Луна не светит, солнца нет!

Ангел прилагала невероятные силы, как если бы она была титаном древнего мира, чтобы оценить ситуацию, но всякий раз безбожно сбивалась. Её охватило странное и непонятное, угнетающее ощущение, будто она находилась в двух местах сразу, только такое было невозможно, и разум её это понимал, хоть и продолжал развивать эту мысль во всех направлениях. Сложность дать оценку происходящему заключалась, казалось бы, в простом, учитывая, что она лежала с закрытыми глазами, и, открой она их, как всё сразу же встало бы на свои места. Ресницы её подрагивали, а под тяжёлыми веками двигались глазные яблоки, будто в поиске чего-то родного и прекрасного. Она ощущала себя потоком, у которого не было ни формы, ни тела, между тем маргаритка была уверена, что осталась в мире людей. Поток этот всё время находился в движении, но, несмотря на это, одно оставалось неизменным, и этой константой оказалась горящая ярким пламенем точка боли. Нет, это был даже небольшой участок, как будто его огородили от всего здорового, чтобы избежать дальнейшей инфекции. И вот, будучи в замкнутом пространстве, пламя это металось и билось о стенки своей ограды, причиняя этим боль. Маргаритка понимала, что оно всего лишь хотело выбраться из замкнутого пространства, и будь у неё хоть немного сил, она бы обязательно потянулась рукой и разрушила своими уставшими пальцами эти стены, только бы предоставить пламени свободу. На глаз она прикинула, что местом метания была середина потока. В том месте, где пламя билось и корчилось, маргаритку пекло, и по всей площади этой самой ячейки боли она ощущала импульсы, как будто всю поверхность прошибало тончайшими серебристыми нитями тока. Попытки накрыть эту боль другим потоком, как если бы она могла приложить к ней руку, не увенчались успехом. Кажется, она согнулась, что принесло только страдание и мысль, больше так не делать. Видимо, придётся потерпеть, пока это пламя не устанет и не угаснет само, позволив ей и дальше нестись потоком в неизвестном направлении. Поток этот был крайне занимательной вещью, на которой вскоре Маргарита поспешила сосредоточиться. Это помогало не думать о проблемах, которые донимали её, и немного отвлечься, сделав само путешествие в неизвестность терпимым. Уверенная, что поток имел несколько составляющих, она попыталась провести между ними грань и различить их материю. Что-то казалось ей очень плотным и насыщенным. Обычно такое бывает, когда красишь железо в зелёный цвет, предварительно не сняв слой чёрной краски, отчего приходится нанести ещё один слой, дабы избежать разводов. Эта материя ей нравилась, и «сероглазка» с лёгкостью могла представить, как эта самая материя могла бы стать чем-то реальным, а может и её телом. Другая составляющая показалась ей необузданной и дикой, что несколько раздражало её и ставило в тупик. Не зная, что с этим делать, Маргарита загрустила, проведя параллель, что именно таков и её характер. Переборов себя, она попыталась вслушаться в течение этой материи, потому как она была единственной, у которой был звук. Ей удалось уловить отдалённый шум, как будто где-то на другом конце света кто-то предавался безудержному веселью, а самой же маргаритке доставались лишь крошки музыки. Это сводило с ума. Музыка казалась ей родной и знакомой, и она бы с радостью прижалась ухом к колонке, только бы насладиться звучанием, но пока её тело было бесконтрольным потоком, сделать это было невозможно. Было в этом потоке и что-то нежное, что хрупче небесного свода, который в грозу, кажется, упадёт прямо на голову и раскрошит череп. Всеми силами маргаритка тянулась к этой составляющей, изнывая от мысли, что только здесь возможно найти тихую гавань для своего разума, который походил на разбередившуюся рану. Она понимала, что поток кровоточил, оттого и металось то пламя где-то в середине, но подчинить себе хоть что-то и узнать причину Маргарита не могла. Ощущение беспомощности вынуждало её тянуться хотя бы в мечтах к укрытию, искать безопасное место. Маргарита мечтала перестать быть потоком, что нёсся в неизвестном ей направлении, где вокруг царило безмолвие и темнота. Вдруг над ней что-то сверкнуло, как если бы что-то пролетело сверху за