Луна не светит, солнца нет!

Ангел и представить себе не могла, с каким тяжёлым сердцем Глеб отправился к её дому утром следующего дня. Часы ещё не пробили девять, а он уже чувствовал себя полностью разобранным на детальки, собрать которые ему никак не удавалось. Причина крылась в том, что Глеб и не желал возвращать себя в прежнюю форму, наоборот, всё глубже погружался в сожаления и терзания, находя их расплатой за причинённую маргаритке боль. Пока что в мире, где всё так быстро менялось, вечным оставалась лишь верность, и Глеб был ей верен, о чём свидетельствовало отдалённое представление незабудок в сознании. Только эта верность не спасала его от мысли, что будет лучше, если он отдалится от Маргариты хотя бы на некоторое время, на столько, на сколько сможет выдержать. Последние минуты, проведённые в её палате, были наполнены размышлениями, что собой представляют отношения, пропитанные непрощением и сожалением. Глеб чувствовал себя грязным преступником, которому никогда не добиться искупления своих грехов. Его, наверное, за это следовало распять, а может казнить на электрическом стуле, или повесить, а то и вовсе расстрелять, но гильотина тоже бы сгодилась, — любой способ был бы пригоден, если бы только обещал ему, что после он почувствует себя легче. Впервые находясь в столь затруднительном положении, Глеб видел себя фигурой шаткой и лишённой центра притяжения. Будто нарушая все законы физики, он парил где-то в воздухе, позволяя воздушной стихии пронизывать его холодными ветрами, развивать его плоть, как истлевшие страницы стариной книги. Мысли представляли комок, который не распутать, да и не утопить, одним словом, никак не избавиться, что ещё больше накрыло его безысходностью и отчаянием. Влад поддержал его в решение поговорить с родителями маргаритки и рассказать им правду. Он понимал, что это будет финальным шагом в их отношениях, потому как родители точно запретят дочери общаться с больным на голову человеком. Глеб не в первый раз сталкивался с подобным со стороны старшего поколения, которое зачастую вешало на него ярлык опасного наркомана. Кажется, недавним событием он только доказал правдивость этих слов, хоть в крови его и не нашли бы и капли запрещённых веществ. Только эта его тёмная сторона, которая застила ему глаза пеленой, и впрямь походила на дурман, от которого он зависел неисправно. Со своими родителями у Глеба были натянутые отношения, и вот теперь он был уверен, что своим признанием выстроит ещё одну натянутость, которая будет стоить ему многих сил. На пороге её семьи он появился с такой бледной кожей и болезненным взглядом покрасневших глаз, что Татьяна Борисовна не на шутку испугалась. Переживая о его состоянии, она помогла ему дойди до кухни, где усадила за стол. — Глеб, что с вами случилось? У вас слишком тревожный вид, — ей передалась его нервность, которая выразилась в пролитой из кружки воде. — Вы меня пугаете, если честно. У вас всё хорошо? Татьяна Борисовна вытерла разлитую на столе воду и, собравшись, всё же протянула ему кружку, на этот раз предупредительно наполненную лишь на половину. Молчание заставило её перебрать в голове ужасное количество сценариев, что могло случиться что-то чудовищное. В ногах зародилась слабость, и она опустилась на стул напротив Глеба. — А ваш муж дома? Мне бы хотелось кое-что рассказать вам. Будет лучше, если вы, — Глеб тяжело сглотнул, уставившись на свои руки. Пальцами он сжимал всё те же пропитанные кровью Маргариты джинсы. К горлу подступила тошнота, но он вовремя взял над собой контроль. Это ведь всего лишь кровь, верно? К подобному стоило уже привыкнуть. — Это касается вашей дочери, поэтому будет лучше, чтобы ваш муж был здесь. Прошу вас. На кухне вскоре