Луна не светит, солнца нет!

Ангел присутствовала во всех мыслях Глеба уже очень давно, но после признания он, наконец, понял, что она навсегда срослась с его сутью. Ему давно хотелось перемен, которые привели бы его к обновлениям подобно тому, как каждый год по весне обновляется листва на тополе. И вот этот момент настал, столь удачно совпав со временем, когда Москва вобрала в себя всю зелень мира, а клумбы напротив государственных учреждений зацвели крошками-цветами, стебли которых под тяжестью головки или чашечки самого цветка немного согнулись, походя на стариков с больной спиной. Уход Паши со всей возможной на свете грубостью бил Глеба в самое сердце, разя, будто стрела, выпущенная самой Дианой. Долго мучаясь от прошлого, которое преследовало его, будто тень, он уже утратил всякую надежду, что сможет ощутить почти забытое чувство лёгкости и уважения к самому себе. Его мир до этого состоял из вины подобно тому, как чудная комнатка Мерлина под самой крышей обнесена была помётом, и плевать что белый цвет наводил на мысли о чистоте, потому как запах стоял не самый приятный. Глеб часто погружался на самое дно, не на словах зная, что такое выпустить наружу из собственной груди нечто ужасающее, отчего люди воротят нос, а после выплёвывают на землю недавно съеденный кекс. Совесть его при этом часто порицала и пыталась наставить на путь хотя бы серый, если не белый, но гробить собственную добродетель стало чуть ли не жизненным принципом для Глеба, отчего он всё чаще сбегал в безразличие. Кто бы что не говорил, но он находил некую прелесть в том, что чувствовал себя двойным, подобному тому, как у шкатулок бывает потайное дно. Стоило познакомиться с ним, как Глеб являл человеку своё обычное состояние, какое бывает у любого другого, способного дышать и думать, но вот наступал момент, когда он уставал от этого, и тогда-то обнаруживалось то самое второе дно, сокрытое от любопытных глаз. Он обрубал все концы, когда обращался к своей второй половине, а после оставлял там и всё плохое, что успел сотворить, только бы не мучиться ещё сильнее. Во тьму приятно было завернуться, как в шёлковую простынь, и забыть наконец никем не услышанные крики о помощи. Для него Паша был фигурой важной и деятельной, которая научила его выживать. У него Глеб научился тому, как и когда соврать с таким выражение доверия на лице, что никто не смог бы даже заподозрить в нём намёк на жульничество. У него можно было выучиться пробивать себе дорогу к мечте, жить в своё удовольствие и наслаждаться тем, что ощутить можно было руками: деньгами, женщинами и предметами роскоши. Когда Глеб только ушёл из дома, Паша быстро прибрал его к своим рукам и показал, какова на вкус жизнь дворовых ребят, которые без зазрения совести способны нарушить закон. Сперва это казалось чем-то отталкивающим, учитывая, что родители Глеба старались привить ему неизменное исполнение свода правил, ради приличия, как они говорили. Позже, когда с каждым днём прежняя жизнь таяла, как мороженное, украденное в ларьке, Глеб настолько приобщился к подобному ритму, что не раз благодарил своего друга за ценные уроки. Казалось, Паша даже чувствовал за него гордость, так ярко светилось его лицо в моменты, когда Глеб выходил из очередной передряги сухим. Его улыбка, вроде бы небрежно брошенный перед парнями комментарий, будто им есть чему поучиться у Глеба, подмигивание или же участие в авантюре, о которой известно было лишь им одним, ещё больше подстёгивало на свершение рискованных поступков. Конечно, отправляться к Одинокой горе он не отправлялся, учитывая, что в будущем ему предстояло жить с драконом внутри маргаритки, но было пару моментов, за которые можно было и в самом деле гордиться. Глеб надеялся, что Паша так и делал, не замечая, как после он уходил в свои мысли, и лицо его делалось чужим. Весёлость, задорный характер, да и шаловливость были постоянными константами Паши, так что многие из его знакомых были уверены, будто это поможет ему прожить до ста лет. Признаться, Глеба не раз посещала мысль, что первым из жизни всё же уйдёт он, и именно этого ему и хотелось. Ему с трудом представлялась жизнь без своего друга, который невероятным образом привносил в неё краски. Жить