считанную секунду. Подобное можно было бы счесть за обманку или окончательное доказательство, что разумом Маргарита всё же тронулась, но это было не так. Она собрала все осколки своих мыслей и направила их туда, где исчезла эта самая яркая точка, что на миг осветила её бездну. Единственным, кто мог сотворить подобное, был дракон, и вот к нему-то Маргарита и решила направиться. Рядом с ним она всегда чувствовала себя в безопасности. С ним было спокойно, а главное она никогда не чувствовала себя одинокой, учитывая, сколькими способами змей мог её позабавить. Ощущай Маргарита себя физически, она был описала следующее подобным образом: «Я всего лишь прикрыла веки, как тут же очутилась в другом мире, где всё было шиворот-навыворот, но при этом казалось истинным». Куда-то ушло чувство невесомости, и ноги её наконец ощутили твёрдую поверхность земли. Она стояла босой на хорошенько прогретой солнцем траве, изумрудные пёрышки которой щекотали ей лодыжки. По левую сторону рос, чуть ли не целуясь своими ветвями со стеной, куст рододендрона. Тень, что исходила от него и падала на стену, казалась щедрым подарком, стоя в котором маргаритка блаженствовала. Её накрыло запахом розово-красных цветков, вдыхая который, она почувствовала себя на исходе своих сил. Стена, что была прямо перед ней, казалось бесконечной. Она раскинулась и направо, и налево, представляя собой широкую линию бесконечности яркого белого цвета. Если бы не куст, бросающий причудливые тени на стену, то её цвет заставил бы маргаритку жмуриться. Удивительным во всём этом было вот что: сама стена казалась живой. У неё не было глаз, или рта, она вообще безмолвствовала, но Маргарита ясно ощущала, что в белоснежном цвете циркулировала душа. — Как думаешь, дракон, что я вообще здесь делаю? — задала вопрос маргаритка самым обыденным тоном, который давал понять, что её устроил бы любой ответ. Это было правдой, потому что, будучи в потоке, она так сильно истосковалась по речи, да даже по собственному звучанию голоса, что была готова обсуждать сейчас любую чепуху. — Ты рисуешь, — находящийся справа дракон перевёл взгляд на стену и качнул мордой, приказывая и хозяйке посмотреть. Повиновавшись, Маргарита обнаружила, что она и вправду всё это время не стояла без дела, а рисовала. Признаться, художник из неё был, мягко говоря, никудышный, но, глядя на то, что предстало перед её глазами, она решила, что в этом мире она всё же была художником. И только дракон знал, что рисовала за маргаритку то стена, которая только и нуждалась в краске. В левой руке «сероглазка» почувствовала нежную субстанцию и, опустив глаза, нашла там перетёртые лепестки цветов рододендрона. Раскрыв ладонь полностью, она провела указательным пальцем правой руки прямо по центру, набрала краску перетёртых лепестков и поднесла палец к поверхности стены. — Это успокаивает меня, — призналась она неожиданно, сама ощутив, что процесс рисования действительно позволял ей полностью окунуться в создание картины и позабыть о пламени, что осталось с ней ещё со времён, когда она была потоком. Оно осталось с ней ощущением жжения в области живота. — Интересно, что же именно я рисую? Ну же, дракон, предположи, — подстрекала она товарища. Пальцем она оставляла на белой простыне мазки насыщенного гранатового цвета. «Потому что Глебу нравится гранат», — подумала она, отчего цвет лепестков давал ей именно такой результат. Мазки она наносила то аккуратными движениями, то резкими и ломкими, отчего картина выходила довольно хаотичной. Наверное, её внутреннее состояние сейчас было именно таким. — Ты просто рисуй, Рита, — попросил её дракон, — а как закончишь, то мы вместе поглядим уже. Ею руководила непонятная ей сила, которая подсказывала, в каком именно месте прижать палец с краской и провести то вниз, то вверх, а может и в сторону. Ей приятно было думать, что это в ней была муза, какая бывает у всех творческих личностей, пришедших в мир людей. Осознание, что в ней жило что- то божественное, поднимало Маргарите значимость в собственных глазах. Она ощутила себя фигурой важной и нужной, способной хоть что-то решать и менять. Рисовала она с лёгкой улыбкой на губах, несмотря на доставляющий дискомфорт от пламени. Особенно