Луна не светит, солнца нет!

Ангел даже не вздрогнула, услышав последние слова, да и дракон внутри никак не насторожился. Они не знали, чем именно объяснить столь тихую реакцию на слова Глеба, но догадка всё же была и заключалась она в том, что они доверяли ему безгранично. Внутри им что-то подсказывало, что слова те можно было интерпретировать по-разному, поэтому им ничего, кроме как набраться терпения и выслушать его историю, не оставалось. Желая хоть как-то поддержать его, Маргарита одной рукой продолжила гладить Глеба по голове, а второй накрыла его сцепленные вместе пальцы. От этого её жеста у него тут же скрутило нутро, да пришлось так сильно сцепить зубы вместе, только бы не завыть от раздирающей боли, что внутренняя полость щёк оказалась прикушенной. Глеб был благодарен ей за то, что она своими касаниями сохраняла ему рассудок: когда речь заходила о его друге, его самым непостижимым образом всегда уносило в мир ирреальный, состоящий из одних терзаний и предъявлений вины. Чтобы остаться в одном мире с маргариткой, он старался вслушиваться в её дыхание, пусть это и пугало. Начни она дышать учащённо, как Глеб разгадал бы в этом отвращение и мерзость к нему самому, за что опять бы принялся себя корить. Пока что Маргарита держалась молодцом, а потому и он сам хранил за собой право держать ситуацию под контролем. Только когда он заговорил, голос его стал дрожащим, а вдохи и выдохи издавали какие-то свистящие звуки, подобно закипающему чайнику. Глеб решил начать издалека, желая сделать картину более полной, да и объяснить тем самым отношения со своей семьёй. Он перенёс маргаритку в годы своей подростковой юности, которые были наполнены частыми ссорами на кухне. — Это моё последнее слово, Глеб! Ноги этого оборванца не будет в моём доме! — гремел голос отца, чуть ли не касаясь выкрашенного белой краской потолка. — Не смей так говорить о моём друге, — Глеб тут же вскочил на ноги, опрокинув стул. Сидеть за одним столом с человеком, в котором он разочаровался, больше не было желания. — Паша не виноват, что родился не в самой лучшей семье. Не его вина, что его предки лакают алкоголь литрами и не смотрят за ним. Ему тоже нужен дом! Только глава семейства был неумолим. Этого Пашу, с которым снюхался его сын, он на дух не переносил. Конечно, его учили, что бедность — это не порок, но пусть эту мораль оставят для святых. Он же предпочитал жить в семье, где не нужно бояться пропажи ценных вещей или вшей. Кажется, если он хорошо припоминает, то в прошлом году этого оборванца Пашку поймали на воровстве, правда, мелком. Тогда Геннадий внёс за него залог по просьбе сына и дело замяли, но теперь же просьба Глеба переходила уже всякие границы. — Ты слышал меня, сын, — спокойнее, но всё тем же громовым голосом говорил отец. — Этот… Паша не будет жить в моём доме. Пусть поищет родственников, у которых он сможет обосноваться на время очередного запоя своих родителей. — Почему ты такой жестокий? Я тебя совсем не узнаю, — поражённый, Глеб даже сделал несколько шагов назад. Сложившаяся ситуация отзывалась в нём тошнотой и ненавистью к самому себе за подобное бессилие. Оказалось, в мире взрослых всё решал лишь статус, и больше ничего. — А ты, мам, что скажешь? Ты обещала мне, что будешь на моей стороне. Почему же молчишь сейчас? Стоило ему только посмотреть на мать, стоящую возле плиты с кухонным полотенцем в руках, как всё стало ясно. На её лице отразилось сожаление, но менять своего решения она не собиралась. Вместо этого она покачала головой, призывая этим и сына прекратить так рьяно сражаться за своего друга. Мир жесток, полагала она, и будет проще, если Глеб научится этому в семье, а не на улице. Признаться, у него были большие надежды на поддержку матери. Когда у Пашки