Лекарство от озноба

Габи сидит на обшарпанной кухне, вытянув тощие, до неприличия длинные ноги и лениво выдыхая дым в приоткрытое окошко. - Не обессудь, но не сложится. Вы слишком разные. Вообще-то Габи вроде как подруга, но ее извечное желание влезть, куда не просили, не вызывает никаких дружеских чувств. Амата закатывает глаза и отпивает вчерашний кофе прямо из турки - последняя чистая чашка ушла гостье, которая теперь стряхивает в посуду пепел. - То-то ты со своим интеллигентным скромным хахалем похожа как две капли, да? Габи ошибается в написании слов, длиннее собственного имени, всегда одета чуть меньше, чем раздета, а из манер освоила одну только манеру раздражать любого человека, который смотрит на нее больше двух минут к ряду. При этом Габи всегда знает, какой камень был запущен в ее огород, и громко смеётся вместо того, чтобы злиться. - Ты не понимаешь, это внешне мы разные, а вот любовь у нас одинаковая. Я, бывает, в пылу страсти только подумаю, а он уже шепчет это, да так точно, что не сразу поймёшь, не вообразила ли. Он только с виду тихоня, да и я, знаешь ли, куда порядочнее, чем ты хочешь обо мне думать. Габи обнажает кафельные зубы в ослепляющей (наверное кого-то) улыбке и продолжает с каким-то особенно отвратительным сочувствием: - Вы любите по разному. Она ещё сюда побегает, поймет, что ты не обучаемая, и вернётся к мужу и светским беседам, понимаешь? У тебя милое личико, но до того скверный характер, что я даже представить боюсь, как она тебя до сих пор терпит. Амата отрывает взгляд от пятнышка красной помады на зубах собеседницы и красноречиво смотрит на дверь. Габи вновь заливается смехом. - Ухожу-ухожу. Но когда твоя поэтессочка сбежит, поджав хвост, я со своим интеллигентным хахалем твои апартаменты оплачивать не буду. Бывай. Габи мокро целует щеку и долго ещё на пороге кутается в прохудившуюся шубку и застегивает сапоги. Наверное, ждёт, что Амата предложит остаться. Амата не предлагает - ей не нравится, когда кто-то лезет в самое сокровенное. Когда весь мир знает, что ты ничего не боишься, самое пугающее - это когда кто-то вдруг преподносит на блюдце тебе твой страх в мельчайших подробностях и предлагает отведать. - И вообще, мы с поэтессочкой подруги. Соседки по жизненному кредо. Габи опять смеётся. В этом пронзительном смехе Габи до отвращения права. Кайа не такая как она. Она любит мягко и созидательно, от ее любви в душе розы распускаются у всех вокруг, и вообще кажется, что ее касания должны лечить, если не воскрешать. Она всегда тихая и осторожная, она будто крадёт любовь, которой ей не положено, и движется так, чтобы ее не заметили. Ее поцелуи щекочут лицо, словно по нему, едва задевая, порхают бабочки. Её любовь пахнет летними полями и безоблачным голубым небом, и это до того странно и в новинку, что первое время Амата думает, что Кайе просто неловко ей отказывать. Когда невесомые касания проходились по лицу, а подушечки ее пальцев щекотно убирали выбившиеся на лицо пряди, Амате казалось, что ей брезгуют и просто не хотят трогать нормально. Много позже Амата понимает, что этой нежности на самом деле столько, что в ней немудрено захлебнуться. Она трепетно хранит где-то под ребрами лёгкие Кайины касания и думает о том, что так, должно быть, живописец дотрагивается до завершенного холста - трепетно и восхищённо. И никто ещё до этой минуты в Амате совершенной картины не видит, никто несовершенной Аматы вот так совершенно точно не касался. Амата не такая как Кайа. Она любит рьяно и безумно, каждым жестом, взглядом и мыслью подминая и присваивая. Её любовь кипучей кровью стучит в висках, Амата смотрит с немым обожанием и кусает, целует, прижимает к себе едва не порыкивая. Амата любит так, будто знает - не сегодня так завтра её любовь отберут, вырвут с корнем, украдут, и потому в эту минуту она предпочитает сжечь все, что любит, и сгореть самой. Кайе по первости кажется, что у Аматы к ней страсть, не более. Она никогда не