ярким оно становилось, когда она тянулась к ветвям и срывала цветки. Тело её тогда вытягивалось, мышцы напрягались, и пламя начинало бушевать и метаться с такой неистовой силой, что грозило облизать нижний ряд рёбер, но Маргарита упрямо закрывала на это глаза. На дракона она почти не смотрела. Ей не хотелось отвлекаться, пока рисунок не будет завершён. Что-то ей подсказывало, что в этом рисунке крылся ключ к разгадке её судьбы, что подстёгивало и воодушевляло её действовать от чистого сердца, вкладывая в каждый мазок частичку своей любви. Дракон был ростом чуть выше самой хозяйки, но её едва ли это смущало. Наоборот, змей от этого казалась ей только реальнее, и ей лестно было осознавать, что во всём мире лишь она одна, будто избранная, имела в друзьях волшебного товарища. Хвост его был длинным и широким кольцом охватывал стопы маргаритки и куст растения. Крылья дракон сложил за спиной, но Маргарита была уверена, что они были у него потрясающими, так как даже в таком положении лежали на земле тяжёлым пластом. Чешуя его сверкала, как будто каждую чешуйку полировали с особым вниманием и усердием умелые руки. Охваченная рисованием, маргаритка и не заметила, что душа её не отбрасывала тень, а потому на траву легла лишь серая плёнка человеческой фигуры, пусть и слегка в искажённом виде. — Закончила! — радостно воскликнула она, опуская наконец руки вдоль тела. — Ты хорошо постаралась, — похвалил её дракон, первым отходя назад. — О боже мой! — вырвалось у него, когда он взглянул на стену. — Что? Что там такое, дракон? — охваченная любопытством, она поспешно сделала несколько шагов назад и встала на одну линию со своей душой. — Ох… Она нарисовала портрет Глеба, где самым удивительным и пронзительным оказались его всюду проникающие глаза. Маргарита, как только пересеклась с ним взглядом, тут же ощутила, как по телу пробежали мурашки, и что-то внутри неё поспешило съёжиться. Спрятаться её не тянуло, но желание укрыть от его взора дракона всё же имело место быть. Змей был её священной тайном, открывать которую она не была готова. Чем больше она всматривалась в мазки на стене, тем больше убеждалась, что они меняли свой цвет и будто двигались. Вот если представить лист на ветру, который колышется от малейшего дуновения, то тоже ощущение преследовало в тот момент и Маргариту. — Он так смотрит на меня, как будто и проклинает, и боготворит одновременно, — сконфуженная, Маргарита принялась переминаться с одной ноги на другую, всё больше топча траву. — У него просто такая любовь, — с грустью признал дракон. — Ты уже решила, что будешь делать дальше? После того, как он тебя ранил. — Ранение это пустое, — отмахнулась маргаритка. Но только гордость её с этим не согласилась, усилив жжение в животе. Теперь ей стало понятно, кто всё это время подпитывал её боль и позволял пламени жечь её прямо изнутри. Оглядев себя, Маргарита обнаружила, что одета она была в бесформенную белую рубашку длиной ниже колена. Рукава были закатаны до самых локтей, обнажая светлую кожу, а сбоку под рёбрами разрасталось пятно крови. — Я буду с Глебом, несмотря ни на что. Веришь, дракон? — морщась в лице от боли и преодолевая сбившееся дыхание, Маргарита повернулась к змею. — Верю, — согласился он. В следующую секунду она ощутила, как он вошёл ей в грудь, как если бы был дымом. Приходя в себя после наркоза, Маргарите удалось лишь на первые секунды своего пробуждения сохранить в своей памяти детали сна. Ещё через несколько секунд исчезли и сами представления о случившемся. В голове осталась лишь мысль, что ей что-то снилось и, вроде как, связано это было с Глебом. Не желая зацикливаться на терзающих её сознание мыслях, она предприняла попытку окончательно разлепить тяжёлые веки. Сперва в глаза ей ударил вид потолка, а потом снова наступила темнота. Маргарита понимала, что пока ещё не готова открывать глаза, и принялась за тело. Она начала с пальцев, соединив большие и указательные на обеих руках и принявшись тереть подушечки друг о друга. Ей далось это с трудом и далеко не с первой попытки. Тело будто набили ватой, и она никак не могла взять в толк, когда же оно будет ей подчиняться. Маргаритка ненавидела чувствовать себя слабой. Подобное