неё пальцы, я размазывал ими влагу по её складкам и нарочно задевал клитор. От этого она вдруг выпрямлялась в спине и вновь хваталась за покрывало. — Ты очень и очень красивая, — шептал я ей на ушко, вгоняя в неё пальцы. Она захлёбывалась воздухом в такие моменты и силилась что-то ответить, но была не в силах. — Моя единственная. Не знаю, смущалась ли она от хлюпающих звуков, что издавала её киска, но с этим уж я ничего не мог поделать. Маргаритка очень обильно текла. Я видел, как капля её влаги сбежала вниз по внутренней стороне её бедра и упала мне на штаны. Почему-то до я сих пор был в штанах, и только тут я понял, что на мне всегда оставалось что-то из одежды, в то время как она раздевалась догола. Маргаритка принялась стонать ещё откровеннее, когда я усилил ласку пальцами, почти что… Мне не хотелось говорить слово «трахать», оно мне на тот момент показалось пошлым и неподходящим, но и другого на ум не приходило. Может, стоило сказать «ангельски», но и это было бы ложью, потому что в самой близости на тот момент крылось что-то лихое. Когда маргаритка кончала, она вновь откинулась затылком мне на плечо, закрыв глаза. Даже в тусклом свете я видел, как подрагивали её ресницы. Мы так и застыли в такой позе на несколько мгновений. Страшно было пошевелиться, поэтому первой за меня это сделала маргаритка. Она развернулась ко мне лицом, обвила ногами меня за торс, а носом уткнулась мне под челюстью. Её дыхание было настолько жарким, что на коже, куда она мне выдыхала, запекло. — Славная, — она оборвала реплику из-за тяжёлого дыхания. — Что? — Минута, — тяжело сглотнув и крепче прижавшись ягодицами к моему паху, произнесла она. — Славная минута. Ты рядом, любишь меня, я же чувствую себя потрясающе и люблю тебя. Поэтому и минута славная. Тихая и славная. Согласен, минута действительно славная, но не тихая, потому что маргаритка так сильно надавила мне на пах, что я рыкнул на неё в ответ. Она тут же отстранилась от меня и посмотрела мне в лицо. Мне не понравилось то, как горели её глаза в тот момент: опасно и решительно. Будто зритель со стороны я наблюдал за тем, как она сползла с меня и потянулась рукой к моему торсу. Я не мог пошевелиться, она загипнотизировала меня, потому как зрительного контакта мы не нарушали. У неё была влажная, огненная ладонь, которой она повела вниз к поясу штанов и расстегнула мне их. — Маргаритка, хватит, — попросил я её, чуть ли не скуля. Это было слишком опасно и низко играть вот так вот. Не думаю, что она готова, а я же был слишком возбуждён, чтобы действовать медленно. — Вспомни, чем всё закончилось в прошлый раз. — Тшшш, — приложив палец второй руки к моим губам, она заставила меня замолчать. — Я хочу не секса, — вдруг заявила она. Уверенно, но мягко маргаритка скользнула рукой мне под нижнее бельё, и тут у меня перед глазами заплясали белые пятна. — Теперь я буду говорить, что хочу сделать. Я хочу доставить тебе удовольствие, хочу прикоснуться к тебе, приласкать тебя. Кажется, она обожгла меня, когда взяла в свою ладонь мой член. Смазка с головки тут же прилипла к её коже, и, проведя пальцами до самого основания, размазывая её, маргаритка приоткрыла рот и тяжело выдохнула. Я понял, что она не умеет дрочить, потому что её глаза неотрывно наблюдали за моим лицом, пытаясь счесть любую реакцию и понять, что делать дальше. Она смотрела на меня с вызовом, будто хотела показать мне, что на многое способна, если только в неё верить. — Вот так? — всё же смущаясь, спросила она, принявшись водить кольцом из пальцем по моему члену. — Вот так, моя девочка, — ответил я ей, захлёбываясь в наслаждении. Мне кажется, мы были алыми, нереальными, но в то же время такими настоящими!.. Я давно мечтал кончить от её ласки, почувствовать, каково это, когда она опускает пальцы и… Боже, горю! Зачарованно, я смотрел в её лицо и находил там себя: была там любовь, ненависть, что-то пошлое и тоскливое, а затем воздушное и премилое. Она моя маленькая кудесница. Маргаритка двигала рукой плавно, то чуть сжимала, то расслабляла пальцы. По моему стону она поняла, что нужно с особым усилием ласкать головку, но при этом действовать трепетно, хотя мне самому было сложно представить, как совместить это в едино. Воздух казался тяжёлой прозрачной волной, которая опустилась на наши тела. Мне не хватало кислорода, хоть бери и настежь распахивай окно. При тусклом освещении её фигура казалась мне мистической. Маргаритка так ни раз и не опустила глаза вниз, как и я, отчего контакт наших глаз казался мне самой дорогой благодатью. Я больше не мог держать себя в руках, и в следующий миг сперма тугой струёй выстрелила мне на живот и ей на руку. Она не спешила убирать руку, приоткрыла рот и тупо уставилась на меня, как будто не понимала, что только что случилось. — Глеб, — с возрастающим опасением в голосе, позвала она, моргнув за последнюю минуту всего лишь раз. — Что-то случилось? — Это сперма, звёздочка. — Но всё ведь хорошо? — Да, ты хорошо справилась. На этот раз первым от чар очнулся я, потянувшись за салфетками в выдвижном ящике кровати. Маргаритка так и продолжала сидеть на кровати, держала руку навесу, пока я вытирал с себя следы спермы. Мне пришлось вытереть и её, потому что она так и не смогла привыкнуть к тому, что только что доставила удовольствие мужчине. Ну вот, а я до этого сам хотел научить её этому, но она справилась просто блестяще. Уж не знаю, было ли это продиктовано её интуицией, но мне ни за что не забыть, какой красивой женщиной она был в тот момент, когда ласкал рукой мой член. Окно пришлось закрыть, потому что у маргаритки выступили мурашки. Я заметил их, когда вытирал ей бёдра. Кровать хоть и была маленькой, смогла вместить нас без всяких проблем, неверное, потому, что она легла набок от стенки и плотно прижалась ко мне, опустив свою голову мне на грудь. Своё нижнее бельё я на этот раз снял, и её это не смутило. Она молчала, я тоже ничего не хотел говорить, но проваливаясь в сон, слух мой уловил её тихий голос: — Я в тебе, а ты во мне.