забудет, как оказавшись на одном вечере, Амата улучила момент, когда они остались вдвоем и - видимо насмотревшись на то, как кавалеры осторожно касаются губами щек своих дам - от всей души укусила Кайю за скулу. Кайа потерялась где-то между руганью и безудержным смехом, и так с той поры и не нашлась. В этой всеразрушающей чужой любви было что-то такое дикое и самобытное, что от этого нельзя было оторвать взгляд. Прошло немало времени, прежде чем Кайа поняла, что этот пламень горит только для неё и только там, где она позволяет, и что в этом свете правда приятно прогореть до самых костей. Она неловко касается мест, хранящих тепло буйных ладоней и думает, что должно быть именно так жгли костры язычники, воспевая своих божеств. Кайе говорили много доброго, нередко открыто льстили, но божества в ней не видел никто, и сгореть ради нее никто не был готов тоже. Они разные. Оттого у Аматы отчаянно бьётся сердце, когда вернувшаяся из долгой поездки Кайа напрыгивает на неё прямо в коридоре, обвивает руками и ногами, наплевав на подолы платья, словно стремясь прирасти, и заполошно выцеловывает лицо. Амата скептически выгибает бровь, стремясь сохранить деланное равнодушие: - Неужто соскучилась, котёнок? Я и не заметила, что столько времени прошло. Вопреки режущей стали слов, глаза Аматы загораются новым пламенем, она точно знает, что будет сегодня сжигать не одна и это вызывает в ней первобытный восторг. Они разные. Потому Кайе даже не верится, когда, проснувшись от тяжёлого болезненного сна, она первым делом чувствует на лице осторожные касания обычно таких нетерпеливых пальцев. Амата касается украдкой, словно боясь ранить, обидеть, сломать, и смотрит до того взволнованно, что даже за ее обычные едкости мстить почти не хочется. Но это только почти. - Неужели заволновалась, зажигалочка? Если ты с предложением проспиртоваться, я немного не в форме, прости уж. Слишком долгая реплика кашлем отзывается в горле. Амата фыркает и укладывается наконец рядом, прямо в уличном, и продолжает осторожно гладить, нашептывая в самый висок, как она лезла сейчас по бакам и подоконникам к Кайе в окно. От бережных, почти исцеляющих касаний Кайа плавится и засыпает наконец легко и спокойно, окутанная чужой, поражающей своей внезапностью нежностью. "Разные" - думает Амата, не понимая, как можно оставаться такой спокойной и уже четвертый час терпеть на приеме всю эту толпу. Амата горячо выдыхает в ухо, притирается носом, ластится, как укрощённое пламя: "Давай уйдем, что ты тут не видела, я тебе столько пресных рож сама покажу, только пошли, впереди целая ночь, а твоим скажем, что ты просто в другом углу танцевала". "Другая" - с мягкой улыбкой думает Кайа, искренне недоумевая, неужели ей неприятно, когда столько глаз устремлено, когда все смотрят и не понимают очевидного. Они же вроде одинаково истосковались по славе, по светским вечерам, по красивой жизни, отчего она сейчас сбегает? Мимолётным движением Кайа сжимает горячую ладонь. " Давай ещё немножко здесь. Выпей ещё, потанцуй рядом, скоро наверняка будет белый танец, посмеемся над тем, что пригласили друг друга, а от злых языков я уж отболтаюсь. Впереди уйма времени, нет ничего страшного в том, чтобы один вечер в году блистать" Амате до боли в ребрах не хочется Кайей делиться. Кайа ещё сама не понимает, до какой степени ей хочется союзом с Аматой красоваться. Габи права от первой до последней буквы, и Амата это понимает. Возможно, Габи права даже в том, что ничего хорошего из этого не выйдет, что Кайа порежется об ее угловатую и неограненную любовь, что ей самой будет недоставать острых ощущений и адреналиновая ломка искорёжит и испоганит это странное нежное чувство. Габи права, они разные и любовь у них тоже разная. И все это не имеет никакого значения в данную конкретную минуту. Потому что вся любовь Аматы существует ради одной только Кайи. Потому что вся Кайина нежность разливается по венам от одного только звона имени Аматы.