в пустыре он не желал, поэтому после смерти Паши он на долгое время ушёл на дно, откровенно не понимая, что делать. Для Глеба в то время многое казалось чем-то страшным настолько, что впору было крови заледенеть от ужаса. Он был в полной растерянности, не смея взяться за жизнь, чувствуя явную вину и убедив себя, будто умереть должен был именно он. Жизнь казалась ему чужой, взятой взаймы, а оттого он не понимал, как управлять ею, и вскоре принялся умертвлять в себе всё, к чему испытывал любовь. Это было своеобразным наказанием для человека, который не заслуживал жить, жаль только, что наказание это всегда казалось ему слабым. Недостаточно было выкрасить свой мир в чёрно-белые цвета, заставить себя глядеть на природу с омерзением и намеренно выискивать в ней несовершенства, а после перестать и вовсе брать во внимание жизнь других людей. Всё это казалось лишь мелкой платой за то, что он дышал, а потому Глеб вскоре обратился к мыслям разрушающим и гнилым, представим им залы и чертоги собственного разума, сам распахивая им двери. Влад, который был в курсе всей этой истории, и то не мог вытащить его из этой трясины. Глеб запрещал ему это делать, не чувствуя причины, стоящей излечиться. Он замыкался в себе, предпочитая с головой уходить в музыку, где можно было выплеснуть всю накопившуюся боль не для того, чтобы избавиться от неё, а просто освободить место для новой. Часто пряча взгляд от других людей, чтобы никто не разглядел в его глазах боль, уныние, страх и растерянность маленького мальчика, который только узнал о существование смерти, Глеб позабыл, каково это доверять кому-то. В попытках представить, какой могла бы быть его жизнь без этого мрака, он в клочья рвал своё воображение, а после посылал эту затею к чертям, пихая в рот таблетку. Сердце его было упорным настолько, что до последнего не теряло надежды на спасение. Поддаваясь слабости и призрачному свету, Глеб шёл на поводу у своего внутреннего голоса и позволял другим влюбляться в него. Ему часто казалось, что и он любил в ответ, но, когда отношения рассыпались у него прямо на глазах и оседали к ногам горсткой сухой, как песок, земли, Глеб понимал, что ему и вправду казалось. Он многое сделал для своего первого ангела Инги, но по большей части были то вещи материальные. Требовательность, стремление подчинить себе и умение манипулировать не покидали его долгие годы, принося бесплодные попытки выстроить хоть какое-то хилое подобие отношений. В своих неудачах любовного характера Глеб вновь и вновь возвращался к вечеру, когда на его глазах умер друг. Его кровь тогда была столь же тягучей, как и август, а лунный свет, что падал на их лица, освещал одну лишь человеческую ничтожность. За свою короткую жизнь Паша ни разу не влюбился, а потому Глеб, заводя очередные отношения, выстраивал их на стыде перед умершим за то, что ему, как живому, досталось больше. Даже сны его были наполнены упрёками совести, что ничего из этого он был недостоин, а после это переносилось и в реальность, и Глеб пытался откупиться от девушек, воспринимая их внимание как должное. Он не торопился совершать для них громких рыцарских поступков, не желал тратить на них много времени, заранее понимая, что их будущее обречено. Так чего же ради стараться? Череда неудач, конечно, оставляла на нём свой след, но он ещё не был столь глубоким, чтобы Глеб каким-либо образом заставил себя пересмотреть свою точку зрения. Он уже примирился к постоянному сожительству в себе призрака, что брал над ним верх и чуть не лишал жизни других, прекрасно научился выживать с сожалениями в груди, всё равно там было пусто, как пусто было в секунды небытия до сотворения слова. Ох, слово!.. Его Глеб ценил превыше всего, помня, что Паша умер именно с его слов. Его часто занимали мысли, что бы он сказал, обладай человек возможностью отмотать время назад ради исправления своих ошибок. Сколько бы Глеб не думал над этим, ему так и не удалось подобрать достойных слов. Казалось, он уже вот-вот нащупал нужную интонацию, собрал буквы воедино, но в тот самый момент, когда он собирался произнести слова, в него вклинивалось последнее, что Паша сказал ему. Картинка вмиг разлеталась на осколки, и его с головой охватывало