появился и Леонид Петрович, потирая глаза. Его пришлось разбудить, несмотря на то, что он не спал полночи, мучаясь от злобного предчувствия, будто его семье грозила беда. Он был в пижаме, поверх которой накинул халат в зелено-чёрную полоску. Только теперь Глеб заметил, что и жена его выглядела по-домашнему тепло, одетая в растянутый свитер и спортивные штаны с несколькими свежими каплями масла. Татьяна Борисовна как раз готовила завтрак, проснувшись по обычаю раньше всех, и на кухне царил запах яичницы с помидорами и сыром. Глубоко вдохнув, Глеб вновь почувствовал, что его вот-вот стошнит. — Ну и что же такого случилось? — вставая позади жены, Леонид Петрович походил на хищную птицу, готовую защищать своё семейство. Верно, его до сих пор не отпускало предчувствие беды, заставившее насторожиться пуще прежнего. — Не томите, Глеб. — Маргарита в больнице, — выдавил он из себя хрипло. С губ Татьяны Борисовны всё же успел сорваться возглас прежде, чем она прикрыла рот ладонью. Лицо её сразу сделалось мрачным, хоть через окна весеннее солнце, стараясь во всю, ярко светило. Колени ныли, но он не обратил на это ровным счётом никакого внимания. Опустившись перед родителями маргаритки на колени, Глеб не смел взглянуть на них. Только демоны внутри него подняли свои головы вверх, чтобы затем сразу же опустить вниз, почувствовав стыд и раскаяние за содеянное. — Это случилось по моей вине, — признался он. — Вы… ты её?.. это ведь не так? Моя дочь… — у Татьяны Борисовны дрожали губы, и она с большим трудом могла вымолвить хоть что-то связное. Только Глеб её прекрасно понял. Он покачал головой, отметая догадку, будто он её изнасиловал. На секунду он задумался, что было бы хуже: возьму он звёздочку силой, или пронзи он её плоть ножом ещё раз? Какое зло бы выбрала она сама, предоставь он ей такой выбор? А затем пришло осознание, что выбора такого и не существует вовсе, потому что теперь маргаритка перестала быть его, значит, ему больше не подобраться к ней. — Это связано с секретом, который она пыталась раскрыть? — предпринял попытку прояснить ситуацию Леонид Петрович. Руками он сжимал плечи жены, придавая ей силы и призывая тем самым успокоиться. — Рита в последние дни очень сильно переживала из-за этого, ходила сама не своя. Она сказала, что вы скрываете от неё что-то плохое. — Да, — виновато согласился Глеб, ещё ниже опуская голову. В глазах его собрались слёзы, стоило ему представить, сколько мучений пришлось вынести Маргарите. Это наводило его на уже знакомое чувство безвыходного положения. — Она слишком сильно давила на меня, пытаясь докопаться до истины. Я не знал, как успокоиться, и стал… я стал носить с собой нож. Она была с Богданом, когда я нашёл её, между нами завязалась драка, и я… — Ты зарезал мою дочь?! — взревела Татьяна Борисовна не своим голосом. Она вскочила с места, скинув с плеч руки мужа. Ей уже было плевать, что Глеб и так заявился к ним с ссадинами на лице, потому что к ним она добавила новую. Удар у неё был сильным, и, пошатнувшись, Глеб упал на пол, распластавшись безобразной фигурой. — Таня! — осадил муж её от нового удара. — Дай ему всё рассказать. — Мам, пап, что здесь происходит? — на кухне появился Никита, почёсывая затылок и ещё больше превращая волосы в гнездо. — Это ещё кто? Риткин парень, что ли? — Никита, уведи маму к себе, — строгим тоном попросил сына отец. — Ей сейчас будет лучше с тобой. Я со всем разберусь, Таня, а потом мы вместе поедем к Рите. — Но, Лёня, ты не можешь так просто отослать меня, — стала протестовать женщина, злобно сверкая глазами. — Она моя дочь! Моя дочь, которую этот паршивец заставил страдать. Никите пришлось увести её силой к себе в комнату и напоить успокоительным. Он