возникли проблемы в семье, и он искал, у кого бы перекантоваться пару дней, пока родители бесятся от выпивки, Глеб первым делом обратился к матери. Она была, в отличии от отца, не столь строгой, да и признать, могла даже в некоторых ситуациях изменить его решение. Именно на это Глеб и надеялся сейчас, учитывая, что она пообещала ему быть на его стороне. Жаль, он не учёл, что сторону можно и сменить. — Пока ты живёшь в нашем доме, Глеб, ты будешь делать то, что говорим тебе мы с матерью. Это только пойдёт тебе на благо, — отец придвинул к себе тарелку и как ни в чём не было продолжил ужин. — Пройдёт лет двадцать, и ты ещё скажешь нам за это спасибо. Это было последним, что он услышал по пути в свою комнату. Глеб уже знал, что найдёт там своего младшего брата, который прятался у него на кровати под одеялом. В последнее время ссоры и скандалы в их доме стали частыми гостями, и дети, эти ранимые души, искали утешения друг в друге. — После того случая я огородился от своих родителей. От отца я ждал подобной реакции, но вот мать посчитал предательницей, — вцепившись в колено маргаритки пальцами, Глеб сжал его со всей силы. Она стиснула губы в полоску, но не издала ни единого звука, всё так же продолжая гладить его по волосам. — Она обещала мне, что будет на моей стороне, что защитит, а по итогу предала. Я до сих пор не могу простить её за это, — последнее он выговорил глухо и смертно, зарываясь носом ей между бёдрами. Подобные ситуации для маргаритки были чужды. Конечно, и в её семье были ссоры, отец частенько что-то запрещал ей с братом, но всё проходило в куда более мягкой обстановке. Ей вспомнился случай, когда Никита в детстве притащил в дом блохастого щенка с улицы, и Леонид Петрович, как бы он не фыркал вначале, первым вызвался искупать его. Тогда ещё оказалось, что щенок был вовсе не чёрным, а белым, и пока дети были в школе, то гулять с ним приходилось Татьяне Борисовне. Сопоставляя это с тем, что рассказал ей Глеб, она с драконом предположила, что у них никогда не было домашних животных. — Твоя мать звонила тебе на Новый год, — вспомнила Маргарита и свела брови вместе, пугаясь своей догадки. — Вы общаетесь только по праздникам? — Да, и после этого ужина я бы предпочёл, чтобы так было и впредь, — отозвался Глеб тихо. В интонации его голоса Маргарита проследила стыд. Как и для самой «сероглазки» мать, в его понимании, была олицетворением заботы, нежности и поддержки, только вот его собственная оказалась далека от этого идеала, чего он и стыдился. Глеб намеренно опустил описания своих родителей, желая оставить их образы в тёмном колодце. Приобрети они хоть какие-нибудь черты, как стало бы вконец невыносимо переживать ту ситуацию, пусть и на словах лишь. Тогда в комнату ушёл не просто обиженный на весь мир подросток, но разочаровавшийся в своей матери сын. Свою боль и обиду он до сих пор хранил в себе, лишь в редких случаях позволяя им выбраться наружу. — Твои родители совсем другие. Они вообще не похожи на моих, постоянно считающих, что знают всё лучше всех. Я даже завидую тебе в этом, маргаритка, — беря себя в руки, Глеб выровнял на несколько секунд дыхание. — Ты поэтому согласился на ужин с семьёй? Из-за моих родителей? — Больше да, чем нет. Я думал, мы сможем поговорить обо всём как взрослые люди и, наконец, перестанем посылать подарки на день рождения курьером. Но я лишний раз убедился, что они остались всё такими же закостенелыми приверженцами высшего света, — по его ядовитому тону стало ясно, что продолжать говорить о семье Глеб не собирался. Давить Маргарита не стала. Вместо этого она с драконом принялась ждать, когда он сам будет готов заговорить. Непонятно почему, но ей было больно за его прошлое, изменить которое маргаритка была не в силах. Это-то