чувство, что он был чужим в этом мире. По сей день Глебу не удалось даже на шаг приблизиться к тому, за что именно его ненавидел друг. Одно время он даже пытался убедить себя, будто Паша бредил, учитывая, что тело его тогда охвачено было предсмертной агонией, старался также найти аргументы, будто слова те предназначались и не ему вовсе. Глеб не говорил себе никогда, предпочитая завуалировать правду даже перед самим собой: «Ни сегодня, ни завтра не перестану я искать ответ». В первые дни после смерти Паши он, с трудом осознавая, что друга больше нет, писал и звонил ему. Это был маленький ритуал, без которого не проходили дни сентября, а после он устал. Когда звонки и сообщения прекратились, он не чувствовал, что потерял что-то, скорее, пришло осознание, что в этом нет толка: ведь не ответят ни сегодня, ни завтра. Он редко говорил о своей боли, предпочитая умалчивать и страдать втайне. Пару раз Влад пытался разговорить его по этому поводу, но идти на контакт Глеб отказывался, отвечая односложными предложениями или вовсе огрызаясь и прибегая к насилию. Ему удавалось схоронить в себе утробные крики своего собственного бессилия, но дрожащие руки всё равно выдавали в нём напряжение, отчего Глеб только сильнее раздражался. Он не желал делиться с кем-то своими слабостями, дабы их не использовали против него же, а потому приходилось скрывать своё внутреннее состояние, а руки прятать в карманах. Быть сильным, пусть и не в собственных глазах, чувством всё же было приятным. «А знаешь, Паша, теперь я не стал бы менять своё прошлое. Если бы ты знал мою Маргариту, ты бы понял меня сейчас. Прости, если не оправдал каких-либо твоих надежд. Вообще, это довольно-таки скверная штука, надежда эта, которая способна разорить человека в считанные дни. Она обирает нас до нитки, и мы, нищие и голодные, начинаем пожирать разочарование. Смею предположить, что в последние мгновения своей жизни ты именно этим и питался, а оттого и возненавидел меня. Мне жаль, что ты так и не увидел меня счастливым, по-настоящему счастливым, потому что таким я стал уже после твоей смерти. Моя Маргарита удивительна. Она сумела забрать часть моей боли себе, и теперь я чувствую, что отдалился от тебя. Тебе больше не удержать меня подле себя, как бы ты не просил и не старался. Я смертельно устал от твоего присутствия в своей жизни и сейчас хочу, чтобы ты ушёл и больше ни сегодня, ни завтра не беспокоил меня. Я отдан другой, отдан моей Маргарите, а тебе желаю лишь покоя. Годом ранее я бы многое отдал тебе, но не теперь. Во мне осталась лишь усталость, и ничего другого у меня для тебя нет. Ушла даже ненависть, которую я когда-то мечтал швырнуть тебе в самое лицо. Я от неё излечился и теперь готов отпустить тебя. Прощай». Глеб не приходил к его могиле все эти долгие, жестокие годы, а теперь же принёс с собой тетрадный лист. Пробежав глазами по строчкам в последний раз, он присел на корточки перед небольшим холмом из рыхлой почвы. Видимо, недавно на могилу кто-то приходил, о чём свидетельствовали увядшие цветы. Под них Глеб и подложил свой лист, сложенный вдвое, а после выпрямился, чувствуя, что поступок был его правилен. В тот день «намракал» дождик, небо затянуло с самого утра и до позднего вечера сестрицами-тучами, что серой простынёй разгнездились в выси, и весна превратилась в муть. Глеб долго простоял тогда у могилы, рассуждая о своей жизни, но желания укрыться у него так и не возникло. Приятно было ощутить кожей сбегающие капельки воды, подтверждающие его чистоту. Сперва он думал взять с собой маргаритку, но позже набрался мужества и сам отправился к другу, с которым давно следовало попрощаться. Воздух, пропитанный свежестью, тужился вобрать в себя далёкое пение ласточек. Зато в день, когда маргаритка появилась в его квартире, утро пропитано было солнцем до последней пылинки. В девять утра она ввалилась в его квартиру с двумя пакетами продуктов и, как бы не старалась вести себя подобно мышке, всё равно оплошала. Хотя, дракон предпочёл всю вину свалить на пакет, который порвался хотя бы в нужный момент, а не на улице. По полу в прихожей покатились яблоки, и Маргарита, прикусив губу, стала вслушиваться в звуки квартиры. «Да какие звуки! — вскоре