чувство предвещало ей одни лишь беды и боль, если только в тот момент она не была рядом с Глебом. С ним она познала, что значит быть защищённой, даже несмотря на то, что несколько часов назад он и пустил ей кровь. Вслед за пальцами на руках она принялась сжимать и разжимать пальцы ног, после чего вновь пошла на риск и приоткрыла глаза. На этот раз картинка расширилась, и маргаритка ухватила себе и нежно-голубые стены, слух сосредоточился на собственном сопении. В горле першило, как будто там побывал экскаватор и встревожил всю мягкую ткань. Попытавшись приподняться на локтях чуть выше на подушке, Маргарита охнула, сжала зубы от боли и рухнула обратно на постель. Укрытая тонким одеялом, она знала, что обнаружит под ним и под больничным халатом, поэтому послушно распласталась на матрасе и принялась ждать. «Где Глеб? Так пить хочется». Веки не желали подчиняться ей, казавшись непомерно тяжёлыми, и вскоре Маргарита вновь уснула. Во второй раз её разбудил скрип двери. То пришла медсестра проверить её состояние, задавая общие вопросы. Она даже одёрнула одеяло и приподняла край одежды, чтобы посмотреть на рану, оклеенную большим пластырем. В нос ударил неприятный запах, и медсестра объяснила, что это раствор, которым ей обработали швы. — О, вот как, — разлепляя сухие губы, произнесла Маргарита таким тоном, как будто ей вдруг всё стало ясно. — Завтра утром к вам зайдёт врач, который оперировал вас. Он вам всё объяснит, но вы главное не волнуйтесь, — медсестра с тёплой улыбкой на лице погладила «сероглазке» руку. — Операция прошла хорошо, вашему здоровью ничего не угрожает. — Можно мне увидеть Глеба? Хотя бы на минуточку, — стала просить Маргарита, глядя медсестре прямо в глаза. Карие глаза всегда вызывали у неё симпатию, да тут ещё дракон шепнул ей, что нужно только красиво попросить, как желание её исполнится. — Пожалуйста. Я точно знаю, что он здесь. — Вам нужен покой, — возразила медсестра. — Сейчас уже ночь, посещения запрещены. — Но он мне нужен, понимаете? — тяжело сглатывая, Маргарита мягко сжала тёплую и морщинистую руку работника больницы. — Очень нужен. Пожалуйста. — Хорошо, — согласилась женщина, — но только на пару минут. Я прослежу. Её предупреждению Маргарита даже не вняла, точно уверенная, что Глеб пробудет с ней столько, сколько ей потребуется. Медсестра знала, о ком шла речь, так как в последние часы Глеб почти не отходил от неё. Он всё старался уладить вопросы касательно палаты для Маргариты, потом доставал её на пару с Богданом вопросами о состоянии пациентки. В больнице Богдан был частым гостем, особенно когда был совсем ещё мальчиком. Можно сказать, он вырос на глазах у Антонины Сергеевны, поскольку отец частенько оставлял сына на её попечение, пока шла операция. Жаль, что потом пути их разошлись, и видеться они стали всё реже. За последний год это был первый раз, когда Богдан появился в стенах больницы, где его отец был заведующим хирургического отделения. В последние часы Глеб пережил помутнение разума и чувствовал себя раздавленным и на ни что не способным. Он стоял рядом с Богданом у окна, на стекле которого рисовал картинки случившегося. Он отлично помнил, какого цвета были сумерки, когда он вёз маргаритку в больницу. Богдан сказал, что знает человека, который не будет задавать лишних вопросов и сперва прооперирует Маргариту, оставив остальное на потом. Глебу не хватило сил удивиться, что человеком этим оказался его отец. Его ещё преследовало то красное зарево на небе, когда село солнце, а на его руках оказалась кровь звёздочки. Он будто впитал в себя всю мерзость прощального вечера зимы и схоронил это глубоко в костях, чтобы однажды оно, выйдя наружу, нашло Глеба и заставило раскаиваться в содеянном. — Я скажу отцу, что мы были на гонках и застали потасовку. Риту в ней и ранили, но мы не видели, кто именно это был, — голос Богдана был спокойным и уверенным, словно он и сам верил в эту легенду. — Почему не скажешь правду? — Глеб спросил лишь для галочки, заранее зная ответ. — Потому что этого бы хотела Рита. Устало прикрыв глаза, Глеб погрузился в терзания совести, которые впервые накрыли его, хоть случившееся и было ему знакомо. Кровь Маргариты была не первой на его