и заставило её взять с себя слово, что она обязательно позаботится о Глебе, окружив его любовью и теплом, даже если далее он скажет нечто поистине чудовищное. Она чувствовала, как порой сотрясалось его тело, когда он с великим трудом пытался сделать более-менее ровный вдох. От этого в Маргарите просыпалось желание убаюкать его, как маленького ребёнка, соорудив вокруг него защитный кокон. Нервы уже были на пределе, хоть он только начал свою историю. Чувство собственного бессилия до сих пор душило его, парализуя любые проявления здравого смысла. Что мог сделать подросток, чтобы защитить своего друга? Глебу тогда казалось, что стоит ему попросить у родителей помощи, как, подобно в сказке, добро победит зло. Оказалось только, что злом были и его родители тоже, а не один только мир вокруг, а сам он оказался бессмысленным и гадким самому себе. — После того случая я окончательно убедился в своей затеи покинуть родительский дом, — от долгого молчания голос у него совсем стал сиплым. Маргарита вздрогнула, успев привыкнуть лишь к шуму его дыхания. — Паша учился выживать на улице, и он выживал. Это убедило меня, что я вполне смогу обойтись и без родителей. Когда мой отец стал говорить, что я позорю его, общаясь со шпаной, я ушёл из дома. И знаешь, что случилось дальше? Меня приютил мой друг, — со слезами на глазах признался Глеб. Это до сих пор отзывалось раной по его сердцу, задевая самолюбие. — У него тогда ничего не было, но он всё равно приютил меня. Я до сих пор виню себя за то, что не смог сделать для него тоже самое. Спрессованный родителями, я так и не смог настоять на своём и защитить его. — Не стоит взваливать все грехи мира на себя, Глеб. Возможно, ты не оправдал надежд своего друга, но ты и не предавал его, — Маргарита попыталась успокоить его и, взяв его руки в свои, сжала ему ладони. — Мне до последнего кажется, что я мог сделать что-то ещё. В этом Маргарита уследила его желание опекать её всевозможными способами. Стоило ему однажды почувствовать себя беспомощным, как теперь Глеб делал всё, чтобы исключить подобную возможность, наплевав, что из-за его действий кто-то другой мог ощутить своё бессилие. Раньше она всё время пыталась оспорить подобное положение вещей, боролась и кусалась, а потом смирилась, и вот теперь после услышанного, наконец, приняла. Её запах имел чудотворное действо на него. Чистый, сладкий аромат имел свойство не только ускорять сердцебиение, но и замедлять ток крови. Именно в последнем Глеб и наждался сейчас, в минуту, когда его кризис достигал апогея. Развернувшись к ней лицом, он мельком взглянул Маргарите в глаза. Это продлилось всего лишь секунду, но ему стало куда легче. Приметив в ней прежнюю теплоту, на сердце ему стало чуть легче. Глеб обнял её крепко- крепко, обвив руками спину, а ноги подтянул к её бёдрам, коленями касаясь таза. В его позе эмбриона маргаритка прочитала просьбу о защите и незамедлительно принялась вновь гладить по волосам одной рукой, а вторую опустила ему на спину между лопатками. Улица привила Паше любовь к опасным увлечениям, среди которых были гонки, а вот уже он научил любить это и Глеба. У него была своя компания, с которой он перебрался в Питер. В Москву Паша почти не приезжал, поэтому Глебу приходилось мотаться между двумя городами, несмотря на частые концерты. Не желая повторять ошибку, он теперь не жалел себя, хоть и уставал смертельно от переездов. В то время он как раз познакомился с Владом, который не раз говорил ему, что в таком темпе долго не продержаться. Видимо, Вселенная, услышала это и решила взять всё в свои руки, оборвав дружбу с Пашей. Они встретились за городом, на старой трассе с ямами и трещинами на асфальте. Воздух был свеж и мягок после обедненного дождя, и августовский ветер