подумала она, решительно отгоняя укол совести. — Глеб, как всегда, спит и даже не слышит, что я пришла». Признаться подобное уже случалось и не раз. С тех пор, как он сделал ей дубликат ключей, она не каждый день, но пару раз в неделю всё равно приезжала к нему. Выкраивать время по вечерам было сложнее всего, учитывая тренировки и работу, которую оставила Маргарита только вчера. Спасало расписание пар, потому как зачастую у неё они начинались со второй. Заботливая, она старалась уделить должное внимание питанию Глеба и, если оставалось время, быстро протирала пыль. Особо ей нравилось протирать полку, где в ряд были выставлены принадлежащие им обоим вещи: бумажный самолётик, блокнот в переплёте синего цвета и тот самый нож, который познал её кровь. Отнесся кое-как пакеты на кухню, «сероглазка» всё же заглянула в спальню, аккуратно отворив дверь. Как она и думала, Глеб спал, укрывшись одеялом с головой. Принявшись разбирать пакеты, Маргарита в уме прикидывала, что они будут есть на ужин, потому как на этот день у неё, как уже было заведено этой весной, планы построены были самые что ни есть грандиозные. На всякий случай она сверилась со временем, когда принялась жарить омлет, и, убедившись, что всё было под контролем, решила нарезать ещё и помидоры. Ей уже удалось узнать, какую еду предпочитал Глеб, поэтому ориентироваться на кухне стало намного проще. Дракона так вообще охватывал трепет, когда труды его хозяйки не оставались незаметными. Глеб часто звонил ей и интересовался, когда она будет, чтобы застать её дома. В конечном итоге им почти идеально удавалось совмещать своё свободное время, чтобы встретиться хотя бы на пару минут. Такие короткие встречи, особенно по утрам, заряжали тело неслыханной энергией. Ему приятно было проснуться и услышать, как маргаритка шуршала чем-то на кухне, или протирала полки и ругалась, что приходилось брать стул, чтобы достать до самой высокой, а порой и вовсе, разозлившись, влетала в спальню, стягивала с него одеяло и начинала жаловаться, что потолки в квартире были слишком высокие. Это добавляло уюта и тепла в его жизнь, лишний раз подчёркивая, что теперь он был не одинок. Сама маргаритка в подобных визитах всегда находила долю своего личного счастья. Оставляя на плите приготовленную еду, она доставала из сумки стикер, рисовала на нём смешную рожицу синей пастой и приклеивала к посуде. Этим она поднимала настроение не только себе, но и Глебу, которому подобные шалости полюбились с первого же раза. Более того в рожицах, что были криво нарисованы с мультяшными глазами, он угадывал себя. Позже он, кривляясь, старался повторить нарисованный «шедевр» и отправлял ей фото, что непременно вызывало улыбку. Маргарита враз и становилась весёлой, а внутри неё дракон лакомился чувством собственной важности. Ей приятно было осознавать, что подобные детские забавы не оставались без внимания, а раз так, значит, Глеб ценил её. Этой было правдой, потому как, несмотря на свою усталость, он исправно корчил рожицу и отправлял ей фото, понимая, как это важно им обоим. Последняя неделя выдалась тяжёлой у обоих, и причиной этому было далеко не откровение о гибели Паши. Конечно, это тоже имело своё влияние на ситуацию, но было оно не столь масштабным, как они оба полагали. Маргарита старалась проявить терпение и не расспрашивала о их дружбе прежде, чем Глеб сам не заговорит об этом. Она видела, как тяжело ему это давалось, тем не менее это был единственный способ погрузить «сероглазку» во многие подробности, чтобы она, лучше ориентируясь в его прошлом, теперь, в настоящем смогла подобрать нужные слова, дабы достичь покоя душевного характера. Взгляд у Глеба часто становился тяжёлым и задумчивым, и вначале она даже подозревала, что он не замечал её присутствия рядом. В такие моменты её рука накрывала его руку и сдавливала пальцы, призывая этим вернуться в реальность. Научившись с этим справляться, пред ним встала другая проблема, связанная с частым появление в доме маргаритки. Дракон провёл с хозяйкой беседу на предмет следующего: Глеб настолько привык жить один, что её присутствие будет расценено им как нарушение личных границ. Ввиду этого маргаритка постаралась свести свою навязчивость к