уже хорошо знал отца и в такие моменты откровенно побаивался его спокойствия, которое стоило ему многих сил. Уж лучше бы он кричал и плакал, как мать, потому что его способность держать себя в руках приводила в ужас. Именно этот ужас и испытывал Глеб, вновь вставая на колени перед мужчиной. Он чувствовал, что Леонид Петрович был из его породы, но в то же время он был другим, он был выше его самого. Внутренние демоны признали в мужчине пример подражания. Леонид Петрович как будто постарел за последние минуты сразу на несколько лет. Морщины на его лице стали ещё более заметными, особенно те, что залегли возле уголков глаз. Он устало опустился обратно на стул, точнее рухнул на него, как если бы к поясу был привязан мешок с землёй, который и утянул его вниз. Земля всегда тянулась к земле. — Вставай, — обратился он к Глебу, — и расскажи мне всё, как и подобает мужчине. Своими сожалениями ты ничем уже не поможешь. Глеб колебался, но под тяжёлым взглядом главы семейства поднялся с колен. Одного робкого взгляда на мужчину хватило, чтобы понять, что своим характером Маргарите стоило сказать спасибо отцу. От них обоих исходила энергетика, вынуждающая внутреннюю темноту Глеба чувствовать себя неуютно. — У меня странное ощущение, будто мои руки до сих пор в её крови. Я пытался отмыть их в больнице, но не получилось. Она будто живая, имеет свою силу и мысль, и, как бы я не прогонял её, она всё равно возвращается. Её кровь всё время у меня перед глазами, — дрожащим голосом произнёс Глеб, чувствуя, что руки стала бить крупная дрожь. Недолго думая, Леонид Петрович поднялся со своего места и притянул жалкую фигуру Глеба к себе. Он держал его насильно, опусти руку ему на затылок и не давая вырваться. Секунды борьбы окончились для Глеба проигрышем, и по щекам у него потекли слёзы. — Всё хорошо, сынок, всё хорошо, — успокаивал его Леонид Петрович. — Избавься от этой боли, выгони её из своей души. Прикажи ей уйти, ты можешь, я знаю. — Я чувствую себя ничтожным, настоящим отбросом общества, — возразил Глеб, сглатывая острый ком боли. — Это неправда, — ещё сильнее прижимая его затылком к своей груди, спокойно ответил Леонид Петрович. — Рита бы никогда не полюбила слабого человека. Запах Леонида Петровича обладал каким-то магическим свойством, вдыхая который можно было найти успокоение. Слова его были тихими, точными, но опасными, что свойственно было правде. В его отеческий голос хотелось зарыться, как в берлогу, где всегда тепло и безопасно, а ещё пахнет опрелыми листьями, что подверглись гниению. Для Глеба его объятия стали спасительными, позволив ему успокоить бешено стучащее сердце и заткнуть боль, что грозила его разорвать изнутри на части. Когда он более-менее успокоился, Леонид Петрович усадил его за стол на прежнее место. Взглянув на него, для себя он вынес, что Глебу было свойственно слишком глубокое, а оттого и болезненное самокопание, которое нередко могло привести к ложным выводам. Своим видом потерянного мальчика он вызывал в мужском сердце сочувствие и желание помочь, а не упрекать, пусть ему и было больно за дочь. — Расскажи мне обо всём, — сев напротив, попросил Леонид Петрович. — Это поможет тебе избавиться частично от боли. Ты в безопасности, Глеб. Не бойся, всё, что ты сейчас скажешь, останется между нами. — Хорошо, — согласился он, упорно не желая смотреть на свои руки. Он по- прежнему боялся увидеть на них кровь маргаритки. — Я ненавижу себя за то, что сделал прошлым вечером. Мне не даёт покоя мысль, что я должен наказать себя за это. А маргаритка вот держалась молодцом. Я разговаривал с ней, и она сказала, что всё также ждёт меня, ждёт моей любви. Но, кажется, после случившегося, я больше не достоин её, — с грустью