руках. Между тем именно её кровь стала первым, что заставило Глеба стыдиться и ненавидеть самого себя. Принять и осознать, что он вонзил в неё нож, который до сих пор был в машине, казалось невозможным, но стены больницы безжалостно давили на него, заставляя смириться с действительностью. «Я сделал больно своей девочке… Какая непреодолимая, непрощённая боль!..» — Отец тоже хотел, чтобы я стал врачом. Мечтал, как мы будем оперировать вместе, — начал Богдан, желая этим отвлечь Глеба от гнетущих мыслей. Он постукивал пальцами по пожелтевшему подоконнику, отмыть который уже не представлялось возможности. — Только меня воротит от крови, и в конечном итоге я отказался идти по его стопам. Решил выразить протест и связал свою жизнь с мотоциклами, только бы досадить ему. Глеба передёрнуло на слове «мотоцикл», что не укрылось от посторонних глаз. Богдан почти не подходил к Маргарите, смотря на её рану огромными совиными глазами. Собственная кровь его не пугала, но мысль, что кто-то рядом истекал ею, приводила его в ужас. Шокированный, он растерялся, не зная, что предпринять. Тем временем широкие тени ложились на него сверху, подползали со спины, как громадные черви, и окутывали ноги. — Не стоит подвергать свою жизнь опасности только из-за желания досадить отцу. Не успеешь оглянуться, как жизнь оборвётся, а после себя ты оставишь только ссору и обиду, — чтобы скрыть дрожь пальцев, Глеб завёл руки за спину. — У тебя кто-то умер, и ты видел это. Это случилось во время гонок? Ты слишком нервно реагируешь, когда речь заходит об этом, — Богдан не допытывался, но Глебу так не показалось. Руки его невольно сжались в кулаки, а челюсть скрипнула от сильного сжатия. — Это был твой друг? Взгляд его изменился, сперва побледнев, а после воспламенившись, как будто к зрачкам, где хранился порох, поднесли спичку. Взрыв. А после голос медсестры: — Глеб, — обратилась она к нему, стоя в нескольких метрах и поправляя носком тапочка конец паласа, — можете зайти к ней. Она звала вас. Но только ненадолго, ей нужен покой. Он чувствовал, что запах крови с одежды так и не выветрился, да и руки, хоть и были вымыты, казались всё ещё запятнанными. В таком состоянии идти к маргаритке не хотелось, но и не внять её просьбе он не мог. Морально он ещё не был готов к этой встрече. На слуху по-прежнему живы были её стоны боли и сбившееся дыхание, когда он поднимал её на руки и укладывал на заднее сиденье машины. Да и из памяти не выветрить картинку того, как на висках и на шее у неё выступили жемчужинки пота. Маргарита тогда смотрела на него с подавляющей в глазах болью и просьбой ни за какие коврижки не оставлять её одну. От звёздочки тогда не вырвалось ни единого упрёка, потому теперь Глеб и боялся зайти к ней в палату. Раннюю молчаливость он мог списать на шок, но теперь, когда она осознала, что именно случилось, по коридору он шёл и наставлял себя выстоять в грозящей буре из её жалящих слов. Глеб открыл дверь неуверенным, медленным движением руки и, не отпуская ручки, сделал шаг внутрь палаты. Взгляд его сразу же нашёл маргаритку. В палате она была одна, укрытая мягким светом ламп и одеялом. Не решаясь сдвинуться с места, Глеб продолжал разглядывать её ноги, на расстоянии считывая их слабость. Маргарита упорно искала его взгляд, но он прятал от неё лицо, опустив голову вниз. На лоб и на щёки упали пряди спутанных волос, за которыми Глеб скрывал ужас на своём лице. Страшно было осознать, что он оказался чудовищем, причинившим боль любимой. — Почему ты не подходишь ближе? — в её голосе дрожь выдала опасение с головой. — Я так хочу к тебе прикоснуться, но ты… ты стоишь слишком далеко, и мне не дотянуться до тебя рукой. Будто в подтверждение своих слов Маргарита вытянула руку вперёд и, чуть приподнявшись, насколько позволяла боль, пальцами потянулась к нему. На глазах выступили слёзы прежде, чем она легла обратно, только руку всё так же тянула вперёд. От напряжения у неё стали дрожать пальцы. Вобрав нижнюю губу в рот, что свидетельствовало у него о приятии тяжёлого решения, Глеб прикрыл за собой дверь и направился к её кровати. — Прости, любовь моя, — прошептали его губы с превеликим сожалением. Маргарита слабо улыбнулась, после чего схватила