минимуму, а в купе с занятостью, это привело к тому, что в квартире она появлялась три, а то и два раза в неделю. Сперва им было сложно привыкнуть к подобной перемене, да и Маргарита к изменениям относилась с настороженностью. Как-то протирая пыль, она переставила фигурки, изображающие ноты, местами, но Глеб подобное изменение привычных ему вещей никак не стал комментировать, отчего она выдохнула с облегчением, в следующий свой визит обнаружив их в том же порядке, что и был ею оставлен. Частенько его охватывало волнение, будто Маргарита, получив ключи, станет диктовать свои правила, вмешиваясь туда, куда не следовало. В такие моменты руки его начинала бить дрожь, и Глеб откровенно боялся, как бы не сорваться и не выставить ей свод правил, к чему можно прикасаться, а к чему нет. К счастью, всё обошлось таким образом, что он и сам не понял, как так получилось. Казалось, маргаритка была везде, но при этом и нигде. Всё дело было в том, что она принялась перекраивать их совместную жизнь не с размаху, а по чуть-чуть, внося мелкие изменения и давая время и себе, и Глебу на привыкание. Она занималась готовкой, а порой и протиранием пыли, что было частью повседневной жизни, а потому воспринималось как само собой разумеющимся. Волнение вскоре сменилось ожиданием, и Глеб предвкушал её появление как что-то сахарное. Это утро тоже не стало исключением, потому как по его расчётам именно сегодня должна была явиться маргаритка. Поздно вернувшись со студии, где он работал над выходом предстоящего альбома, Глеб засыпал с мыслью, что обязательно ощутит её присутствие и проснётся сам, не дожидаясь того, чтобы она его разбудила. Была суббота, и он был уверен, что она всенепременно останется у него на весь день, а о подобном можно было только мечтать после тяжёлой рабочей недели. Только проснуться самому у него так и не вышло: не помог грохот, устроенный яблоками в прихожей, ни запах с кухни. Маргарите пришлось взять ситуацию в свои руки и, отложив в сторону нарезанные помидоры, она выключила плиту и направилась в спальню. Ей нравились тёмные тяжёлые шторы на окне, но сейчас они были задёрнуты, что воспринялось ею как знаком для действий. Подойдя к окну, она раскрыла шторы и радостно воскликнула: — С добрым утром! Давай просыпайся, у нас сегодня с тобой много дел. Его недовольное сопение она будто и не слышала, продолжая поправлять шторы, а после и вовсе потянувшись открыть окно. Солнечный свет ударил Глеба прямо в глаза, заставляя те нехотя открыть и протереть пальцами. Сил он ещё не набрался, отчего движения его были вялыми, да и телефон взять в руки у него удалось не с первой попытки — пальцы будто и вовсе не слушались его. Увидев время на дисплее, он чуть ли не застонал в голос и скорчил такую гримасу, что не будь у маргаритки планов, она бы обязательно поддалась его очарованию и пожалела его, забравшись к нему в кровать под одеяло. — Ты невыносима, Маргарита, — нарочито строгим тоном заговорил он, подтягиваясь вверх на подушках. — Я вернулся домой под самое утро и думал проваляться с тобой весь день в кровати. Может, перенесём дела? Его приподнятые в жалобном жесте брови не произвели на неё ровным счётом никакого впечатления, потому как маргаритка не видела его выражения лица. Она мучилась с окном, стоя к нему спиной и представляя на обозрение кудри, которые сделала сама. — Обещаю, завтра мы с тобой именно так и поступим, но сегодня, — она в очередной раз дёрнула за ручку и от потуг даже надула губы, смолкая. Через несколько мгновений окно, наконец, поддалось её манипуляциям, и комната наполнилась далёким городским шумом. — Сегодня мы поедем загород, и я уверена, что тебе там понравится. Возражения не принимаются. Вот уж правда, возражения не принимались, стоило ей развернуться к нему. В тот момент Маргарита оказалась такой чистой и свежей, что от неё невозможно было отвести взгляд. Глеб не на шутку стал интересоваться вопросом, спала ли она вообще, точнее, как ей удавалось выглядеть так хорошо, тратя на сон меньше семи часов. Он знал о её быстром темпе в последние дни, и буквально позавчера маргаритка только после полуночи закончила выполнять домашнее задание. — Ты приготовила мне какой-то сюрприз? — подозрительно