заключил Глеб, понижая свой голос. — Как бы не было велико сейчас твоё желание скрыться от неё под панцирь, лучше не делай этого, — подметил Леонид Петрович, для себя понимая, что Глеб поступит с точностью да наоборот. — Упрямство и гордость Риты не знают границ. Она упрямо верит в тебя и гордится, что ты с ней, поэтому она не откажется от тебя. Ты не похож на человека, которому приносит радость боль других. Так почему у тебя был нож? Глеб растерялся, не зная, что ответить. Себе он повторял, что холодное оружие было способом успокоиться и почувствовать себя в безопасности. Но так ли это было на самом деле? Сейчас у него перед глазами выскочил этот самый нож в крови его любви, валяющийся на полу в машине, но речи о покое и безопасности и быть не могло. Наоборот, сейчас оружие несло в себе опасность, от которой хотелось держаться как можно дальше. — Порой люди настолько сильно выводят меня, что я теряю над собой контроль, — начал неуверенно Глеб. Он знал, что этот разговор останется только между ними, но признаваться в своих ошибках было не так уж просто. По мере того, как он говорил, ему казалось, должно наступить облегчение, но всё было не так. С каждым словом он ясно чувствовал, как петля на его шее затягивалась туже, грозясь задушить его. — Я перестаю ценить их жизнь, и последствия меня тоже перестают заботить. В такие моменты я ощущаю себя никем, будто у меня нет имени. Я словно растворяюсь в гуще темноты. Она поглощает меня, скрывает, позволяет творить ужасные дела, а потом выплёвывает меня в жизнь без капли сожаления. Я не хотел причинять боль Рите. Она пыталась разнять меня и Богдана, а я уже утратил над собой контроль, поэтому и воткнул в неё нож, — Глеб ненадолго замолчал, вдруг открывая для себя, что впервые пытался проанализировать случившееся. До этого у него были одни лишь факты, но теперь ему хотелось понять мотив своих поступков и узнать, откуда же именно к нему пришли сожаление и разочарованность в самом себе. — Меня никогда не интересовали судьбы людей, которым я делал больно. Только с Ритой всё по-другому, и это пугает меня, ставит в тупик и заставляет сейчас держаться от неё как можно дальше. В своих глазах я монстр без души и сердца. Как она только смеет думать, будто я могу любить? Это ведь безумие! — Такова обратная сторона любви, Глеб. Это не только дарить цветочки, вместе заводить детей и праздновать юбилеи. Любовь очень коварная штука, и ты это только что понял, — горько усмехаясь, Леонид Петрович поднялся со своего места. Он подошёл к Глебу и опустил руку ему на плечо, ощутимо сжимая, чем заставил сосредоточить на нём внимание. — Перестань делить себя на хорошего человека и человека из тьмы. Тогда ты перестанешь быть призраком, поверь мне, тогда ты станешь реальным. Он оставил его одного, ошеломлённого и потрясённого до глубины души. Когда Глеб очнулся и думал спросить, откуда ему было известно, что именно призраком он себя и ощущал, о Леониде Петровиче напоминал лишь лёгкий аромат. Поспешно покинув квартиру, пока семья была занята сбором вещей для Маргариты, он чувствовал, что всё стало ещё запутаннее, но теперь это, наконец, возможно было решить. Нужно было лишь задавать самому себе правильные вопросы и перестать бежать от того, кем его душа хотела быть на самом деле. В машине Глеб взглянул на свои руки, и кровь маргаритки впервые перестала терзать его так, как это было ранее. Было ли это игрой, или ещё каким-либо фокусом, но ему показалось, будто её кровь впитывалась ему в кожу, желая добраться до его собственной крови, смешаться и стать единым. «Вот и мне тоже нужно стать единым», — заключил Глеб, выезжая со двора. Далее потянулись не чёрные, но бесцветные дни. В них не было абсолютно