ласкал загорелую кожу. В тот вечер Паша был в центре внимания, сделав свою первую татуировку. — Ну давай показывай, что ты там набил? — хлопая друга по плечу, шутливым тоном командира требовал Глеб. — Надеюсь, это не та голая баба из порно, что ты смотрел на днях. — Совсем сбрендил? Нахер мне сдалась баба с сиськами нулевого размера? — его возмущению можно было только позавидовать. Голос был звонким и «гибким», способный быть любым. — Я лотос набил себе. В следующем году думаю сменить веру и поддаться в буддизм. Паша приподнял футболку, и парни на левом боку увидели у него обнажённую женщину. Она сидела на камне, подобно русалке, а её длинные волосы развевались на ветру. Стопы же были скрыты резинкой белья, так что пришлось приспустить её, чтобы все смогли по достоинству оценить картинку женщины с почти что детским лицом и нулевым размером груди. — Ну ты и мудак, Пашка! — послышалось от парней. Далее последовали шутки, взрывы хохота и споры, какой будет его следующая татуировка. Только Глеб улыбался по-другому, зловеще приподняв уголки губ. Среди всей их компании он был единственным, кто знал Пашу дольше всех. В этом были свои плюсы, как например сейчас, когда он точно знал, что мог наколоть себе на коже друг. Паша отличался сумасбродным характером и сперва делал, а после думал. Это и нравилось в нём Глебу, которого родители с раннего детства пытались загнать в какие-то рамки, аргументируя это тем, что им виднее. Обладая глубокого карего цвета глазами, Паша, казалось, мог заворожить любого. Даже самая сумасшедшая авантюра в его устах звучала логично и правильно. Из-за этого они, правда, часто попадали в различного рода переделки, но жить от этого было только веселее. Паша придерживался мнения, что без риска жизнь утрачивает всю прелесть, что хоть в петлю лезь. Он был высокого, худощавого телосложения, говорившем о том, что в детстве он явно не доедал. Родители не всегда находили на сына время, был жив, и на том спасибо. Руки его были длинными и непослушными, всё время болтаясь вдоль туловища как две огромные щуки. Зато лицо его было категорией высшего озорства. Глеб не мог припомнить случая, когда его друг был бы унылым. Он мог позволить взгрустнуть себе всего лишь на пару секунд, а после черты его лица ломались под тяжестью заразительного смеха. Паша не ведал понятия ответственности, выучившись на собственной шкуре, что каждый сам за себя. Он с беззаботной улыбкой мог оставить приятеля в беде, сбежав, лишь бы самом спастись. Подобное отношение не пугало, да и не отталкивало Глеба, наоборот, он был благодарен за это Паше. Благодаря ему он наконец познал самостоятельность и перестал рассчитывать на помощь других, имея в своём распоряжении лишь собственные умения, ум и изворотливость. — Владос, ты ещё не передумал? — обратился к нему Паша. — Ты единственный, кто никогда не участвует в гонках. Байка боишься, что ли? — широко улыбаясь, он обнажил неровный ряд нижних зубов. — Так это же не баба, за хуй не укусит. — Среди нас ты единственный, кого укусили за член, — спокойно ответил Влад, прикуривая. Он хоть и был новеньким в их «команде, уже многое успел узнать о каждом. Отойдя в сторону, Влад глубоко затянулся сигаретой, а после выпустил густой клуб дыма. — Он не будет участвовать, и не стоит об этом говорить, — закрыл тему Глеб, садясь на мотоцикл. Ездил он ещё неважно, но остаться в стороне не мог. Вообще сложно было удержаться от предложения Паши, как если бы он обладал даром убеждения. Самым забавным было то, что он сразу предупредил, что затея эта будет опасной, но, видимо, именно на это многие и повелись, точнее все, кроме Влада. Их было человек пять, но заставь Пашу назвать каждого поимённо, он бы всё равно запнулся. Не потому, что у него была плохая