сощурив глаза, поинтересовался Глеб. Ему было больно смотреть на неё из-за солнечного света, в котором она купалась, стоя у окна. Казалось, солнечные лучи окружили её со всех сторон, создавая подобие ореола из мягкого, золотистого свечения. — Мне уже стыдно становится, что в последнее время инициатива исходит только от тебя. Ты решила меня так позлить? — Не неси ерунды, — отмахнулась Маргарита от его словесной атаки, махнув рукой. Глеб готов был поклясться, что вслед за её пальцами потянулись при этом едва приметные нити, как если бы она решила творить магию прямо у него на глазах. — Мы не соперничаем друг с другом. Я просто показываю тебе себя, точнее одну из сторон моего характера. Ты — тот самый человек, ради которого я хочу действовать, несмотря на риск. Тебе просто нужно смириться с моей активностью, — она улыбнулась ему так вкусно, что Глеб невольно облизал губы. Он приметил, что у неё что-то блеснуло на губах, но, в отличии от него, своих губ она не облизывала. Через мгновение до него дошло, что маргаритка нанесла блеск на губы, а после, когда она сделала к нему шаг ближе, он смог рассмотреть её лучше. Ему сложно было понять, чем именно была её одежда, но Глеб всё же заключил, что то было платье, хотя по фасону оно напоминало длинную рубашку. Цвет оказался настолько приятным — тёмно-зелёный — что в голове у него даже мелькнула мысль прикупить что-нибудь из мебели такого же цвета и, наконец, разбавить светлые тона квартиры. Платье застёгивалось спереди на белые пуговицы, а рукава три-четверти скрывали её локти, благо длина была до щиколоток, и Глеб вполне спокойно мог налюбоваться её латеральными косточками. За утро низ свободного кроя успел немного измяться, а вот верх украшал корсет с теми самыми дубовыми листьями. — Ты смотришь на меня очень пристально, — пеняя ему, произнесла Маргарита. — Будто я музейный экспонат. Что-то не так? — она сделала к нему ещё один шаг, и Глебу вконец стало ясно, что внизу были застёгнуты не все пуговицы. Ему нравилось ласкать её голени, так что мелькнувший кусочек кожи он не смог спутать ни с чем, изучив её ноги вдоль и поперёк. — Всё так, моя хорошая, — он тряхнул головой, как если бы пытался скинуть себя чары. — Просто залюбовался тобой. Когда ты в платье, то неизменно производишь на меня глубочайшее впечатление. Маргарита радостно улыбнулась ему, довольная произведённым эффектом. Прислушавшись к его словам, она действительно стала совмещать мешковатые вещи и корсеты, обнаружив, что подобное сочетание ей нравится. Чувствовала она себя при этом защищённой, но в то же время корсет придавал ей долю соблазнения, отчего её тянуло кокетничать. Дракон только рад и был такому повороту событий и мечтал, чтобы мгновения весны навсегда остановили ток времени, и он с хозяйкой вдоволь насладился безумствами цветения. — Вставай. Нам вообще времени терять не стоит. Нужно успеть добраться вовремя, а пробки могут всё испортить, — серьёзным тоном произнесла Маргарита, уже вплотную становясь перед кроватью. Глеб подчинился, поднявшись с постели, но отдавать все лавры победы пусть и своей девочке не желал. Он набросился на неё сзади, как хищник, и обвил кольцом из рук за талию, зажав тем самым ей руки. Маргарита сопротивлялась только для вида, потому что стоило ему поцеловать её в шею, как она заулыбалась, и вместо «хватит» стала просить: — Ещё! Шея была её слабым местом, и Глеб знал это, умело пользуясь этим знанием. Несмотря на щекотку, она подставляла ему шею под губы, изгибаясь всем станом и пару раз локтем ударив в живот. И всё же это было меньшей платой за её просящее «ещё» и довольное выражение лица, а после и шумного выдоха, явно знаменующий её довольство. Будто по мановению палочки они оба затихли, и Глеб прижался влажными губами к бьющейся жилке у неё под тонкой чувствительной кожей. — Мне так нравится, как ты пахнешь, — смакуя каждое слово, он блаженно прикрыл глаза. — А мне понравится, если мы не опоздаем, — воспользовавшись моментом, она вырвалась из его рук. — Ты в ванную, а я пока на кухню. Советую тебе поторопиться, если хочешь застать завтрак. Я уже успела проголодаться, — задала ему мотивацию Маргарита, покидая спальню. Завтрак прошёл в подшучивании друг