ничего, что могло бы хоть как-то взбодрить Глеба или привести его в чувства. Его преследовала мысль, что сколько бы сил он не потратил, ему так и не удастся собрать себя воедино, и до конца дней метаться ему между двумя мирами, живя без уверенности, что наступит минута и он поцелует маргаритку. Теперь, пока состояние его было подвержено огню, Глеб опасался встречи с ней, всё боялся, как бы это не спровоцировало очередную кровь. Не вняв совету её отца, Глеб зарылся в панцирь из музыки. Понимая, что сейчас он всего лишь пожинал плоды своих трудов, он пытался понять, где именно оступился, свернул не туда и позволил тьме столь сильно разрастись в нём, что в итоге это обернулось настоящим злом не для него, а для его любимой. Мысли его, как и мазки маргаритки на стене, были хаотичными, отчего и тональность мелодии, что он играл на гитаре, прыгала то от тихого, то до громкого звучания. Настроение сменялось быстро, как ветер. Порой он играл что-то чистое, как мартовское небо, а потом серебряные тучи приносили в его мир снег с дождём, и губы его белели от усилий сыграть душераздирающий мотив. Как бы Влад не старался, помочь другу ему не удавалось. Глеб редко отвечал на его звонки, но если и брал телефон в руки, то по большей части отмалчивался. Юля пару раз приходила к нему в гости, но безрезультатно. Она понимала, что ей были не рады, а навязываться не желала, поэтому со скрипящим сердцем вынуждена была отступить. Внутри него господствовал бедлам, да и ощущение было у Глеба, будто он оказался в Бедламе елизаветинской эпохи. Часто повторяя себе, что быть одному ему уже не впервой, сердце его всё равно тянулось к маргаритке. Всё его естество скучало по ней, требовало доводя Глеба до агонии, встречи с ней. Он запрещал себе смотреть на её фотографии, вместо этого рисуя её образ у себя в голове с такими точными деталями, что можно было только подивиться. В большинстве случаев маргаритка представала перед ним радостная и тихая с выражением восхищения на лице. Она была такой открытой и яркой, что Глебу стоило только сделать к ней шаг навстречу, как она бы распахнула для него свою грудную клетку и отыскала место прямо в своём сердце. Но это только у него в голове хранился портрет счастливицы, потому что в жизни Маргарита неисправно грустила. Лицо её осунулось, и, казалось, что март своими жестокими ветрами и дождями обосновался прямо у неё в глазах. В больнице она провела несколько дней, едва отлипая от окна, через стекло которого высматривала Глеба. Отец говорил ей, что Глеб приходил к ним домой и сам рассказал о случившемся, но их разговор наедине утаил. После этого маргаритка на пару с драконом молилась о встречи с ним, посылая в пустоту просьбы: — Пожалуйста, Глеб. Почему ты не приходишь? Без тебя здесь очень одиноко. Я так скучаю по тебе!.. Одним вечером Татьяна Борисовна привезла дочери продукты и застала её, сидящей на подоконнике. Фигура её при этом показалась матери такой маленькой и глубоко несчастной, что она тяжело вздохнула. Маргарита медленно повернула голову и посмотрела на мать таким взглядом, что у неё сразу сжалось сердце. — Ты до сих пор ждёшь его, — была вынуждена признать Татьяна Борисовна. — Похоже, мне придётся смириться с этим и перестать отговаривать тебя оставить его. Маргарита посмотрела на неё с сожалением. Она понимала, что этим решением причиняла матери боль, но стоило её родителям только появиться в больнице, как она твёрдо заявила о своей позиции не покидать Глеба ни под каким предлогом. — Папа сказал, что он обязательно вернётся, — с надеждой сказала маргаритка. — Меня пугает лишь то, что мне уже не хватает терпения. Я понимаю, что ему нужно время, и папа тоже говорит мне об этом постоянно, но только… — она