память, а просто оттого, что имена их были лишь очередной вереницей имён в его жизни, от знания которых легче жить не будет. Вскоре послышался рёв мотоциклов, кто-то выкрикнул, что пора, и через пару секунд Влад остался докуривать сигарету в одиночестве. Ночь была светлой, и лунный свет на пару со звёздным ласкал детали мотоциклов. Их парни достали всего пару дней назад и ещё толко не успели объездить металл как следует. Наверное, поэтому Паша и пришёл к ним с идеей устроить гонки, ну ещё и потому, что победителю полагался денежный приз. Именно в призе он и нуждался, точно уверенный в своей победе, а Влад, как самый богатый среди них, мог обеспечить ему нехилую сумму. Было решено, что раз он участвовать не будет, то с него причитается выигрыш не меньше ста штук. Для Глеба не впервой было сесть на мотоцикл, хоть он и предпочитал машину, но именно в тот вечер он запомнил вкус ветра и свободы. Была там ещё и победа, потому как выиграл всё же именно он. Паша пришёл вторым, опоздав всего на пару секунд. Для него это было немыслимым, учитывая, что среди парней лучшим считался именно он. Все предыдущие разы Паша выигрывал, забирал деньги и скрывался на пару дней, не выходя на связь. Даже Глеб не знал, на что именно он тратил деньги, да и допытываться было уже как-то лишним, потому как возвращался Паша уже с новой авантюрой, на которую подбивал остальных. Не погрузись Глеб тогда в обсуждения трассы и своей победы, которая и для него самого стала большой неожиданностью, он бы обязательно приметил, что ветер стих. Паша вдруг стал прилежным, не отпуская похабные шуточки. Лицо его стало непроницаемым, и наступил момент, когда на несколько секунд его охватила грусть. — Как тебе удалось победить? — уже, наверное, в одиннадцатый раз серьёзным тоном спрашивал он Глеба. — Слушай, я ебу, как так вышло? Повезло просто, — заметно раздражаясь, он скинул с плеча ладонь Паши. — Ну иди убейся теперь, раз проиграл! Паша ничего не ответил, только посмотрел сквозь Глеба мутным взглядом и кивнул, но больше самому себе, чем другу. Они продолжили обсуждения, комментируя каждый поворот на дороге и ямку, столь глубоко погружённые в разговор, что даже не отвлеклись на взревевший мотоцикл. — О, этот, похоже, взбесился не по-пиздецки, — рассмеялся кто-то. — Вон как колёса свистят. В ту минуту свистело, наверное, по всей земле, а после раздался глухой хлопок. Паша на бешенной скорости влетел на мотоцикле в кирпичную стену «недостройки». Его светлые курчавые волосы окрасились в красный. Он был на пределе жизненных сил, когда к нему подбежали парни. Растолкав всех и упав на колени, Глеб схватил его за руку. Это был первый раз, когда его руки оказались в чужой крови. Позади кто-то орал, что нужно позвонить в скорую. — Ненавижу тебя, — изо рта у него забулькала кровь, и последнюю секунду своей жизни Паша потратил на то, чтобы одёрнуть свою руку. Его смерть бесповоротно изменила Глеба, придав его жизни изыск холода и безразличия. Услышанное настолько сильно потрясло Маргариту, что она сама обеими руками ухватилась за Глеба, больно сдавив ему пальцами плечи. Ногти впились в кожу сквозь чёрную футболку, оставляя неглубокие бороздки. По щекам у неё текли слёзы, которые она, не успевая стирать, глотала ртом. В носу защекотало, и то ли ей хотелось чихнуть, то ли ещё что-то, но разобраться с этим так и не получилось. Дракон скукожился внутри её грудной клетки лишь на несколько секунд. Маргаритка так сильно нуждалась в его помощи, что он, несмотря на собственную боль, нашёл в себе силы, чтобы обнять и её, и Глеба своими перепончатыми крыльями. Он создал им кокон, в котором они оказались лишь вдвоём. От внутреннего бессилия защитить дракон их не мог, но мог скрыть их от внешнего мира. Глеб всё сильнее