над другом, хоть ей и понравилось, что он надел спортивные штаны. «Так даже будет лучше, чем если бы он надел джинсы, да, дракон?» — на что зверь кивнул мордой. Плохое настроение даже не думало липнуть к Глебу, заранее понимая свой провал. Когда рядом пестрила маргаритка, ему ничего не оставалось, кроме как позабыть о сне и предаться гаданию, что на этот раз ей пришло на ум. Бурная деятельность маргаритки была связана не только с тем, что таким образом она пыталась реализовать своё внутреннее состояние, которое буквально находилось на вершине благодаря дракону, который в последнее время кружил под синевой. Она помнила, как осенью, да и зимой Глеб разбавлял её жизнь, привнося в неё краски, и теперь Маргарита жаждала показать ему, что умеет быть благодарной. Утром она прочитала прогноз погоды и, глядя на чистое небо и ощущая прогревающийся солнцем воздух, Маргарита осталась довольна. На вечер обещался дождик, но ведь это будет аж вечером, и к тому времени она точно была уверена, что они вернутся. Но на всякий случай в коридоре она прихватила зонт, который бросила потом на заднее сидение машины. — Ну и куда мы поедем? — задал вопрос Глеб, заводя машину Маргаритка вздрогнула, так как мыслями была ещё на кухне: её «мучило», что они оставили грязную посуду в мойке. Очнувшись, она потянулась к рюкзаку, откуда достала сложенную в несколько раз карту, чему Глеб, мягко говоря, удивился. Раскрыв карту, которая накрыла чуть ли не всю панель, Маргарита представила ему чёрную линию, нарисованную маркером. — Мы сейчас вот здесь, — она ткнула пальцем туда, где красовалась буква «А», — и нам надо попасть вот сюда, это за городом, — ведя пальцем по кривой, она остановилась на букве «В». — Представь, что это задача, и нам нужно попасть из одного пункта в другой. — Ты уверена, что карта — это хорошая идея? — подозрительно спросил Глеб, поджимая губы. — Может воспользуемся навигатором? — Тогда ты точно заранее узнаешь, куда мы приедем, — возмутилась его недогадливостью Маргарита. — Это же ведь сюрприз. — Ну да, именно поэтому ты замазала пункт «В», чтобы я не видел, что там написано. — Не волнуйся. Я там уже была, так что буду говорить тебе, куда свернуть, — складывая карту, довольно ответила маргаритка, как будто и не заметила его реакции. Глеб не то, чтобы недоволен, скорее, был удивлён, что она настолько тщательно продумывала свои планы и каким-то удивительным образом всегда обводила его вокруг пальца, ловко изворачиваясь от каверзных вопросов. Она радовалась майской весне, как ребёнок, ощущая перемены во всём. Глаза её выхватывали распустившиеся молодые листочки на деревьях, когда они проезжали мимо парка. Глеб, заприметив её восторг, открыл окно, и в машину пахнуло свежестью и сладким запахом цветущего жасмина. До них донеслись крики детей, явно играющих в догонялки, и лай собаки, радостно бегущей с высунутым языком за бабочкой. Вытянув руку, Маргарита ловила пальцами ветер и улыбалась без причины, ну точно дурочка, как сказал бы ей брат. Она давно не ощущала подобной лёгкости, как теперь, когда жизнь, казалось, сама пыталась проникнуть к ней внутрь. Ни за чем не нужно было гоняться, можно было остановиться и позволить жизни взять всё в свои руки. Глеб и сам ощущал, как жизненные силы бежали у него под кожей. Радоваться хотелось даже мелочам, вроде вернувшихся с юга птиц, что торопились свить себе гнёзда. Хвастовство, конечно, было пороком, но сейчас именно этим ему и хотелось заняться. От переизбытка радости хотелось привлечь всё внимание мира, забраться на вершину и крикнуть: «Люди! Свершилось! Я, наконец, счастлив! Передайте всем, что я счастлив, что рядом со мной моя маргаритка, и она меня любит, а я люблю её». Как и обещала, Маргарита в нужный момент говорила, когда нужно свернуть. Пару раз дракон засомневался, туда ли они свернули, так что ей пришлось развернуть карту и свериться. На место, отмеченное буквой «В» они прибыли вовремя, вот только вопросов от этого у Глеба появилось ещё больше. — Маргаритка, ты уверена, что мы приехали туда, куда нужно? — выходя из машины, спросил её Глеб. — Всё же Конный двор… — Мы в нужном месте, Глеб. Давай, не робей, — хватая его за руку, она двинулась вперёд. — Идём скорее.