подавила в себе крик отчаяния и проглотила его, скормив дракону. — Без него я будто разваливаюсь на части, и я не уверена, что меня надолго хватит. — Врач, сказал, что тебя выпишут послезавтра, — маргаритка на это лишь кивнула, как болванчик. Богдан, заходившей к ней утром, уже сообщил ей эту новость. — Ты пойдёшь к нему? — Не знаю, — рассеянно ответила Маргарита и отвернулась обратно к окну. — Я не хочу сильно давить на него, но при этом меня разрывает от желания быть с ним рядом. Ощущение, будто мы с ним на грани хаоса. После выписки из больницы Маргарита провалилась в пучину. Сон не желал приходить к ней в ночи, и крики в своей голове она заглушала громкой музыкой в наушниках. Дракон внутри неё всё время скалил зубы, готовый кусаться. В минуты, когда сон находил её, «сероглазке» часто снилось, что она тонет в собственной крови, отчего дракон приходил в ярость. Он пытался кусать саму кровь, только бы защитить хозяйку, за что она после благодарила его и одаривала мягкой, вымученной улыбкой. Подолгу стоя перед зеркалом в своей комнате, Маргарита рассматривала свою рану. Швы ещё не сняли, поэтому место приходилось обрабатывать специальным раствором и заклеивать пластырем, которые ей выдали в больнице. По вечерам она снимала пластырь, чтобы обработать рану и так и застывала перед зеркалом. Мысль, что останется шрам, её не волновала. Она не злилась на Глеба, что он оставил ей этот знак, так как прекрасно понимала, что это была расплата. В тот вечер ей действительно удалось спровоцировать его, а подобные выходки без цены никогда не обходятся. Она смогла приоткрыть занавес его тайны, но понять её до конца всё же не была в силах — для этого требовалось поговорить с самим Глебом. «Но он всё равно для меня самый хороший, дракон. Я сердцем чувствую, что он не желал мне зла. Это была ошибка». Немного отвлечься помогали разговоры с Владом. Они созванивались всего пару раз, но от этого ей явно становилось лучше. Глаза маргаритки начинали поблескивать, так что дракон готов был заурчать как кот от довольства, что хозяйка шла на поправку. Влад непременно просил маргаритку простить Глеба и не держать на него зла, как будто её заверения, что с этим проблем нет, было недостаточно. Это настораживало её, давая понять, что был ещё один секрет, который пока ещё сокрыт от неё, но теперь она не желала гнаться за ним. Пока что все её заботы сосредоточились на том, как вернуть Глеба, а с секретами она уж как-нибудь разберётся потом. — Ты только не отчаивайся и не впадай в панику, — просил её Влад. — Он обязательно вернётся к тебе, я точно знаю. — Глеб сам сказал тебе об этом? — подловила его Маргарита, приподнявшись на подушках. — Нет, не сказал, — признал Влад, — но мне и это и не надо. Глеб любит тебя как никого другого. Долго без тебя ему не протянуть, поэтому он скоро объявится у тебя на пороге. Сейчас он пытается побороть своё чувство вины, и как только с этим будет покончено, то он вернётся к тебе. — Хотелось бы, чтобы это случилось уже завтра, — со вздохом ответила она, уставившись в потолок и сбив плед к изножью кровати. — Потому что я уже на пределе и в любой момент могу сорваться к нему. После этого разговора она ещё долго лежала на кровати и глядела в потолок, гадая, о чём сейчас думал Глеб. А думал он тогда о её глазах. Всё гадал, каким будет взгляд Маргариты через несколько лет. Найдёт ли он в её глазах осуждение за нанесённую ей рану? Да, сейчас она говорила о прощение, но будет ли это реальным через тридцать лет? На одном терпении отношения не построить, да и любви тоже не хватит. Обязательно что-то сломается, уйдёт страсть, и на поверхность тогда всплывут упрёки и скандалы. «Стоит ли обрекать друг друга на такую жизнь?»