пытался зарыться лицом в маргаритку, как будто в ней единственной сейчас можно было отыскать спасение. Он больше не дрожал, дыхание его было ровным, что пугало ещё больше. Маргарита рада бы была, обозлись он сейчас, полагая, что это помогло бы ему выплеснуть из себя весь негатив. — Я до сих пор задаюсь вопросом, за что именно он меня ненавидел: за тот чёртов выигрыш или за то, что я тогда не смог ему помочь, — Глеб говорил тихо, едва шевеля губами. — Наверное, за всё сразу. Его кровь на моих руках до сих пор кажется мне чем-то реальным. Увидев его мёртвым, я понял, что жизнь вообще ничего не значит. Он осознанно убил себя, как будто это была некая игра. — Почему ты винишь в его смерти себя? — осторожно спросила Маргарита, дрожащими пальцами касаясь его щеки. — Это из-за тех слов? — Да. Если бы только я сказал ему что-то другое, он бы не стал этого делать. Я сам толкнул его на смерть. Жизнь ничего не значит, в отличии от слов, — развернувшись, Глеб наконец в открытую посмотрел на маргаритку. — Ты теперь ненавидишь меня? — Нет, конечно же, нет, — заговорила она без промедления, глядя на него с болью. — Ненавидишь себя здесь только ты, Глеб. Ты не виноват в том, что Паши не стало. Не нужно винить себя за то, чего ты не совершал. Его жизнь принадлежала ему, и только он мог решить, что с ней делать. Ты не мог отобрать у него жизнь, не мог забрать себе то, что принадлежало другому. Его верхняя губа дёрнулась, как если бы он хотел ей возразить, но в последний момент передумал. Пальцами Глеб забарабанил по полу, пытаясь сосредоточиться на этом звуке, лишь бы отвлечь себя от терзающих мыслей. Маргарите не нужно было прикасаться к нему губами, чтобы почувствовать его вину. Муками было пропитано его лицо, искривлённые и тусклые глаза едва выдавали в нём признак живости. Когда он решил потянуться за сигаретами на столике, она взяла ситуацию в свои руки. К тому времени к ней вернулось самообладание, и Маргарита чётко осознавала, что ей нужно что-то сделать, пока Глеб не похоронил себя заживо. Его откровением ей многое открылось, и теперь она жаждала хоть как-то уменьшить его боль, будучи рядом и окружая его своей любовью. Она легла на пол, опустив голову на пазл аккурат в том месте, где красовалось небо. — Хочешь ко мне? — протянув к нему руку, Маргарита предложила ему выбор. — Хочу, — на выдохе ответил он, бросив сигареты на стол и поспешив к ней. Он лёг впритык к ней, но этого всё равно было мало. — Наши головы теперь как будто в облаках, — успела она сказать прежде, чем Глеб потянул её на себя. Маргарита быстро сообразила, что от неё требовалось и спешно повторила его позу. Пару раз она надавила ему локтями на грудь, пытаясь устроиться удобнее, а после затихла. В спину ей стучало его сердце, а взгляд их глаз был устремлён в потолок. Долго продержаться маргаритка не смогла и, чуть поёрзав, она опустила уставшие веки. Глеб обнимал её за талию кольцом рук, пока её волосы щекотали ему подбородок. Сиреневая юбка накрыла его спортивные штаны, а вместе с ней Маргарита, как пластырь, накрыла и его кровоточащую рану. — Спасибо, что рассказал мне всё, — заговорила она шёпотом. — Я очень хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности рядом со мной. Прошу тебя, Глеб, не бойся показать мне себя. Я знаю, ты думаешь, будто ты ничто, но это не так. У тебя я научилась жизни, научилась любви и терпению, открыла для себя заботу и ласку и всё, что только можно. Не бойся того, что в тебе таиться. — Даже если это что-то очень плохое? — неуверенно спросил он, накрывая кисти её рук пальцами. — У меня вообще ничего нет, кроме боли, от которой я и сам устал уже. — Ошибаешься, — возразила Маргарита пылко. — В тебе есть любовь, иначе бы мой дракон не откликнулся тебе на помощь.