его за руку, немного потянула на себя, и Глеб безропотно опустился на колени. Напрасно пытался он спрятать от неё свои глаза, потому что «сероглазка» всегда добивается своего. — Прощаю, — ответила она, ведя рукой вверх по плечу и наконец касаясь его щеки. — У меня сейчас нет сил выяснить с тобой, что тогда случилось. Я лишь хочу, чтобы ты знал, что всё хорошо. Я тебя прощаю, — говорила она, гладя большим пальцем ему скулу. Глеб поднял на неё глаза, и в них маргаритка заметила предательскую влагу. Она с облегчением выдохнула, понимая, что он такой же человек, как и она, и тоже испытывает боль. — Так приятно прикоснуться к тебе. У неё дрогнул голос, и она поспешила умолкнуть. Движение её пальцев было хоть и уверенным, всё же слегка вялым, будто маргаритка не претендовала на власть. Действительно, она не жаждала подчинять. Ей лишь хотелось ощутить его тепло, прикоснуться к коже и убедиться, что он жив. Сейчас для неё это было заветом. Глеб не смел ей противиться, хоть для него это и было пыткой. Он стойко держался, почти не шевелясь и не чувствуя, как стали затекать колени из-за твёрдой поверхности пола. — Я у тебя кое-что попрошу, — заговорила Маргарита, глядя на него устало, но с любовью. — Не позволяй себе превратиться в пустоту. Прошу тебя, Глеб, не позволяй. Я всё ещё хочу твоей любви, — жалобно просила она шёпотом, пока пальцы её гладили его по лицу, убирая пряди со лба. — Я хочу, чтобы твоё сердце любило меня, а не терзалось и мучилось. Она ждала от него ответ, казалось, вечность, когда на деле прошло не больше двух минут. Этого времени хватило, чтобы мир у Глеба рухнул в очередной раз. Маргаритка будто была мастерицей в этом деле, потому что за последнее время только этим и занималась. Прикосновения её отзывались у него на коже покалываниями, но он всё равно тянулся к её пальцам, желая получить больше ласки. — Почему ты молчишь? Не хочешь обещать мне? — сердце её, казалось, упало от подобной догадки, что испугом отразилось на лице. — Хочу, — заверил её Глеб горячо. — Только я не знаю, если буду в силах выполнить его. — Хорошо. Об этом мы тоже поговорим позже, — была вынуждена согласиться Маргарита с трудом. Она видела, как сильно он был раздавлен случившимся, и давить не хотела. — Ты не знаешь, где мои вещи? Можешь найти мой телефон и написать родителям, что я не приду домой. Напиши им, что я с тобой, так им будет спокойнее. Глеб кивнул, точно зная, что напишет им, а утром сам отправится к ней домой и во всём признается. Пусть его осудят, но только это будет честно и заслужено. Пальцы маргаритки как раз коснулись кончика его носа и губы, и, потянувшись вслед, Глеб поцеловал её ладонь. — Останешься со мной ещё немного? — с надеждой в голосе спросила она, опуская руку на кровать. — Устала просто. — Да, моя маленькая. Я побуду с тобой, — беря обе её ладони в свои, он поцеловал костяшки её рук. — Это ведь не прощание, верно? У меня ощущение, будто ты хочешь меня покинуть, — не сдержавшись, маргаритка дала волю слезам. Глеб среагировал моментально, потянувшись к её щекам и стирая солёные капельки ладонью. — Отдыхай, — попросил он её ломким голосом. Он остался рядом с Маргаритой до глубокой ночи, простояв на коленях, пока медсестра не выгнала его из палаты. Как сторожевой пёс, Глеб охранял её сон от кошмаров, прекрасно понимая, что единственным её кошмаром был он сам. Её кровь до сих пор чувствовалась на руках, обтекая пальцы, как перчатка из скрипучей кожи. Он не раз задумывался, чем же была кровь на самом деле. Может, то был разлитый лак из флакона, что тягучей микстурой смородинного цвета с мельчайшими вкраплениями белого гонялась по телу туда-сюда? У маргаритки кровь была совсем другой, отличной от той, что он видел раньше. Она казалась ему слишком насыщенной и измятой, как бывает измято покрывало из шёлка, и каждая складка порождала страшные тени и неизвестность, в которой желаешь утопиться. Её кровь шумела у него на пальцах, пока Глеб не вытер руки о штаны и на коже не остался размазанный след. Прикасаясь сейчас к ней, он всё гадал, какими были её ощущения. Было ли ей приятно? Будь она сейчас в сознании, то одёрнула бы руку? «Что бы ты сделала, маргаритка, не будь ты сейчас такой слабой?»