***

Делиться тем, что ей открылось, Маргарита ни с кем не стала. Как бы велико не было желание облегчить свою ношу, она знала, что поговорить об этом можно будет только с Глебом. Это было их тайной, что объединяла их, делая ещё ближе, а отношения крепче. Даже подожги её, она не обмолвилась бы ни словом, что в ту ночь они так и пролежали на полу до самого утра в обнимку. Чуть позже она, конечно, развернулась к нему лицом и пару раз даже поцеловала нежно в губы, а он смотрел на неё и дивился, что после услышанного любовь маргаритки стала только сильнее. Глеб видел это по её глазам, где плавилось желание в любой момент протянуть ему руку помощи. Её глаза он считал чем-то удивительным и таинственным. В них было сокрыто столько всего, что Глеб боялся, как бы хватило ему жизни, чтобы разгадать всё, распутать узлы и постичь её душу. Она смотрела на него, лишённая мыслей, будто он опасен и нестабилен, и каждый её поцелуй возвращал ему веру в самого себя. Ведь целовать так пылко и нежно монстра не стал никто бы. Глеб мечтал дать ей что-то прекрасное и безболезненное, но часто делал ошибки, оступался. И счастлив он был, что Маргарита прощала ему это, продолжая быть рядом. А вот Богдана рядом больше не было. Только ей открылась причина, почему Глеба охватывала злоба, когда речь заходила о мотоцикле, как Богдан сообщал ей дату своего отъезда. На прощание маргаритка взяла с собой Юлю. Он сам попросил её об этом, да и в прошлый раз ей показалось, что они хорошо поладили друг с другом. Маргарита вновь и вновь брала с него обещание звонить ей, как если бы каждые пятнадцать минут у неё стиралась память. Она ничего не могла с собой поделать, особенно чувствительной став после признания Глеба о том, как легко терять друзей. Ей страшна была мысль, что Богдан теперь мог стать для неё недосягаемым. Сотни километров преодолеть ещё было можно, но вот если он сам захлопнет дверь перед ней, пожелав оставить Москву и их знакомство в прошлом, тогда всё будет потеряно. Маргарита внимательно всматривалась в его лицо, пытаясь запомнить изгиб его ресниц, позабыв, что существовали фотографии. Она хотела запомнить всё до мельчайшей детали, чтобы потом стоило бы ей только задаться вопросом, была ли у него родинка на щеке, как перед глазами у неё тут же встала ясная и чёткая картинка. — До последнего не могу поверить, что ты уезжаешь, — говорила она со слезами на глазах. — Может, есть ещё шанс, что ты потом со своей девушкой вернётесь обратно в город? Юля вновь сжала кулаки. Сделала она это неосознанно, но стоило маргаритке упомянуть о его девушке, как она теряла над собой контроль. — Не волнуйся, мышь, — успокаивал её Богдан, улыбаясь ей через силу, — мы будем настолько счастливы там, что это вы ещё обзавидуетесь и припрётесь вслед. Береги себя, и ты тоже, маленькая мисс. Маргарита долго не желала размыкать с ним объятия, так что Юле пришлось самой убрать её руки. — Спасибо, — шепнула она тихо Богдану, чтобы никто больше не услышал. — Я знаю твой секрет и даже представить не могу, как тебе сейчас тяжело. — Справлюсь, — заверил он её, ближе прижимая её к своему телу. Юля раскусила его сразу же, как только увидела. Его глаза застилала любовь, но далеко не к девушке, к которой он уезжал. Следует начать с того, что никакой девушки не существовало и в помине, а причину своего отъезда ему пришлось выдумать. Стоял ясный, тёплый день, в который даже врать не хотелось, но Богдан упорно стоял на своём, убеждая себя, что так будет лучше. Его любовь к Маргаритке никогда не получит отклика, и он прекрасно это понимал, а лучшего выхода, кроме как бегство, так и не нашёл. — Я буду очень сильно скучать по тебе, — твердила ему маргаритка, когда он поднимался в поезд. — Очень и очень сильно, Богдан.